Две встречи

Когда наступало лето, когда приходило тепло, Николай Кредрецкий предпочитал покупать овощи и фрукты на рынке. Оттуда они казались ему намного приятнее и вкуснее. Размышляя об этом более скрупулёзно, почти в глубокой задумчивости, во время трапез у окна с видом на абрикосовое дерево, он думал, что на рынке, пожалуй, только и осталась настоящая еда, а в привычных огромных сетевых магазинах ничего живого более и не водится.
Он всегда был рад той поре, когда мог питаться с рынка, когда все витаминные соки так и лились в него каждый день, наполняя силой, молодостью и самой жизнью.
Сегодня было третье июня. Дождавшись, когда ливни первого и второго июня минуют, Кредрецкий отправился на рынок. Он был верным человеком, всегда покупал у одних и тех же людей. В голове у него была нарисована даже последовательность покупок: сначала он покупал картофель, морковь, капусту и зелень у одного, свежее подсолнечное масло у другого, а сезонные фрукты, оставляя напоследок, шёл покупать у Татьяны, у полноватой, краснощёкой средних лет женщины. За все семь лет, что он посвятил ей, если можно так выразиться, Кредрецкий так и не узнал, каковы были её фамилия и отчество, зато прекрасно знал, что у неё есть муж, знал, сколько у неё детей, какой посудой она пользуется, какие подарки получает на праздники. Он отлично знал эти и многие другие подробности, которые, в сущности, ничего не стоят, без которых отлично живётся.
Погода была жаркой. Солнце жарило.
Потный и уставший, Николай подошёл к Татьяне, которая никуда не делась и в этом году. Увидев его, она просияла. Татьяна улыбнулась, показав мелкие кремовые зубы. Николай сразу подметил, что одного верхнего бокового не хватало.
– Здравствуйте, – поздоровался Кредрецкий. – Рад видеть Вас в этом году. Рад, что Вы на месте.
– Это я как рада, что Вы пришли. Не расплавились?
Кредрецкий поправил кепку и ответил:
– Стараюсь держаться. Положите всего по чуть-чуть?!
Ничего не сказав на это, она принялась не торопясь накидывать киви в пакет.
– Есть новости? – привычно спросил Кредрецкий.
– У меня внук появился, – объявила Татьяна. Глаза её залились блеском. – Я так счастлива.
– О, представляю. Как назвали?
– Ваней.
– Чудесно. Может быть, что-нибудь ещё?
Он всё ждал, когда же она расскажет про зуб.
– Муж ногу сломал зимой. Но сейчас, тьфу-тьфу, всё хорошо. Спасибо Богу.
– Передавайте ему привет.
Кредрецкий стоял перед Татьяной, разговаривал с ней и всё время посматривал по сторонам. Людей было много. Но ему казалось, что большинство лишь смотрит, а не покупает, и он хотел прокричать людям: "Да берите же, берите, не стесняйтесь, сезон быстро пройдёт, накладывайте в свои сумки овощи..." А потом внезапно вспоминал, что денег у людей сейчас не так уж и много. Не все могут закупаться так легко, как он. В эти моменты ему делалось стыдно. Он начинал искать того, перед кем мог бы извиниться. Обычно всё заканчивалось ничем, но сейчас он неожиданно, повернув голову налево, увидел девушку. Она была низенькая, худенькая, с милыми чертами лица, с русыми волосами. Она стояла в белом платье и босоножках.
– А ещё недавно мне вырвали зуб... – начала рассказывать Татьяна о том самом, чего ждал Николай, но ему это было уже неинтересно.
– Да-да, зуб, говорите? Как печально... – не переставая смотреть на девушку, говорил Кредрецкий. – Очень это всё грустно. Очень.
– Не молодеем, чего уж тут.
И Татьяна, втянувшись, принялась перечислять новости из жизни, всё то, что накопилось почти за целый год, но Кредрецкий полностью отстранился от неё и её рассказов. Сейчас его интересовала лишь девушка. Он смотрел на неё и думал: "Я где-то её видел. Я её точно знаю. Боже, она такая приятная, она как мягкая игрушка. Ну где же я её видел? Может быть, мне это лишь кажется? Нет, не кажется. Я её точно знаю. Её личико мне так знакомо. Почему я его не помню?"
