Глава 15. навья

Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит
Народная пословица

Вода нехотя поднимала девичье тело на поверхность к черному небу. Оно встречало мнимым безразличием. Сколько таких же глупцов попадали под его взор и бесчисленное их множество непростительно глупо умирали, — не припомнить. Только луна тонким лезвием серпа заинтересованно поглядывала порой на происходящее, прячась средь высоких крон и широких полей.
Толща сделала последний толчок, показала белизну силуэта, обволокла напоследок тонкой пленкой воды и отпустила. Изнутри ударило по легким парой десятков зажжённых об них спичек, сжимая до жгучей боли. Лида рвано и жадно вздохнула, как выброшенная на сушу рыба. Холодный ключ водоема устремился с неизведанного дна вверх, лизнул спину, дабы увидеть, как барахтаясь девушка вылезала на берег маленького озера. Гул сердца выбивал ушные перепонки, норовил разорвать в лоскуты аорту. Дрожь сотрясала от ужаса, воспоминания о котором затянуты дребезжащим маревом. Голова набита мелкой галькой вперемешку с битым стеклом и от каждого мелкого движения они перекатывались по черепу, в попытке найти в нем пробоину и уничтожить. Ногти впивались в кожу от нарастающей боли, та разъедала изнутри кислотой кости, пульсировала по венам в своем диком темпе.
Полное золота тело подергивалось, как кукла на ниточках, разрывалось от неподходящего для его размеров количества силы, движимое издевающимися играми кукловода. В мелкой тряске пальцы пытались прижаться к груди, успокоить сердце или к черту выцарапать его. Изогнутый рот оголял верхний ряд зубов, закусывал до крови щеки и как мог сдерживал всхлипы. Распаляющий изнутри жар не избавлял от озноба, он с едкой насмешкой увеличивал его в сто крат, обматывал ребра проволокой и до треска стягивал. Сила разрывала и сшивала шелковой нитью обратно, быстро, так, что боль длится миг, который повторяется бесконечно.
Иссохшее дерево дверцы напитывалось кровью с золотом, впитывало в щели и разбухало. По ту сторону скрежетали, загоняли под острые когти гниль и щепки, заунывно хрипели, будто отчаянно желали выбраться. Но дверь никогда не была заперта.
Все совсем не так, как прежде. Ни голосов, ни легкости. Адская боль и холод окружили куполом и постепенно сжимали его, вдавливая тело в землю, как в могилу. В ту ночь ее встретили огни мертвой волчьей головы, таинственный треск костра и холодные губы.
– Лесник… – тихое отчаяние вперемешку со страхом подхватил услужливо ветер и понес своей витиеватой тропкой меж зарослей Дремучего Леса.
Тишина стала непозволительно мертвой и проникала в самую глубь, замедляла сердце, чтоб его биение умолкло. Луна слабо освещала растущий на берегу бурьян, рисовала акварельными пятнами на водной глади свой портрет. Она же выбеляла Лиду и отражалась в каждой капле, стекающей с девушки.
Лесник не откликнулся.
– Ли-ди-я. – тягучей смолой потекло по ушам собственное имя.
Озеро ушло вдаль, разрослось во все стороны кляксой, поросло багульником. Она смотрела на распускающиеся цветки болотной травы, капли-бусинки перекатывались с лепестка на лепесток поблескивая. Вода смотрела жадно, облизывала ножки багульника кругами, норовила достать хоть до кончика девичьего пальца, зазывала тихим плеском воды и доносила до носа сладковатый запах дурмана. Он медленно проникал под кожу, оплетал колючие проволоки на костях, забивался меж камней и стекла в голове, разрастался мягкой поступью и впитывал боль. Удушающие спазмы медленно отпускали, сладость трав влекла окунуться в воду. Из-под толщи смотрели белесые глаза, тянулась со дна приглашающе рука. Большая, крепкая, с длинными заостренными пальцами. Кожа на ней сверкала перламутром.
Ног коснулся влажный холод, когда девушка вступила по щиколотку в воду. Пошатываясь, Лида делала шаг, поддерживающе колыхалась вода. Ощущения покрывались рябью, исчезали позади, –– все, чтобы не мешать идти в топь.
Невесть откуда взявшийся туман окружил озеро, окутал мягкими струями и щекотнул шею. Глаза перестали видеть гладь, терпкий аромат укрыл их своей ладонью. Мягко царапнула спину шерсть, обернули плечи и грудь тканью теплеющие руки, прижимающие к груди.
