Он, она и Микеланджело

— Ух ты! — она восхищённо задрала голову вверх. — Офигеть!
Что ни говори, а Сикстинская капелла поражает каждого вошедшего сюда в первый раз. Творение рук человеческих, освящённое Богом, и вправду прекрасно.
— Signora, per favore, faccia silenzio! — возмущённо обернулась стоящая впереди пожилая монашка и озабоченно перекрестилась. Населяющие храмы всего мира старушки везде одинаковы, и здесь не важно, Россия это или Италия. Они абсолютно убеждены, что это их вотчина, а остальные оказались здесь по какому-то недоразумению и просто мешают их пребыванию с Господом. Хотя, может, это просто фанаты апостола Петра. Помните, в Евангелии от Матфея: «И дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах». Так что ключницы всего мира непрестанно бдят, пропуская нас в храмы на земле. Сначала дресс-код. Одним взглядом оценят длину юбки, цвет трусов, наличие головного убора. Потом обшипят, дадут ЦУ, посмотрят как на биоотходы в унитазе, чтобы почувствовала себя божьим недоразумением и больше никогда здесь не появлялась.
Впрочем, не на ту напали.
— Si, grazie! — сказала она радостно, так как кроме этого по-итальянски ничего не знала, и стала протискиваться вперёд. Без комплексов. Хотя что вы слышали о молодёжных комплексах? Они существуют в природе?
— Вас попросили не разговаривать громко, — услышала она над ухом по-русски и, удивившись, обернулась. Рядом с ней стоял худощавый мужчина под шестьдесят в белом льняном костюме, нежно-голубой рубашке с расстёгнутым воротом и коричневых туфлях. Загорелое лицо оживляли внимательные серо-голубые глаза. Роскошная когда-то шевелюра была практически белой, как и небольшая, коротко стриженная бородка, схожая с двухнедельной щетиной. Он доброжелательно улыбнулся и прошептал:
— Кроме этих душещипательных призывов, каждые пятнадцать минут по мегафону на разных языках будут призывать к этому. Такие вот развлечения!
Он пожал плечами.
— Вы русский? — вопросительно посмотрела на него она.
— Вы экстрасенс! — сделал он испуганное лицо. — Да, русский и уже шестьдесят три года.
— Тогда будете моим русскоговорящим гидом, — она улыбнулась. — Согласны?
— Ну, это было бы несколько самонадеянно, — хмыкнул он в ответ. — Мои знания фрагментарны и коротки.
— Ничего, краткость — сестра таланта, — произнесла она хладнокровно и смахнула невидимую пылинку с его пиджака. — Дерзайте, маэстро! Родина вас не забудет.
— Так, с чего начать? — он задумался. — Ну, Сикстинская капелла — это прежде всего бывшая домовая церковь Ватикана, построенная в пятнадцатом веке архитектором Джордже де Дольчи по заказу папы Сикста Четвёртого. Сооружена на месте, где до неё существовала Cappella Maggiore — «Большая капелла», где собирался папский двор. Бедный папа тогда был между двух огней. С одной стороны — настырная семья Медичи из Флоренции, с другой — султан Мехмед Второй со своим войском, так что укреплённая цитадель явно не мешала. Первый камень был заложен, так уж совпало, в год рождения Микеланджело — в 1475 году, а в 1481 году строительство было закончено.
Он помолчал.
— Главный зал капеллы — точная копия Храма Соломона в Иерусалиме, разрушенного римлянами в 70 году нашей эры. Как утверждает Библия, — он сделал паузу и торжественно произнёс, — «храм, который построил царь Соломон, был шестьдесят локтей в длину, двадцать локтей в ширину и тридцать локтей в высоту», что примерно и соответствует размерам главного зала капеллы — сорок на тринадцать на двадцать метров.
— Ух ты, — восхитилась она. — Вот это я понимаю тонкий намёк!