Он хотел было подойти к ней, но испугался.
"А что, если я её спугну? Что ты ей скажешь? – продолжал думать Николай. – Ну действительно, что ты ей скажешь? Не будешь же ты стоять идиотом перед ней, правильно? Надо что-то сказать? А лучше, если ты вспомнишь, откуда её знаешь. Ну же, вспоминай, дурак. Она же сейчас уйдёт. И что ты будешь делать? Бежать за ней? Это будет ещё более нелепо! Она точно подумает, что ты дурачок. Ты должен вспомнить, откуда её знаешь! Коля, чёрт тебя, ну вспоминай! Как же не вовремя тебя подвела память!"
Он смотрел на неё почти с восхищением. Вновь поправляя кепку, Кредрецкий облизнул губы, во рту у него пересохло. Он достал из пакета бутылку воды и отпил. Вода была спёртой, слишком тёплой, потому глоток не принёс облегчения.
Глядя на девушку, которая уже расплачивалась с торговцем, Николай воображал, как бы было прекрасно танцевать с ней на какой-нибудь дискотеке в детском лагере. Им по четырнадцать лет, вокруг много веселья, шума, беззаботности, никакого контроля. Вот он обнимает её, держит за талию, и кажется, что больше ничего ему не надо, вся жизнь такая сладкая, такая прекрасная. Они двигаются в такт музыке, оба молчат, чувствуют дыхание друг друга, обоим хочется остановить этот миг, чтобы лучше его запомнить, чтобы потом лежать в кровати, когда останутся разлучёнными и одинокими, и ещё долго не спать, вспоминая обо всём... Но они пока танцуют, он всё ещё держит её за талию, она в этом же белом платьице, её фигура такая приятная, такая мягкая. Он испытывает томительный трепет, и ему передаётся её волнение. Она тоже находится в плену у чувств. Ей хочется, чтобы он обнимал её крепче, чтобы не отпускал. А лучше бы он её поцеловал. Да, она думает об этом, он это видит, представляет. Её взгляд опущен в землю, и это делает её ещё более прекрасной. Она такая нежная, такая скромная, такая недоступная, тем притягивает к себе сильнее. Она невероятная!
– Апельсины тоже положить? – прямо спрашивает Татьяна, растягивая улыбку из зубов с отверстием, для которого Николай уже придумал подходящее слово – "пещерка".
– Да, конечно. Всего кладите, – отмахивается он и сожалеет, что его нагло и почти нахально вырвали из столь сладких грёз.
– Даже не знаю, как Вы всё это унесёте...
Но Николай снова её не слушал. Ему было не до Татьяны. Уже не до неё. Хотя до того он был уверен, что расспросит её обо всём, хорошенько её расспросит и о муже, и о детях, и о...
"Ангел мой, какая же эта девушка чудесная", – продолжил млеть Кредрецкий. Он не понимал, что давит на него сильнее: её красота или полуденное солнце.
Николай стоял и не отнимал от неё взгляда. Он был у неё на поводке. Он был зависим от неё, хотя кем она ему была? Они совершенно не знают друг друга.
"Нет, я её знаю. Я точно её знаю. Вспоминай же, ну! Возможно, вы учились вместе? Нет. Он всех помнит. Среди них нет её. Если бы она была его одноклассницей, он бы её запомнил... Может быть, она жила в соседнем доме в детстве? Нет. Ну что тогда? Вуз? Нет! Нет! Работа? Клиентка? Нет! Он бы запомнил. Подруга бывшей девушки? Нет же, точно нет! Кто же она? Кто же?"
Он готов был кричать от отчаяния. Кредрецкий страдал от мучительного желания вспомнить, кто же она такая. Ему виделось, что проще подойти и спросить, так и сказать:
– Знаете, мне кажется, мы знакомы.
– Да? Мне тоже так кажется... Вы тот самый...
И тут она скажет, откуда они знают друг друга. Тут она его спасёт. И всё будет чудесно, они вместе выйдут с рынка, он возьмёт её контакты, они встретятся...