– Миг, всего мига хватит, чтобы ты сгинула, Чудь. – надтреснутый голос над головой выводил из транса. – Почему ты всегда такая…беспечная. Глупая, маленькая явья.
Сильнее сжались его руки, цеплялись за очертания фигуры под накидкой.
Белесые глаза озера смотрели насмешливо, осклабился полный острых зубов рот и силуэт растворился на илистом дне.
От Чуди разит мокрой тьмой, распирает от злата, слишком великого для столь маленького тела. В этом мире не видно ран, полученных в Яви, но как же ноздри кусало железо ее крови. Сколько пробыла ее душа здесь? Боги милостивые, "не-знатка" только покинула Навь и сразу же донесся ветром голос, да такой слабый, что ему впору быть покойным. Еще и эта водная падаль не оставляет попыток утащить к себе живых. Стоит засыпать каждую Навью лужу землей с увесистой горкой, чтобы он ослаб без своей территории, а затем бесславно сдох.
"Тварь водная" – подумал брезгливо Лесник, прожигая взглядом озерное дно.
Девичье тело дернулось, заерзало недовольно под укрытием и развернулось, утыкаясь холодным мокрым носом в шею. Руки ее обвивались терновым венцом, прижимали ближе наготу.
– Пришел. – прошептала Лида, едва шевеля губами. Дыхание коснулось кожи и впиталось сладким медом.
– Ты звала. – отозвался глухо мужчина.
Под капюшоном волчьей шкуры сверкали золотом глаза, они вгрызались в серые озера на ее лице. Он видел ее мягкие черты, высокие скулы, чуть вздернутый нос, манящие губы и сочное, напитанное жизнью тело. Жажда встревала комом в горле, подталкивалась изнутри жгучим порывом вгрызться зубами. Это сводит с ума. Непреодолимая тяга, необъяснимая, абсолютно не подчиняемая никаким законам. И слабая, безнадежная оболочка. Идет себе на поводу животных желаний, не смеет поднять против руки. Как сопротивляться, когда на границе сна она становилась такой нежной, тянулась всей сутью? И плевать, что ради злата.
Не знай он, что явья пустая, считал бы ее ведьмой. Старой, могущественной, умеющей привязать к себе самую древнюю бездушную хтонь.
Лида провела бледным пальцем по его щеке, все еще надеясь смазать тот мазок, положенный на маску. Узнать бы, кто там, под толщей морока.
– Почему я узнаю тебя, хоть ты каждый раз выглядишь иначе? – уголок губ дернулся в кривой улыбке. Пальцы самовольно потянулись к мокрым прядям, убрали их от ее лица.
– Это сон. – ответил он. – В нем все блажь.
Лида очерчивала каждую деталь его внешности, думая не о том, почему сны приводят ее сюда снова и снова. Нет, сейчас, вновь ощущая огонь, текущий по его жилам, замороченный разум желал иного. Мягкие, полные губы Лесника приоткрылись, предвкушая. Потянулась голова на длинной шее ниже, чтобы не приходилось тянуться ей. Язык лизнул нижнюю губу и плавно вошел внутрь. Горько до тошноты, остатки крови смешивались со слюной, вместе с ними он забирал темное, чужое золото, отдавая свое взамен. Оно все равно испарится, потонет в бездне пробудившегося голода.
Лесник надеялся, что это позабудется в дебрях ее воспоминаний, рассыпется черным песком и сдуется ветрами. Чудь становилась легче, утекала по капле в свой мир.
– Пора просыпаться. – прошептал он в губы, нехотя прерывая поцелуй.
***
Все еще холодно. Налитая тяжестью голова тянула вниз, онемевшее тело возвращалось в бытие и его одна за другой накрывали волны боли. В носу ворошился огромный червь и мешал дышать. Хочется вырвать его к чертям, но не выходит, руку разъедает от жгучей кислоты, льющейся по ней, и она бессильно падает вниз.
Глаза медленно раскрывались, яркий свет жег глаза, как солнце. Синеватый свет квадратных светильников разделял потолочные плиты, как шахматную доску. Звуки появлялись постепенно, треск ламп, механический писк, собственное дыхание и чужие стоны. Стерильный, отдающий кварцеванием запах смешивался с марлей и спиртом. Мышцы свело от догадки, а повернувшаяся в сторону голова добила спутанное сознание. Монитор с пляшущим сердцебиением, аппарат ИВЛ, трубки, ползущие от каждой жестяной банки к ее кровати и самое неприятное: висящий на капельнице прозрачный мешок с желтой жидкостью, тонкая трубка от которого тянулась прямиком к руке.