— Ну, brand story всегда была в почёте, — ответил он. — И не важно, что это: пиво, джинсы или храм. Потом было необходимо покрыть стены фресками, и здесь папа приобщил художников из других городов. Вы увидите работы таких мастеров, как Сандро Боттичелли, Козимо Росселли, Пьетро Перуджино и Доменико Гирландайо. Из этих ранних работ в Сикстинской капелле до сих пор сохранились ложные портьеры, сюжеты из истории Моисея на южных и входных стенах и жизнь Христа на северных и других входных, а выше — по кругу по всей капелле — портреты Пап.
— А Микеланджело? — она нахмурила лоб.
— Сейчас дойдём и до вашего любимого Микеланджело, — он улыбнулся. — Сначала потолок капеллы был довольно простым — голубое небо с золотыми звездами. Это была работа художника Пьерматтео д'Амелии. Ничего, впрочем, зазорного в этом не было. Так было тогда принято. Машины тоже сначала были только чёрными.
— А, знаю, — она просияла. — «Автомобиль может быть любого цвета, если этот цвет — чёрный». Ваш Генри Форд.
— Точно. Хотя это и не совсем так. У Форда были разноцветные автомобили, но в 1914 году его конвейерное производство вышло на эпический уровень. Он выпускал машин больше, чем остальные производители во всём мире. Число автомобилей и скорость производства позволяли демпинговать и этим давить конкурентов, увеличивая при этом выпуск своих машин. Он выяснил, что быстрее всего сохнет чёрная краска и она не так критична к количеству слоёв в плане видимости разводов. И он перешёл на только чёрные!
— Здорово! — она чуть было не захлопала в ладоши. — А что с потолком?
— В 1504 году начались строительные работы возле часовни. Это привело к появлению больших трещин в потолке капеллы. Хотя они и были заделаны, проведены стяжки вверху и под полом, но это всё равно нарушило геометрию картины звёздного потолка д'Амелии. Папа Юлий Второй, племянник Сикста Четвёртого, решил нанять нового художника, чтобы перекрасить потолок, и его выбор пал на Микеланджело Буонарроти.
Посмотрев на неё, он хитро улыбнулся:
— Говорят, Юлий не сам дошёл до этой мысли и ему в этом очень помог конкурент Микеланджело — скульптор Браманте. Тот самый, который отобрал у него заказ на скульптурное оформление гробницы Юлия. Впрочем, возможно, что обошлось и без помощи Браманте — Юлию явно доставляло удовольствие ставить перед строптивым молодым мастером неудобные задачи, и он уже имел такой опыт, когда заказал Микеланджело свою бронзовую конную статую; опыта бронзового литья у скульптора тогда не было.
Вот и сейчас. Микеланджело считал себя исключительно скульптором, и когда Папа поручил ему расписать потолок Сикстинской капеллы, он категорически настаивал, что у него нет таланта художника, но отказать просьбе Папы не смог. И несмотря на все сомнения по поводу своих способностей, Микеланджело справился с этой работой превосходно. Кстати, первоначально он должен был нарисовать двенадцать апостолов, но убедил Папу позволить ему сделать что-то гораздо более грандиозное. В итоге он расписал весь потолок, а также другие сегменты стен часовни.
Через четверть века Микеланджело вновь вернулся в Сикстинскую капеллу для росписи алтарной стены. Фреска «Страшный суд» создавалась по заказу нового папы — Павла Третьего.
— Вот и верь — нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — она улыбнулась.
— Да нет, — он вздохнул. — Это был уже другой Микеланджело. С грузом прожитой жизни за плечами, признанный мастер. Согласитесь, молодому Микеланджело было слишком рано писать «Страшный суд». Всему своё время.
— Возможно, вы правы, — согласилась она. — Чтобы покаяться, надо согрешить.
И лукаво улыбнулась ему.
— А вот делать из Микеланджело лапочку я бы не стал, — продолжил он. — Да, он был гением, но с тем ещё характером. Нарциссизма, беспардонности и непорядочности у него тоже хватало. Когда пришла пора переносить рисунки с картона на потолок, он, прекрасно понимая, что опыта росписи фресок у него не хватает, вызвал пять своих друзей-художников из Флоренции, чтобы они показали ему нюансы работы с фресковой живописью. Получив необходимые знания по технике фрески, он без объяснения причин вынудил помощников оставить работу и покинуть Рим, заявив, что как работать знает только он сам и в их помощи не нуждается.
