Зашей грехи мои. Глава 8

Все оглянулись. Из полумрака улицы к площадке вышел Илья. Сжимая в зубах сигарету, он оглядел компанию и неспешно двинулся к ним.

— Дядь, ты иди куда шёл, мы сами разберёмся. — подал голос здоровяк, наверное, надеясь отпугнуть своей внушительной фигурой.

Но Илья был выше, в хорошей форме, и вправду походя на военного.

— Дядя советует тебе топать домой. — тихо сказал он, заслоняя собой ребят, — По городу возможно маньяк гуляет, а вы тут дурака валяете. Не боитесь? Говорят, он хулиганов очень не любит.

Даже голоса не повысил. Стоял, чуть склонив голову, и смотрел на парней поверх очков. Огонёк сигареты тлел в темноте, освещая снизу его усталое, спокойное, почти равнодушное лицо. Парни переглянулись. Коренастый, сделал полшага назад. Скорее от неуверенности, чем страха.

— Ты вообще кто такой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал.

— Никто, — Илья выпустил дым в сторону, даже не глядя на собеседника. — Прохожий, который советует вам разойтись по домам, пока никто не напоролся на неприятности.

— Школьникам угрожаешь? — чёлкастый дёрнул плечом, пытаясь изобразить браваду, но взгляд его метался от Ильи к Гавриилу, от Гавриила к Люсе, от Люси к темноте за спиной.

— Лишь настоятельно рекомендую, — Илья снова вынул сигарету, выпуская дым, — Как обеспокоенный прохожий, могу сообщить участковому, что школьники бродят по улицам после комендантского часа. А ещё, как неравнодушный прохожий, я могу сообщить участковому о хулиганстве. А ваши друзья, — он покосился на Гавриила и Люсю, — Помогут мне с установлением личностей нападавших. На учёт захотели встать?

Парни переглянулись. Громила хмыкнул. Глаза его сузились, но в них уже не было прежней наглости.

— Пошли, — бросил он своим, не глядя на Илью. — С этими убогими связываться – себя не уважать.

Чёлкастый ещё попытался что-то сказать, открыл рот, но коренастый толкнул его в плечо, и они двинулись прочь, сбившись в кучу, будто стая бродячих собак, которую отогнали от помойки. Нина засеменила следом, даже не оглянувшись. Только плечи её были напряжены, и Люся заметила, как она схватила чёлкастого под локоть. Тот раздражённо дёрнулся, но руку не убрал.

Через несколько мгновений они скрылись за углом. Голоса стихли, только топот ног ещё некоторое время звучал в сыром воздухе, а потом и он растворился в шуме ветра. Тишина вернулась.

Илья выдохнул дым в последний раз и бросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас. Поправил очки привычным жестом, двумя пальцами за дужку. Повернулся к Гавриилу.

— Порядок?

Тот кивнул. По привычке расправил плечи, поднял подбородок, будто ничего и не было. Только руки дрожали. Люся заметила. Коротко, мельком, когда он поправлял воротник плаща, с которого теперь свисала оторванная кнопка.

— Спасибо, — сказал Гавриил, глядя на Илью. Голос звучал тихо, почти виновато. —  Как вы тут оказались?

— Да дурак потому что, — ответил тот, засовывая руки в карманы пальто. — Не нужно было вас отпускать. Только потом уже понял, оставил машину, пошёл за вами, чтобы проводить и точно быть уверенным, что вы до дома дошли. А тут, вижу, у вас в городе проблема не только с маньяками.


— Они просто дураки, — выпалила Люся, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем дрожали колени. — У них языки без костей. Не стоит обращать внимания.

— Может, и дураки, — Илья не стал спорить, но голос прозвучал недовольно, будто он видел таких «дураков» слишком часто, чтобы относиться к ним снисходительно. — Но язык быстро забывается, а руки нет. Не нужно было отвечать им.

— Я и не отвечала, — тихо сказала Люся, хотя внутри всё кипело.

— И правильно сделала, — поддержал Гавриил, туже затягивая пояс на талии, — Слишком злые для своих лет. Говорят о том, чего и сами не понимают. Не слушай. Они хотели спровоцировать на агрессию, только и всего. Нынче это считается чем-то забавным.

