Хранители порога. Глава 20

Как только следующим утром Вика спустилась на кухню, её встретил запах пригоревшей овсянки и злое, шипящее ворчание. Солнечный свет из окна заливал стол, но атмосфера была далека от уютной. Тётя Люба стояла у плиты, сгорбившись, и нервно помешивала кашу, а в свободной руке держала стопку вчерашних альбомов.

— Раскидали здесь, а мне убирай! — прошипела она, даже не оборачиваясь. — Безобразие. Совсем о других не думают.

Увидев застывшую в дверях Вику, тётя с грохотом бросила тяжёлые альбомы на стол, так что подпрыгнула сахарница, и строго, в упор взглянула на племянницу. В её глазах плескалось что-то тёмное и чужое.

— Прости, пожалуйста, — Вика почувствовала, как к щекам приливает горячая краска стыда. — Я не специально. Совсем забыла их убрать вчера… засиделась допоздна. Сейчас я всё уберу, честное слово.

Тётя ничего не ответила. Она молча, с каменным лицом наблюдала за тем, как Вика торопливо собирает рассыпавшиеся по столу альбомы и несёт их к лестнице. В воздухе повисло густое, липкое напряжение, от которого звенело в ушах.

Вика решила не подниматься на чердак. Вместо этого она занесла альбомы в свою комнату, аккуратно сложила их на полку в шкафу, решив про себя, что ещё не раз будет к ним возвращаться. Слишком много вопросов они поставили, чтобы пылиться в темноте.

Когда она вернулась на кухню, там уже сидела проснувшаяся мама. Она пила кофе мелкими, нервными глотками и с опаской поглядывала на сестру, которая, демонстративно отвернувшись к плите, с каким-то остервенением мешала кашу.

— Она сегодня не в духе? — прошептала Вика, наклонившись к самому маминому уху и кивнув в сторону тёти.

— Не обращай внимания, — так же чуть слышно ответила мама и мягко пододвинула к ней блюдо с бутербродами.

Вика налила себе кофе и принялась за завтрак, стараясь жевать как можно тише, чтобы не потревожить грозовую тучу, нависшую над плитой. Тётя Люба, шумно плюхнув себе в тарелку серой, вязкой овсянки, демонстративно уселась на дальний край стола и бросила полный презрения взгляд на их бутерброды.

— Совсем отвыкли от нормальной еды в своей Америке, — процедила она сквозь зубы, и каждое слово сочилось ядом. — Один фастфуд жрёте. Чем вам каша не угодила? Слишком хороши стали для простой еды?

— Очень нравится каша, тётя Люба, — тихо и примирительно сказала Вика. — Просто сейчас не очень хочется.

Она отложила недоеденный бутерброд обратно на тарелку. Аппетит пропал начисто, сменившись тошнотворным комком в горле.

— Избалованные стали, конечно. Куда уж нам, провинциальным, до вас, иностранцев, — продолжала тётя, закипая всё сильнее. Её голос набирал громкость и звенел, как натянутая струна. Она с грохотом отодвинула от себя тарелку и бросила злобный, полный ненависти взгляд на сестру. — Благо ещё родной язык не забыли! И на том спасибо!

— Люба, успокойся, пожалуйста, — мама говорила ровно, но побелевшие пальцы, сжавшие чашку, выдавали её волнение. — Чего ты завелась на ровном месте?

И тогда тётя резко, неестественно дёрнувшись, вскочила на ноги и со всей дури ударила кулаком по столу. Грохот разнёсся по кухне, посуда жалобно задребезжала, чашка с кофе подпрыгнула, расплескав тёмную жидкость на скатерть. Где-то в коридоре испуганно заскулил и заскрёб когтями по полу Рэм, не понимая, что происходит с его хозяйкой.

Вика и мама вздрогнули синхронно, как от удара током.

— Вы приехали, чтобы выжить меня из этого дома! — закричала тётя Люба, и крик этот больше походил на вой. Её лицо исказилось гримасой ярости. — Думаете, я не понимаю?! Хотите отобрать у меня всё, что у меня есть!

— Что ты такое говоришь? — мама прижала ладонь к груди, и в её расширенных глазах читался самый настоящий шок. — Как ты можешь так думать? Люба, опомнись!

Вика не могла вымолвить ни слова. Она лишь поражённо смотрела на тётю и не узнавала её. Перед ней стоял совершенно чужой, незнакомый человек с перекошенным от злобы лицом и безумными, горящими глазами.

И вдруг всё прекратилось. Так же резко, как началось.

Тётя Люба схватилась за голову, сделала глубокий, судорожный вздох, будто вынырнув из глубины на поверхность, и недоумённо уставилась на свою покрасневшую, дрожащую руку. Моргнула. Ещё раз. Затем перевела растерянный, ничего не понимающий взгляд на маму, на Вику — и обратно на руку.

— Я… я не знаю, что это на меня нашло, — произнесла она чуть хриплым, сдавленным голосом. Вся краска схлынула с её лица. — Я так не думаю. Я совсем не это хотела сказать… и вообще… Простите меня. Не берите в голову, прошу вас. Должно быть, магнитные бури так подействовали. Или давление.

Она ссутулилась, сразу став меньше ростом и какой-то жалкой, и, шаркая по старому паркету, медленно направилась к лестнице.

Вика переглянулась с мамой. В их взглядах читалось одно и то же: страх. Немой, липкий страх.

— Я помогу ей измерить давление, — сказала мама, поднимаясь из-за стола. Голос её всё ещё дрожал. — А ты беги в школу, а то опоздаешь.

Вика послушно встала и, бросив взгляд на настенные часы, поспешно ринулась в коридор — одеваться и складывать учебники. Но в ушах всё ещё стоял грозный, нечеловеческий крик тёти Любы. И этот её растерянный, затуманенный взгляд после вспышки.

Точно такой же, какой был у мужчины с бургерами в «Сиесте». Точно такой же, какой был у парня на мосту. Точно такой же, какой был у убийцы, опустившего пистолет.

«Что же с нами со всеми происходит?» — пронеслось у нее в голове.