Впрочем, навыков, полученных от выгнанных художников, скульптору Микеланджело не хватило — римская известь для верхнего слоя штукатурки отличалась от флорентийской, и начатые фрески принялись стремительно плесневеть. Фрески писались ежедневно по мокрой штукатурке, оставшееся выбрасывалось. Что делать с испорченными фресками, никто не знал. Поэтому был срочно возвращён один из изгнанных, посоветовавший добавлять в основу под роспись больше песка. Это решило проблему.
— Фу, как некрасиво, — фыркнула она. — Даже если ты гений, это тебя не извиняет.
— Это жизнь, — он пожал плечами. — Она состоит не из чёрного и белого, а из полутонов. Да, Микеланджело — гений. Всю львиную долю работы он выполнял сам. Многие считают, что он писал лёжа, но это не так: он стоял на лесах, запрокинув голову. Из-за этой неудобной позы Микеланджело и после росписи долгое время был вынужден читать, держа книгу над головой. А когда он писал в той же Сикстинской капелле «Страшный суд», Себастьяно дель Пьомбо, бывший другом скульптора, договорился с папой писать фрески по сухому, чтобы мастеру было легче. Однако Микеланджело категорически отказался от облегчения ему труда и настоял на росписи по мокрой штукатурке. Можно ли назвать его эгоистичным, завистливым, в чём-то непорядочным? Да, вполне. Собратьев по ремеслу он не любил, был подозрителен, практически не имел друзей. Но это всё человеческий характер, а не его творчество. И да, нам приходится разделять гениального художника и скульптора Микеланджело и Микеланджело-человека со всеми его недостатками. Это не индульгенция, это констатация фактов. Жизнь, если хотите.
— Понятно, — она вздохнула. — Белых и пушистых в природе не бывает. Есть лишь похожие и кажущиеся. Идеал — вещь в себе, и к тому же у всех разный.
— Вот-вот, — он улыбнулся. — Вы ухватили самую суть. Да и в одних и тех же обстоятельствах мы можем вести себя по-разному. Ну, и где ты настоящий? Ну да ладно. Вернёмся к плафону Микеланджело. Главная его тема — потребность человечества в Спасении, даруемом Богом ему через Иисуса. А это невозможно без его согласия с Богом через Новый и Ветхий Завет. Эта история была представлена на фресках стен капеллы другими художниками за четверть века до Микеланджело. Поэтому основная его задача была не только выразить своё видение этих событий, но и вписать их в уже написанные.
— Свобода в рамках дозволенного, — хмыкнула она.
— Куда ж денешься. Вся наша жизнь — в прокрустовом ложе дозволенного окружающими и Высшими Силами. — Он вздохнул. — Выход один — принять к сведению и двигаться вперёд. Итак, главная визуальная нагрузка возложена на центральную часть свода, где размещены девять сцен из Книги Бытия — четыре больших фрагмента представляют эпизоды: Сотворение светил и планет, Сотворение Адама, Грехопадение и Изгнание из Рая, Потоп. Эти сцены чередуются с меньшими по размеру панно: Отделение света от тьмы, Отделение суши от вод, Сотворение Евы, Жертвоприношение Ноя и Опьянение Ноя.
Он вдруг остановился.
— Вы знаете, думаю, Микеланджело меньше всего хотел бы разглядывания своих фресок в режиме фотоальбома. Ведь важно не показать пальцем — вот это Адам, а это Ева. Важно, чтобы пришедший знал их историю, что произошло и как это повлияло на историю человечества. Лучше всего прочитать о каждой фреске заранее, а потом прийти и увидеть её вживую, прикоснуться к оставленному Микеланджело полтысячелетия назад. Это как в картинной галерее: глупо идти и смотреть всё разом. Настоящие ценители идут на несколько картин и знают о них всё заранее. Давайте сейчас просто пройдём, поразимся краскам после реставрации, прислушаемся, что аукнулось в вашем сердце, составим, так сказать, общее впечатление. В гостинице вы почитаете и посмотрите каталог, а потом в любой из удобных вам дней я проведу вас, и мне почему-то кажется, что вам понадобится не один день. Согласны?