Кредрецкий вновь пал от меча мечтаний, и эта смерть была настолько сладкой, что было больно от того, что можно умереть ею лишь раз.
– Николай, я Вам всё положила, как просили. Всего.
Он резко обернулся к Татьяне, и его лицо стало грубым, нервным. Он ненавидел её сейчас за то, что она второй раз так просто и неуклюже вырывает его из воображения. Казалось, он сейчас сорвётся на ней, наговорит скверных вещей, после чего больше никогда не сможет прийти сюда и что-то купить.
– Что-то не так? – видя в нём перемену, Татьяна оторопела.
Кредрецкий испытал неловкость за свои дерзкие эмоции. Они были импульсивны. Эта добрая женщина не заслуживала подобного к себе обращения. Он быстро исправился, заулыбался и сказал:
– Нет, всё великолепно, простите! А положите мне ещё всего по второму кругу. Я забыл, что меня человек попросил и ему купить...
Татьяна улыбнулась, будто ничего не случилось, и вернулась к своим историям, которые и сейчас проходили мимо Николая.
Он повернул голову влево, надеясь увидеть девушку, но вдруг её не оказалось. Потеряв из её виду, он забеспокоился, его лицо стало растерянным. Кредрецкий повернулся в ту сторону, где видел девушку, всем телом, стал вытягивать шею, вставая на носки, смотреть по сторонам, и его сердце успокоилось, когда он её вновь вырвал из толпы, мешавшей ему смотреть на неё, на его любовь, хоть он и не любил её, на это произведение искусства, хоть и не владел им. Она стояла теперь у другого торговца, покупая уже что-то и у него. Сейчас она стояла дальше от Кредрецкого, и это маленькое открытие сделало ему больно.
"Почему она отдаляется от меня? Что я ей сделал?" – спросил он себя.
И тут же внутренний голос ему ответил: "Ты не вспомнил её. Даже её имени! Как ты вообще можешь говорить о заинтересованности к ней, когда не в состоянии вспомнить, как её зовут, а? Хотя бы деталь из её жизни припомни! Какой-нибудь незатейливый факт! Нет? А-а-а-а, ну а что ты тогда хотел? Ты её потеряешь! Будь уверен!"
Он паниковал.
"Нет, я её вспомню. Не может быть такого, чтобы я не помнил, кто она такая. Я обязан вспомнить, я точно её знаю..."
Тягостные раздумья, нелепо перемешанные с фантазиями, чем-то напоминавшими детские, длились ещё минут десять. После случилось так, что девушка повернула голову в его сторону, и она заметила его. Её взгляд остановился на нём. Внутри Николая всё перевернулось. Он был готов взорваться от счастья!
"Она заметила меня! Она заметила! И она сейчас меня спасёт! Она скажет, откуда меня знает. Сейчас она подойдёт ко мне, и всё будет прекрасно. Она изменит мою жизнь, это лето станет незабываемым!" – ликовал Кредрецкий.
Однако девушка отняла от него взгляд и больше на него не смотрела. Николай хотел было сорваться, подбежать к ней, но его что-то остановило: может, он опасался отказа? Может, он всё страшился испугать её? Может, он будет смешным, если так сразу ворвётся в её жизнь?
В любом случае то была трусость. И он, как и прежде, устыдился самого себя.
Он ослаб.
"Нет, я её не помню. И не вспомню. Эти попытки тщетны, ничтожны. Они так же слабы, как и я сам. Почему ты такой? Забудь про неё".
Он повернулся к Татьяне, которая всё улыбалась, протягивая ему пакеты с фруктами.
– Не тяжело будет? – заботливо спросила Татьяна, взяв у него деньги. Она ясно глядела ему в глаза.
Кредрецкий силился отвечать ей тем же, но его глаза изменяли ему, потому что постоянно сползали к месту, где должен был быть зуб.
"Возвращайся в свою пещеру, Коль. Там тебе самое место. Там тебе место", – говорил в нём голос отчаяния, голос поражения.
– Как-нибудь справлюсь, – вяло ответил он и пошёл к выходу.