– Ну твою мать. – еле разлепив губы выдохнула Лида.
В реанимации она давно не была, но ничего не забыла. Как на нее смотрела мама, сдерживая слезы, объясняя, почему Лиду должны увезти после операции, хотя утром все было хорошо. Как мама брала исхудавшую руку дочери и сравнивала со своей. Лида видела, что она белая, –– как больничный халат, как стерильные стены и чистые облака. Страшно и больно, когда кровь все течет и течет, а остановить ее не выходит. Организм избавляется от лишнего, говорили врачи в средневековье, выпуская “дурную” кровь, ее тело занималось тем же и избавлялось от самой жизни. Считало, видимо, дурным каждый миллилитр.
Вокруг пахло смертью, тихой, сонной, забирающей человека задолго до того, как умрет мозг. Сладкий, чуть подгнивший привкус смочил язык и скатился по горлу, цепляясь крошечными коготками. Хотелось сомкнуть веки и ни о чем не думать. Но боль по всему телу становилась все ощутимее, а рука неистово зудела. Взгляд вяло тек от кипенно-белого потолка к руке через стеклянную стену смотровой. От запястья до локтя тянулся бинт, закрывал собой Василиска. Змей, ощутив хозяйский разум, успокоился и тихо прошипел:
“Ях-хонт у меня”
В тот же миг голова наполнилась вспышками чужих воспоминаний, –– змей решил показать произошедшее. Взгляд на мир с самого низа, еле дышащее тело в луже крови, маленькая мордочка, срывающая камень с шеи и уползающая глубоко под кожу перед тем, как послышались чужие шаги за дверью. Тишина. Тень, промелькнувшая рядом. А потом испуганные голубые глаза, трясущиеся руки, тянущиеся к телефону и дрожащий голос Златы. Картинка событий сложилась.
Рядом раздался ни то писк, ни то звонок, и выдернул из пустоты. В помещение быстрым шагом, поскрипывая тапочками, вошла женщина и стремительно направилась к кровати Лиды. Мимоходом взглянув в опухшие глаза, она проверила мониторы, пробежала еще раз взглядом по девушке и быстро скрылась за дверью. Спустя время в реанимацию почти вбежал мужчина. Высокий и тощий, он напоминал жердяя, рассказы о котором блуждали среди деревенских детей. Стоило его увидеть, как мысли сами заструились в мозгу и вырвались, одним словом.
– Блять. – скорее подумала, чем сказала. Язык не слушался, губы обветрились и слиплись.
Врач достал из нагрудного кармана халата тонкий стилус, щелкнул и по роговице ударил слепящий свет. Лида зашипела, вяло отворачиваясь.
– Световой зрачковый рефлекс в норме.
Фонарик стукнул по ее колену, отчего то дернулось. Медсестра записывала что–то в планшет, поглядывая на махинации над Лидой.
– Реакция есть. Слышишь меня? Помнишь, как тебя зовут?
Девушка натужно вздохнула и горло сдавило снова.
– Юрий…Власьевич… – врач, услышав свое имя, удивленно вскинул белесые брови. – Вы все еще лысый…
Он опешил. Это было заметно по застывшей фигуре, по глазам, которые медленно догоняли в размере пятирублевую монетку. Сказать, что он был удивлен, –– это недостаточно точное описание эмоций. Юрий крякнул, не размыкая губ, и выпрямился.
– Дура ты, Морова. – выдохнул мужчина, мотая устало головой. – Я ведь тебя на прием еще в январе ждал. И что получаю? Пренебрежение и удивительное начало лета, с твоей поразительной живучестью.
Весьма предусмотрительно и даже жутко, но таким он всегда был. Вел ее с начала и до конца. Даже присылал СМС-ки с напоминанием о приеме пока его номер не улетел в черный список. На губах пациентки расцветала медленно пьяная, может даже чуть виноватая улыбка.
– И что ты лыбишься? – в голосе ни капли агрессии, только усталость и взрослое разочарование. – Ладно, отдохни. Через пару часов зайду, поговорим. Если сможешь.