Она вздохнула и понимающе кивнула.
— К встрече с прекрасным надо готовиться.
— Как и к любой встрече, — он улыбнулся. — Что-то ещё хотите спросить?
Она задумалась и вдруг выпалила:
— А где Сикстинская мадонна Рафаэля?
И начала крутить головой.
— Сражён вашим вкусом, — он улыбнулся. — Но она не здесь, а в Дрездене, в Галерее старых мастеров.
— И давно? — она немного смутилась.
— Мы вернули её в Дрезден после войны, в 1956 году, где она пребывала с семнадцатого века. Это был наш военный трофей. — Он хмыкнул. — Так что да, довольно давно.
Он посмотрел на неё.
— Рафаэль написал её по заказу папы Юлия Второго для капеллы монастыря Сан-Систо, по-русски — святого Сикста, из славного города Пьяченца. Святой Сикст Второй был небесным покровителем семьи Юлия.
— Её репродукция висела над диваном у Достоевского, — она горделиво выпятила губку, мол, знай наших.
— Уменьшенная копия. Сама-то она по габаритам два с половиной на два метра. Любите Достоевского? — он уважительно посмотрел на неё.
— Да. И умер под ней на этом самом диване. — Она вздохнула.
— А когда он был с женой в Дрездене, то часами просиживал на стуле перед Сикстинской Мадонной, — подхватил он. — Кстати, она висела и у Льва Николаевича. Правда, отношение у него к ней было разное. Непостоянен был Лев в своих предпочтениях.
— А мне она нравится, — она сурово посмотрела на него. — Так и знайте!
— Ну, и слава Богу, — он едва заметно улыбнулся. — А то я уже разволновался за вас.
— Ехидничаете? — она вздёрнула носик. — Это обычная зависть. В женщинах больше развито чувство прекрасного.
— И не собираюсь спорить. Все достижения человечества направлены на то, чтобы сделать женщин прекрасными, и оно явно не справляется с этим.
— А вы знаете, что Рафаэль был гностиком. Из всех магических чисел они особенно чтили цифру шесть. По их учению, именно на шестой день Творец создал Иисуса. Сикст переводится как «шестой». Композиционно на картине шесть фигур, образовывающих шестиугольник: Мадонна с младенцем, Святой Сикст, Святая Варвара и два путти — задумчивых ангелочка, опирающиеся на крышку гроба. Кстати, гроб Сикста Четвёртого находился в нише, и получалась удивительная иллюзия, словно ангелы опирались на настоящий гроб. А с небес в темноту ниши спускается сама Мадонна. Как вам такое?
— Илон Маск, — автоматически добавила она и передёрнула плечами. — Да, в те времена смерть всегда была рядом.
— А вот вам ещё мистики. — Он загадочно улыбнулся. — Некоторые искусствоведы считают, что у изображённого святого Сикста на правой руке не пять, а шесть пальцев. Та самая шестёрка. Другие, правда, призывают не искать чёрную кошку в чёрной комнате. Это, мол, всего лишь внутренняя часть ладони. В общем, будет время — посмотрите. А родился и умер Рафаэль Санти шестого марта.
— Да, эта цифра сопровождала его всю жизнь, — она вздохнула. — И всё же его Мадонна самая-самая. Красивая, человечная и неземная.
— Считается, что он написал её со своей любовницы Маргариты Лути, дочки булочника, которую он купил у её же отца за три тысячи золотых. Он её любил, боготворил, осыпал подарками, а она изменяла ему с заказчиками, купцами и его подмастерьем. После смерти Рафаэля она внезапно осталась богатой вдовой. Впрочем, радость была недолгой, и она скончалась через несколько лет после него в монастыре. Судя по всему, нашлись другие желающие на его наследство. То ли это воздаяние, то ли ещё одна трагедия, понять смысл которой мы не в состоянии.