Когда девушка взглянула на Кредрецкого, она сразу его узнала. Они оба играли во французском театре, когда были ещё детьми. Она забыла, кого именно они играли, забыла тот спектакль, но она отчётливо помнила, как он сам ей нравился, как она тянулась к нему, а он не обращал на неё никакого внимания. За всё время, что они играли в театре, у неё родилась в маленьком и чистом сердце огромная тяга к нему. Чуть позже, конечно, ей стало понятно, что всё невзаимно. Она страдала по нему, она любила его, пусть наивной любовью, неокрепшей, той самой, детской, но это были подлинные чувства. Жаль, что они так и не подружились, что это всё умерло в самом начале. Сейчас ей стало грустно от воспоминания об этом. В ней пронеслась мысль о том, чтобы подойти к нему, но она не забыла даже спустя столько лет, как ему было тогда на неё всё равно, и ей не хотелось, чтобы хотя бы часть тех чувств повторилась, обрела новую жизнь. И она решила, что не подойдёт. Пусть всё так и останется. Значит, не суждено.

Как ни странно, Кредрецкий позабыл о девушке с рынка к следующему дню. И как будто в наказание за это судьба послала ему встречу, которая оказалась для него куда чудовищнее первой.
Через три дня после случившегося на рынке, если вообще это можно считать за нечто случившееся, Кредрецкий возвращался после работы домой, но по пути он заглянул в магазин, чтобы купить хлеб и воду. Выходя из магазина, он был уставшим, но довольным жизнью. Он был спокоен уже ровно как год.
Он прошёл парковку, спустился к остановке и увидел, как ему навстречу идёт она. Да, это была она. Это была его бывшая девушка.
Она его тоже сразу узнала. Оба они замедлили шаг, чтобы понять, как поступить: пройти мимо, ничего не сказав, или же остановиться и поговорить.
Предпочтительнее было бы сделать первое, но формально они мирно разошлись, хоть и остались при своих мнениях. А раз всё прошло вроде как мирно, то и оснований для грубого игнорирования друг друга и не было.
Когда оказались рядом друг с другом, они остановились. У них завязался неудачный разговор.
– Не думал, что ты в городе... – протянул Кредрецкий.
– С чего мне надо было уезжать? – холодно ответила она ему.
– Возможно, тебе было плохо после расставания, и я подумал, что ты могла...
– Ты думаешь, что из-за страдания по тебе я бы уехала куда-то? С чего вдруг?
Николай замялся.
– Чтобы не видеть меня.
Девушка рассмеялась.
– Ты что, настолько огромный и вездесущий, чтобы я вечно натыкалась на тебя? Ты совсем сбрендил за тот год, что мы не вместе? Видимо, тебя наш разрыв ничему не научил.
Слова его задели, и он ответил:
– А ты многому научилась, смотрю. Проколола нос, покрасила волосы... – Он замолчал, взглянул на её шею и продолжил: – Даже набила татуировку.
– Дорогой, ты бы знал, что я сделала там, под трусиками, ты бы ахнул и всё отдал, чтобы снова быть со мной, чтобы оказаться рядом со мной, чтобы быть рядом с ней, – сказала она и с чувством уверенности в себе, близким к высокомерию, на него посмотрела.
То, что она ему сказала, вызвало в нём волну возбуждения. Она маршем военных сапог прошлась по телу, однако ему всё же удалось не подать виду, что его приятно примяли и взволновали её слова. Напротив, он огрубел и нахмурился.
– Впрочем, ты тоже время не терял, – продолжала девушка, – смотрю, ты начал ходить в брюках-мешках. У тебя что, варикоз вылез на ногах? Куда делись твои приталенные джинсы?
– В них свободнее, легче.
– А! Значит, так, да? Со мной тесно было? Так ты себя ощущал? Вот уж признание. При расставании ты об этом не говорил.
– Да нет, это я в целом... Просто свободнее, просто легче. Это с тобой не связано. Да и это всего лишь одежда. А вот ты... Что тебя надоумило проколоть нос, Тань?
Девушка начала злиться.
–Тебе вообще какое дело, а? Сопляк! Ты такой же и остался. Вечно копаешься в деталях, нудишь, нудишь... Тебе самому от себя не тошно?