Юрий Власьевич проверил еще раз показатели на панелях, шепнул что–то медсестре и вышел. Пара часов прошли в тягучей дымке. Успели взять несколько раз кровь, поменяли капельницу, дали воды.
Разум постепенно возвращался. Ощущение ватной головы напоминало наркоз, такое же странное эфирно–сладкое послевкусие на языке и спутанность сознания.
Врач вернулся ближе к вечеру. Или утру. В реанимации время текло криво, насыпьте на пол могильной земли и от Нави не отличить. Все это время Лида не спала, смотрела без устали в потолок, ощущая каждую клетку тела, желая рассыпаться или взорваться, как надутая лягушка. Василиск до зуда елозил под кожей, трубка–червь в носу и глотке нервировала.
– Ну что, Морова, как самочувствие? – мужчина сел на край ее койки, не отрывая пока глаз от планшета с бумагами.
– Если у вас там написано «рецидив», то можете сразу меня на каталке до морга по лестнице скатить, если повезет, сверну насмерть шею. – голос сухой, надтреснутый, но уже более четкий и уверенный.
Юрий молчал. Только перевел блеклые от усталости глаза на нее и смотрел. Бледное лицо, синева под глазами, трещины на губах, перемотанная рука с закрытой татуировкой. Ему рассказали, что тату кровоточило. И голос. Хорошо, что она говорила. Очень хорошо. Но слишком быстро Лида пришла в себя.
– Честно говоря, были надежды, что без твоей ереси обойдется. Можешь не надеяться ни на каталку, ни на экспресс до морга. Ремиссия. – одно слово и ведь воздух вышел из легких одним дрожащим выдохом. Ремиссия. Она еще будет жить. – Но что ты делаешь со своим телом, что оно так истощено?
– Живу. – устало протянула Лида, избегая зрительного контакта. – Вы можете убрать трубку из носа? Дышать невозможно.
– Без нее бы вообще не смогла. Морова, ты знаешь, в каком состоянии тебя привезли? Почти полтора литра крови потеряно, мозг в состоянии предгипоксии, пульс 25, обезвоживание. К нам привезли не человека, а его остатки.
– Ваш врачебный такт всегда меня восхищал.
– Я повторю вопрос. Что ты делала? Тест на наркотики отрицательный, ни передозировки препаратами, ни ВИЧ, рецидива нет, беременности тоже. Здоровые люди так не выглядят.
– Ну слава богу ВИЧа нет. – несуразная попытка отшутиться вызвала у Юрия очередной тяжелый вздох. – Извините. Но мне правда нужно домой, когда меня выпустят?
– Выпишут. – поправил тот. – Ты не в тюрьме. Два дня провела в коматозном состоянии и через сутки после пробуждения уже домой собралась? Понимаю, больница не самое уютное место, только вот побыть здесь придется. Передам медсестрам, чтоб переводили тебя завтра в палату, если все нормально будет. Выписка не раньше конца недели и то, при лучшем раскладе.
Юрий чуть с издевкой кивнул ей и направился к выходу.
– Стойте! – мужчина заинтересованно обернулся. – Хотя бы хрень эту из носа достаньте…
Назогастральная трубка выворачивала душу наружу, она чувствовалась, уползала в глотку, давила на небо и нос. Еще хоть секунда и эта дрянь начнет обрастать эпителием. Извернись, умудрись и почуешь ее корнем языка.
Широкая кошачья улыбка растянулась от уха до уха, глаза издевательски сощурились. Мужчина подозвал медсестер, попросил у тех необходимые инструменты, натянул перчатки и с поднятыми руками вернулся к койке. Юрий легким движением оторвал пластырь, крепящий трубку у носа, и, ловя молнии недовольного взгляда Лиды, воткнул в свободный конец шприц с водой. Ввел, пуская по трубке прохладу, а затем ухватил ее и начал тянуть. Девушка пищала, стиснув зубы, сдерживала слезы на уголках глаз, пока червь двигался вверх, цеплялся за каждый выступ, складку на своем пути. Как только второй конец трубки оказался за пределами тела, ее вырвало. Врач своевременно отлетел вбок, старательно защищая свои разноцветные тапочки. Наскоро проверил нос и горло на предмет травм, взглянул на рвоту и, видимо не увидев ничего примечательного, довольно улыбнулся.
– А теперь лежи, кайфуй.
В удаляющуюся врачебную спину прилетел неприветливо вскинутый средний палец.