— Да, иногда сложно понять, что это — воздаяние или искупление. Любое наше действие меняет картину мира. Вопрос лишь в какой степени и касается ли это самих нас, — она вздохнула. — Главное, что он любил и это помогло написать это чудо. Она стала его богиней, остальное не так уж и важно. Правда?
Он удивлённо посмотрел на неё.
— Воистину, pollice verso! Женщины лучше мужчин могут описать чувства. И спорить тут бессмысленно. Они — владычицы нематериального. Только пасть ниц и согласиться.
Она довольно хихикнула.
— Ну ладно, можно и не падать, а вот покормить оголодавшую девушку — это можно.
Желание женщины — закон, и через полчаса они уже сидели в уличном кафе. Тёплый римский ветер увлечённо проказничал, пытаясь задрать ей юбку, которую она хладнокровно удерживала, положив загорелую ногу на ногу. Как отвлекающий манёвр, оставалась ещё соломенная шляпка, но она висела на спинке стула и не собиралась никуда улетать. Он сидел за круглым столом напротив и расслабленно улыбался, периодически смотря по сторонам. Всё было как-то... хорошо и очень правильно. Она увлечённо хрустела трапиццино, одновременно заедая его джелато с апельсиновым соком, а он ел тигеле с кофе, довольно посматривая на неё. Есть в совместном поедании вкусняшек что-то сближающее. Счастливый человек добр и беззащитен, открыт настежь и склонен к философствованию.
— Жизнь прекрасна, — он задумчиво улыбнулся, покачивая чашечку кофе в своих руках. — В молодости ты самозабвенно упиваешься ею, нетерпеливо ожидая то, что ещё будет впереди. А в старости нежно лелеешь прошлое, так как понимаешь, что это самое дорогое и чудесное, произошедшее когда-то с тобой. Мы все по жизни страшные транжиры. Теряем слишком много, а находим слишком мало и очень редко.
Она подняла на него глаза:
— А может, в этом и есть смысл нашей жизни? Искать и находить жемчужины. Те самые, которые важны и интересны только нам. И могут совершенно ничего не значить для других.
— Вполне может быть, — он вздохнул и закрыл глаза, подставляя лицо тёплому ветру. — Как говорят даосы, не существует верного или неверного пути. Есть путь, который выбрал ты, и отвечаешь за этот выбор тоже только ты.
— А наши ошибки? — она лукаво улыбнулась.
— Они часто просто необходимы, чтобы мы поступили правильно. Ребёнок должен упасть, и не один раз, чтобы научиться ходить. Мне почему-то часто кажется, что так Высшие силы дрессируют нас и надо не сердиться, а почаще говорить спасибо.
— Вы хронический оптимист, — она засмеялась.
— Да нет, я старый реалист, к концу жизни научившийся разбираться в своих ошибках. — Он замолчал. — Знаете, что бы я вам раньше пожелал? Иметь цель и не иметь препятствий. А сейчас — нет. Без препятствий ты можешь так и не понять, что тебе надо. И совсем не будешь ценить свои и чужие труды, а знать и понимать цену — это самое важное.
— Послушайте, — она немного замялась. — Если это не нескромный вопрос, а как вы оказались здесь, в Риме? Создаётся впечатление, что вы здесь живёте или когда-то долго жили. Всё-то вы знаете.
— Вообще-то, у меня самого создаётся впечатление, что я раньше, в прошлой жизни, был тут. Дежавю — заразная штука в старости, — он лукаво улыбнулся. — Но всё проще. Раньше я возглавлял одно предприятие. Бизнес оказался выгодным, и, уйдя на покой, к своему удивлению, я оказался на улице не с голой жопой, а с кое-какими деньгами. Говорят, смысл денег — в возможности купить себе место подальше от людей. Но таким же свободным и одиноким можно быть в другой стране, где тебя никто не знает. В одиночестве много плюсов — полная иллюзия свободы, никто тебе не докучает, не даёт глупых советов, что тебе делать и как жить. Единственный большой минус — ты всегда один. Одиночество в толпе тоже бывает, и оно отнюдь не иллюзорно. Впрочем, это всегда твой выбор. Так и живу. Хожу по старым улочкам Рима, с утра приветствую бариста и выпиваю чашечку кофе.