Николай начал нервничать. Она была не похожа на ту девушку, которую он знал. Она всегда была кроткой, нежной, мягкой, такой... такой... милой, такой... спокойной... такой...
– Ты хотел, чтобы я была удобной, всегда. Вечно тебе всё было не так, всё не это. Вспоминаешь? А? Я рада, что избавилась от тебя, от того, что ты делал со мной, ясно? – не унималась Таня. – Я пережила тот ужас. И я так счастлива, что не вернусь в него.
Она хотела было двинуться вперёд, но он схватил её за руку, пытаясь остановить. Таня сразу же ударила его по лицу. Николай не ожидал от неё и этого. Она всегда была тихой, уравновешенной. Та девушка, которую он знал, никогда бы не кинулась на него. Даже когда они расходились, она пребывала, как ему казалось, в мире с собой. Он помнил её взгляд: грусть и глубокая осознанность. Сейчас же перед ним дикая кошка, готовая растерзать за любую неудобную мелочь.
– Я могу добавить! Добавить? – говорила Таня, хищно глядя на Кредрецкого.
– Как ты переменилась...
После его слов Таня перешла не просто к оскорблениям, но к тяжёлому мату. И последнее его испугало.
Когда были вместе, они пообещали друг другу, что никогда не поднимут друг на друга руки, никогда не нападут друг на друга с оскорблениями, никогда не будут материться в присутствии друг друга. Они как будто хотели выстроить чистые отношения. Чистые во всех смыслах.
– Что же с тобой сейчас? Что стало с тобой? – оторопело смотрел на Таню Кредрецкий. – Во что ты превратилась?
– Я стала свободным человеком, милый. Но не тебе мне указывать, что я делаю что-то не так. Время не то, ты это осознаёшь? Нет, не осознаёшь. По глазам вижу, что не осознаёшь. Как я вообще могла быть с тобой? Посмотри на себя. Ты жалкий и забитый ребёнок. – И она опять принялась за мат. Она его использовала чуть ли не через слово, и Кредрецкий кривил лицо, настолько её речь была ему противна. – Что такое? Не нравится? А что такое? – Она приблизилась к нему, пристально уставилась в глаза и чётко произнесла: – Ты меня обижал, ты меня ни во что не ставил, ты меня презирал!
– Я?
– Не я же, дубина! Ты! Ты! Слышишь, ты! Ты лишь делал вид, что я чего-то стою для тебя. Ты никогда меня не защищал, не оберегал! Я всё тащила на себе! Потому странно слышать от тебя какое-то недовольство! Это закономерно, что тебя будут ненавидеть после издевательств, после неуважения, после пренебрежения! Я хотела спокойно и мирно сейчас что-то обсудить, чтобы никому из нас не было неловко, раз так вышло, что мы встретились, но ты первый начал, ты виноват сейчас во всём этом.
– Я?
Таня увела взгляд в сторону, глаза её готовы были закатиться, она вздохнула и ответила:
– Единственное, что раньше меня ещё удерживало рядом с тобой, так это твой ум. Но ты потерял и его. Теперь ты не только слабак, но ещё и тупой.
Она кинула ему на прощание ещё нескольких матерных словосочетаний, и его передёрнуло, как если бы он голым нырнул в озеро из дождевых червей.
Николай Кредрецкий не смотрел ей вслед. Он развернулся и быстрым шагом пошёл домой.

Всё закончилось. Теперь они опять долго не увидятся. Наверное, год у них в запасе точно есть. Может быть, после сегодняшней встречи кто-то из них всё же уедет из города. А возможно, что и оба. Возможно, что они попадут в один и тот же. Тогда, возможно, они могут встретиться в новом городе...
Николай Кредрецкий не мог найти места в квартире, потому вечно ходил по комнате. Его грызло волнение. Он не соглашался со всем тем, что она наговорила ему. Это всё было бредом, чушью! Она просто в обиде на него за то, что разлюбила его! Ей надо было найти виновного во всей их трагедии. Не будет же она винить себя, да? Конечно! Конечно она обвинит его! Вот она и злилась, даже спустя год!