Пребывание в этом лепрозории могло стоить бесценного времени и знаний, с потерей которых Лида мириться не собиралась. Девушка не знала почему и куда она торопилась, нутро скакало в груди и рвалось бежать как можно дальше. Конечно, сама атмосфера к тому располагала, ведь неподалеку лежали те, кого еще совсем недавно можно было называть людьми. Вот он, мрачный конец, смерть в их случае сродни избавлению, а не трагичной кончине.
Обильная кровопотеря давала о себе знать слипающимися от слабости глазами. Тело наливалось свинцом и проваливалось в рваную дрему. Это, если быть честным, спасало от удушающей скуки. Тупо лежать и смотреть в потолок худший досуг. В один момент за плечо мягко потрепали, низенькая полненькая санитарка, улыбаясь маленькими губами, кивнула в сторону тумбы.
– Покушать тебе принесла, ты тут самая живенькая, значит надо поесть, чтоб силы быстрее восстанавливались. – Ватные мышцы на шее скрипели при попытке движения. Да и видеть еду было не обязательно, чтобы знать: пресное дерьмо. Каша и чай. – Я у врача спросила, можно ли тебе, он сказал «можно», и сахар попросил в чай насыпать. Это правильно, для крови полезно немножко. Хороший он у тебя, заботливый.
Лида вымученно улыбнулась из вежливости. Санитарка продолжала стоять рядом, ожидающе сцепив руки в замок перед собой. Мол, не уйду, пока не поешь. Наверняка Юрий Власьевич подкупил ее плиткой горького шоколада, чтоб та ворковала над больной и, по сугубо субъективному мнению врача, умственно отсталой Лидой. Первая ложка жирным слизнем каши протекла по глотке с огромным усилием, остервенело норовя выбраться обратно в тарелку с брызгами желчи. Пожилые руки подали кружку чая, и девушка сделала большой глоток. Женщина, довольно улыбаясь, ушла вместе с опустевшей тарелкой.
К вечеру, проверив на несколько раз все показания, высосав шприцом пару-тройку пробирок крови, медсестры покивали друг другу, сделали в планшетах пометки и ушли в свое перекрытое стеклом рабочее пространство.
После выпитого чая мочевой напомнил о своем присутствии и спазмировал. Придется звать и просить принести утку. Не успелось. Спазм сошел на нет, и Лида испуганно подняла одеяло, в надежде на сухую кровать. К ноге ублюдским медицинским пластырем, сдирающим вместе с собой кожу, был прикреплен катетер. Вполне логично, как-то же она должна была существовать два коматозных дня. Очередной тяжелый вздох растворился среди чужих стонов и механических писков.
Ранним утром пришел Юрий Власьевич, светлый ежик волос походил на лысину, так же незаметны были его брови и ресницы. Оттого ярче и жутче выглядели его яркие ореховые глаза. Длинный крючковатый нос утыкался в тонкую пачку бумажек, по которым петлял беспорядочный взгляд.
– Не перестаешь удивлять, Морова. Анализы поразительно отличаются от прошлых. Не будь я врачом, то без зазрений совести сказал бы, что на тебе все заживает, как на собаке.
Лида прыснула. Не от веселья, из-за патологичной ситуации. Яхонт жрет ее, высасывает жизненные соки просто за право им пользоваться, неужели он же и исцеляет? Неимоверная тупость. Нечто из разряда: «я еще не закончила». Или дело в другом. Мысль просится, шкрябает монотонно по небу, но никак не собирается в единое целое.
– Значит выписка приближается?
– Значит сегодня точно ночуешь в обычной палате. Завтра зайду к тебе, поболтаем. И да, зная твою матушку, я сообщу ей о твоем переводе завтра, готовься и молись.
Поднятые вверх большие пальцы дали ему понять всю радость пациентки. К обеду отсоединили все лишние аппараты, вызвав извращенное облегчение. Каталка со скрежетом катилась по этажу до лифта. Шаталась кабина в шахте, но все меркло. Мысли, мысли, мысли.
Так прошел обед, полдник, ужин. Ни куска не лезло бы в горло, не будь велико желание поскорее вернуться домой.
Спать в палате, полной изнеможденных стариков было невыносимо. Стоны, кашель, хрипы, все понемногу сводило с ума и вынуждало бодрствовать. В момент, когда очередной стон раздался на соседней кровати, Лиде пришлось собрать все имеющиеся силы в кулак и встать. Благо капельница была на колесиках и служила, так сказать, группой поддержки.