Он нарочито старческим голосом произнёс:
— Buongiorno! Come stai?
— Grazie, benissimo! E tu?
— Neanche male! Come al solito!
(— Доброе утро! Как дела?
— Спасибо, отлично! Как у вас?
— Тоже неплохо! Мне — как обычно!)
— Обменявшись стандартными фразами, мы понимаем, что утро уже началось и это здорово. Мы пока живы, а впереди ещё один день.
— А это не скучно? — она внимательно посмотрела на него. — Мне кажется, одно и то же приедается.
— Вот они, стигматы юности! — он улыбнулся. — В старости ценишь постоянство, стабильность внешнего мира. Мы, старики, боимся в нём потеряться. Потеряться насовсем. Расставляем везде вешки, точки опоры, и так нам спокойнее. Не требуйте от нас молодого экстремизма, кипучей жажды борьбы и заразительных поисков нового. Для нас важны тщательно отобранные прекрасные воспоминания. Ускользающая память — наше всё.
— Грустно как-то, — она шмыгнула носом.
— Вовсе нет, — он печально улыбнулся. — Старики должны рассказывать детям сказки, чтобы у них была мотивация через пятьдесят лет рассказывать уже своим детям что-то не менее захватывающее. Главное — ни о чём не жалеть. Это глупо и не даёт никакого эффекта.
— А у вас есть дети? — она с любопытством посмотрела на него.
— И дети, и внуки. Раз в год они приезжают на две недели ко мне, и мир сходит с ума, — он хмыкнул. — А потом целых полгода я прихожу в себя.
— Я тоже хочу быть вашей внучкой, — вдруг выпалила она. — У меня никогда не было деда. А я мечтала. Чтобы умный, чтобы можно было поговорить. И к тому же у вас остаётся вакантным ещё полгода.
Он опешил. Потом они переглянулись и дружно громко рассмеялись.
Они ещё долго о чём-то разговаривали, спорили. Она что-то показывала ему в своём смартфоне. Сидящие в кафе периодически посматривали на занятную парочку — пожилого мужчину с молодой девушкой, отчаянно жестикулирующих и громко смеявшихся.
А потом они шли по вековой мостовой древнего Рима. Её квадратные булыжники помнили многое. Колёса боевых колесниц — триг и стук калиг — шнурованных военных сандалий, подбитых гвоздями. Сейчас они принимали лёгкий стук её каблучков и солирующий ему звук набоек его туфель. Их тени легко скользили позади своих хозяев. Всё проходит, и это пройдёт.
Он вдруг вспомнил монолог Роя Бэтти в «Бегущем по лезвию»: «Я видел такое, что вам, людям, и не снилось. Атакующие корабли, пылающие над Орионом; лучи Си, разрезающие мрак у ворот Тангейзера. Все эти мгновения исчезнут во времени, как слёзы под дождём. Пришло время умирать».
Мгновения не исчезают. Они остаются с нами. Пока мы живы. И пока ещё не пришло его время умирать. Ещё одна внучка. Он улыбнулся. А жизнь ещё может преподносить сюрпризы. Что ни говори.
А потом они шли по мосту Святого Ангела, и скульптуры десяти ангелов из вечности смотрели им вслед. Заходящее солнце подсвечивало нежно-розовым светом плывущие у горизонта облака. Седой Тибр, как и сотни лет назад, неторопливо нёс изумрудно-оливковую слюду своих волн вдаль. Когда сказано много слов, наступает время уютно помолчать. Тишина порою целебна, ведь дао пустоты — это не жирная точка, а всего лишь многоточие. Любой конец — это начало. Начало чего-то нового.

Москва, 5 июля 2023 г.