Она промолчала, потому что это было правдой. Илья перевёл взгляд на Гавриила. Тот всё ещё стоял, опустив глаза, и пальцы его теребили край плаща. Он казался маленьким, почти хрупким в этот момент, хотя ростом был почти с Илью.

— Ты как? — спросил Илья мягче. — Выглядишь скверно. Твоя первая стычка?

— Нет, — ответил Гавриил, но Люся слышала: врёт. Что-то в его лице изменилось, какая-то тень легла там, где обычно была только светлая улыбка. — Но и впрямь немного расстроен. Люди, у которых всё хорошо в жизни, такими глупостями не занимаются.

— Философ, идём домой, — Илья двинулся вперёд, оглядываясь на ребят. — Выспитесь. Завтра забудется.

— Конечно, — кивнул Гавриил, поднимая глаза, — забудется.

Они прошли вместе ещё метров шестьдесят.  Затем разделились. Гавриил попрощался и пошёл к своему подъезду, тот был в соседнем доме, через двор, за старой липой с обломанной веткой.

Люсю Илья довёл прямо до дверей подъезда. Они прошли по мокрому тротуару, между фонарями, которые моргали усталыми жёлтыми глазами. Ветер стих, туман сгустился ещё сильнее, и город казался вымершим. Ни машин, ни голосов, только где-то далеко, наверное, у вокзала, лаяла собака. Люся смотрела под ноги, стараясь не наступать в лужи, хотя обувь всё равно была мокрой насквозь. Пальто отяжелело от влаги, висело мешком, платок сполз на затылок, и она не поправляла, не было сил.

Уже открыв дверь, Люся обернулась, хотела спросить что-то, но почему-то не стала.

— Спасибо, — только пробормотала она. — Что заступились. И что проводили.

— Не за что, — Илья кивнул, отступая на шаг. — Иди, ложись спать. Сегодня получился тяжёлый день.

— И вы отдохните.

Он кивнул, достал новую сигарету, закурил, и огонёк осветил его лицо. Серое, с тенями под глазами. Люся хотела что-то сказать, чтобы разговор не обрывался так скоро, но не знала что. Спасибо уже сказала. Всё остальное было лишним. Она толкнула дверь подъезда, вошла внутрь. Запах сырости, кошек и жаренного лука ударил в лицо. Лампочка мигнула, будто приветствуя, и Люся еле добрела до квартиры.

На площадке остановилась. Ключи нашлись не сразу. Пальцы дрожали, замок никак не поддавался. Наконец дверь открылась, и девушка шагнула внутрь. Дома было темно и холодно. Она не включала свет, прошла на кухню, зажгла свечу, что стояла на столе в гранёном стакане. Огонёк дрогнул, разгорелся, осветил икону в углу, пучки сушёных трав под потолком, пустую кружку на подоконнике.

Люся села на табурет, положила сумку на колени. Пальцы сами собой нащупали молитвенник, и она сжала его, словно собиралась с кем-то биться. Чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, давно знакомое. Гнев. Обида. Страх. И ещё что-то, чего она боялась назвать. Злорадство? Желание, чтобы этой шпане тоже досталось? Чтобы кто-то их проучил?

— Господи, — прошептала она, — прости меня, грешную. Не дай мне сойти с ума.

Тишина вокруг только больше капала на нервы. Свеча слабо потрескивала, да за стеной глухо зашумели трубы. Сосед сверху включил воду. Люся просидела так долго, не в силах пошевелиться. В голове крутились обрывки: письмо, фотография, лица тех парней, голос Гавриила, такой обречённо-тихий, когда он говорил «спасибо» Илье. Она прижала молитвенник к груди, как щит. Но щит не спасал от того, что уже пробило грудь и жгло сердце.

В дверь постучали.

Резко, отчётливо, три удара. Люся вздрогнула, чуть не выронив книгу. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и застыло там холодным комком.

— Кто там? — спросила она, и голос прозвучал хрипло, чуждо.

— Это я, — донеслось из-за двери. — Открой, пожалуйста.