Прикроватная тумба оказалась пуста, ясное дело, в спешке некому было собрать базовый набор курортного отдыха. А выйти из палаты хоть на пару минут хотелось чрезмерно. В потемках больничных коридоров босые ноги мерно шагали по кафелю, по полу чуть струился пододеяльник. Ближе к середине этажа горел светильник сестринского поста, дальше висела табличка с надписью «терапевтическое отделение».
– Заживает, как на собаке, конечно. – простонала девушка, запыхаясь.
Стоя посреди коридора, как загнанная кобыла, она не услышала тихих шагов со стороны поста. Молодой медбрат ошарашенно распахнул глаза и только успел открыть рот, как Лида приложила палец к его губам.
– Молодой человек, мне очень надо в туалет. Хотите, можете у кабинки посторожить или срочно зовите санитарку с тряпкой, потому что в палату к утке я не вернусь.
– Вам нельзя вставать! – испуганно залепетал тот.
– Раз встала, значит можно. У кабинки или санитарку зовем?
Бедняга, по-видимому, практикант, иначе бы с ним это не прошло. Он недовольно скривил рот и примирительно выдохнул, молча соглашаясь.
Как и ожидалось, парень смиренно стоял у туалета. Немного стыдно было, конечно, но только от мысли о том, что другим пациентам может понадобиться помощь, а медбрат караулит ее. Лида торопиться не собиралась. В маленьком зеркале отражение глядело недовольными глазами, теряющимися за темными кругами. Одно в них выдавало наличие хоть каких-то сил. Золотое крошево искрящимся песком плескалось в радужках, оно же плавало под кожей, среди жил и костей. Кто или что дало его в этот раз? Почему нет разрывающего чувства? Кисло защипало губы, в смутном воспоминании о Леснике. Девушка мрачно хмыкнула. Вряд ли этот вопрос захочется поднимать при следующей встрече с ним. По крайней мере до тех пор, пока она сама не поймет, что вообще рядом с ним происходит.
Опираясь спиной о стену, она стягивала с руки бинт, высвобождая Василиска от марлевых оков. Дать бы ему выбраться, да медбрата удар хватит, если она выйдет из туалета, где самый острый предмет — это туалетная бумага, с окровавленной рукой. Пришлось довольствоваться передышкой в пропахшем табаком закутке. И как только люди умудрялись здесь курить? Она и сама бы не прочь, раз уж на то пошло.
– Можно у вас на посту на диванчике посидеть? – умоляюще скулила девушка, под осторожный взгляд провожающего ее медбрата. – Я с ума сойду от этих хрипов, стонов и храпов!
– Ладно, – его сонные, как у котенка, глаза лениво прошлись по голым ногам, рукам и шее. – Только оденьтесь.
– Мне нечего. Я ж с реанимации.
Лида заметила, как он еле выругался и сдался.
На диванчике неимоверно удобно, он достаточно мягкий, чтобы слабые мышцы не болели. Рядом приоткрытое на форточку окно, через которое в стерильном воздухе появляются свежие нотки летней ночи. Когда парень порвался его закрыть, Лида взвизгнула в протесте и уже через минуту была закутана в колючее больничное одеяло.
Катетер на сгибе локтя зудел, вены выталкивали его, продолжая попытки избавить тело от лишнего. Придется терпеть до утра. И ладно. Девушка вытерпит наготу, колючесть одеяла, зуд вен, только не ночь в пропахшей отчаянной и неизбежной смертью палате.
Мерно потикивали на заваленном бумагами столе часы, медбрат методично постукивал кончиком погрызенной ручки по пластиковому контейнеру с заготовками таблеток на весь этаж. Такие простые, привычные звуки убаюкивали. Проваливаясь в сон, мысли ворошились бешеными осами, жужжали, и норовились покинуть свой улей. Стоит ли сейчас отправиться в Навь душой или все же перетерпеть? Лида так и не решила, сознание растворилось в тишине.
Утром, ко времени планового вручения градусников, потрепали за плечо и, не дожидаясь полного пробуждения, сунули один из них под мышку. После проверки температуры девушку отправили обратно в палату, досыпать.
Как только двери больницы открылись для посещений, на пороге палаты появилась поседевшая, с залегшими синяками под глазами женщина. В руках забитый доверху пакет.
«Боже, надеюсь в нем кирпичи» –– было первой мыслью. Потому что сейчас быстрая смерть сродни спасению.