Вот так просто он себе это всё объяснил.
– Что тогда меня так беспокоит? Почему я не могу успокоиться? – произнёс он вслух, поднял руки и посмотрел на них. – Трясутся... – прошептал он.
Солнце садилось. В комнате темнело.
Кредрецкий лёг на кровать, рассчитывая, что сейчас легче будет прийти в себя. Он ждал, когда остатки света умрут в комнате, когда придёт полная темнота.
Он лежал на боку в одних трусах, скрестив руки на груди. Он молчал, взгляд его был хмур и тяжёл.
Вдруг он услышал странный шорох, донёсшийся откуда-то сверху. Он поднял голову, и увидел, как по потолку с коридора медленно перебирается нечто среднее между жуком и тараканом. Это существо было размером с огромную вазу. Оно было плотным, чёрно-коричневым, с пухлым брюшком, словно измазанным тягучим маслом, с длинными лапками и усиками. У него выпячивались глазки, как резиновые мячики-попрыгунчики, которые, кажется, были залиты непонятной мерзкой мутной жидкостью. Эти глазки были безжизненными, они ничего не выражали, кроме голода. Но до чего было голодно это существо?
Кредрецкому стало страшно. Сердце забилось. Страх парализовал его.
Он перевернулся на спину, вытянул руки вдоль тела и задрожал. Тараканожук дополз до середины комнаты и замер у люстры. Николай внимательно следил за существом и тихо молил:
– Прошу, уйди. Что тебе надо? Эта была лишь случайная встреча. Случайная. Я тебе ничего не сделал. Уйди от меня. Во что ты превратилась?
Пока он бормотал, существо застыло, дёргало усиками и словно слушало его, а потом, когда он замолчал, оно, быстро перебирая лапками, двинулось к нему и застыло над ним, над его головой.
– Пожалуйста, не падай на меня. Я сделаю всё, только не надо, не падай на меня. Я готов на всё. Послушай, честно, я со всем соглашусь. Я на всё согласен. На всё. Я был неправ.
Существо замерло. Только его усики медленно ходили в разные стороны, плавая в воздухе, как бы говоря: "Я думаю, что с тобой делать. Сейчас. Сейчас. Я думаю. Думаю, мой дорогой".
Николай Кредрецкий зажмурил глаза и опять тихо взмолился:
– Пожалуйста, прошу, пожалуйста, нет, не надо. Только не падай.
И от страха он пустил себе в трусы лёгкую струйку мочи. Чтобы не обмочить себя полностью, Николай напрягся, чем сумел сдержать напор.
– Прошу, не надо, не надо. Не падай на меня. Уходи отсюда.
Николай Кредрецкий пинал свою память, чтобы вспомнить, чего боялась Таня, чего она не могла перенести, но вся его былая эмпатия, если таковая и была, вся его память куда-то исчезла, он ничего не мог припомнить. Он не знал, чем может её напугать, что может ей противопоставить. Он чувствовал, что бессилен перед ней, он для неё никто, он полное ничтожество. И Николай начал верить в это сам.
Кредрецкий послушно произнёс:
– Я ничего не могу с этим поделать, с тем, что я трус. Я очень боюсь. Пощади меня и не падай. Не падай, пожалуйста.
Существо всё висело над его головой, а он всё смотрел на него жалобным взглядом.
– Пожалуйста, не надо этого делать. Просто оставь меня в покое.
Николай Кредрецкий замолчал и всё внимательно следил за тараканожуком, за его усиками. В напряжении прошла минута, и он даже смог успокоиться, сердце его вернуло ровный ритм, и в нём возрадовалась надежда, что существо уползёт. Но вдруг глубокий страх овладел Николаем. Сердце опять сильно и часто забилось. Возможно, то была интуиция, которая подсказала, что ничего ему не поможет, он обречён. Так и случилось.
Вдруг огромный тараканожук перестал держаться за потолок и упал на его голову. Панический страх надавил Кредрецкому на живот, и струя мочи, ничем не сдерживаемая, стрельнула и свободно потекла в трусы, а затем на кровать.
От будущей вони будет трудно избавиться.