Белый халат висел на худом теле, а яркие зеленые глаза прожигали в Лиде дыру, размером с лунный кратер.
– Мама… – пискляво протянула Лида, ища на кровати опору или что-то, чем можно защититься от разъяренной женщины. – Лежачих не бьют!
– Я трое суток без сна! – рычала сквозь зубы она, шоркая бахилами по полу. – Даже представить себе не можешь, сколько лет жизни эти дни у меня забрали! Просила, просила ведь, чуть что говорить мне, но нет же, мы гордые!
Ее голос ржавой сталью бился о нёбо и жгучими искрами выбивался на покрытую мурашками кожу, прожигая до костей и распространяя по телу стыд. Лида прекрасно понимала, что мама права. Но до чего же сильно не хотелось говорить с ней, объясняться, выливать свою боль и переживания зная, что их впитают до остатка и те будут гнить внутри, отравляя и без того измученную психику. Слишком много боли женщина пережила, чтобы слушать очередные проблемы.
– Все еще ремиссия, мам. Я буду жить, так что не плачь. Извини, что напугала, но у меня и правда все было нормально. Сама не знаю, что произошло. Но сейчас все хорошо!
В ярких, совсем не похожих на ее бесцветные глаза, девушка отчетливо видела мамины воспоминания с исхудавшим, посеревшим телом ее ребенка, впалые глаза, синие вены, потрескавшиеся сухие губы и выпирающий над костями порт, толку от которого, как оказалось, не было.
Женщина бессильно села на кровать и, сгорбившись, закрыла руками лицо. Ну вот, подумала Лида, сейчас заплачет, придется сдерживать собственные слезы и успокаивать. Видеть слезы своего родителя всегда непомерно тяжело и нет, не странно, –– страшно. Ведь его образ слишком велик. Родитель –– исполин, он силен, умен и бесстрашен. Вытащит из зыбучего болота, оказавшегося лужей; спасет жизнь от неминуемой смерти, а это, на самом деле, была простуда или разбитые об асфальт коленки; ответит на любой, даже самый глупый вопрос.
Первый раз мама заплакала открыто, когда умерла ее бабушка, одиноко стоя посреди пустого коридора в пижаме, ведь ее разбудили звонком из больницы. Второй, когда на ее глазах умер отец, вышедший покурить и переступивший за порог уже мертвецом. Третий, в день ненастоящей смерти ее дочери; тогда врач, позвал ее в коридор и сообщил то, что уже привык говорить в отделении онкологии. Четвертый, когда смерть милосердно вернула ребенка матери.
Лида понимала, как ужасна потеря. Как тяжело жить без человека, покинувшего живой мир. Но после каждой потери, со временем приходит понимание – ТЫ здесь, ты ЖИВ. А вот собственная смерть куда более немыслима. Разве может быть такое, что ты был и вот уже нет? Глупость какая.
– Больше не делай так, дочь. Правда, я не переживу.
Переживет. Пройдет год, декада, она будет плакать, вспоминая, но продолжит жить. Так всегда происходит. Мама не из тех, кто может сдаться.
– Не буду. – врет. Нагло, в спину втыкая штыки, врет. И женщина это знает, но все же поднимает голову и смотрит со слабой улыбкой на Лиду.
– Врач был вчера? – спросила она, осматривая девушку.
– Сказал, что я не беременна, поиздевался и ушел. – вспомнилась процедура извлечения трубки. Передернуло.
– В его духе. Хотела выловить его, но он предпочел рассказать по телефону. Все еще боится меня. – тут Лида посочувствовала Юрию и, вместе с тем, позлорадствовала. Заслужил. – Хорошо, что все хорошо. Плохо, что непонятно из-за чего так вышло.
– Это чтобы я не расслаблялась.
Женщина злобно зыркнула и замахнулась для подзатыльника. Все же порыв сошел на нет еще в полете ладони до головы.
– Златка звонила, спрашивала, как ты. – зеленые глаза мамы наполнились невысказанной грустью. – Сказала вы поругались и ей очень хочется увидеться. Дочь, что у вас случилось такого?
Лида невольно сморщилась при упоминании подруги. Если бы она не пришла, нашел бы ее кто-то другой или пришлось бы сдохнуть на кафеле ванной?
– Не знаю, мам.
В окне виднелся кусочек неба, грубо обрезанный другим больничным крылом. Серо-коричневый монолит сдавливал собой пространство, заставляя утопать в унынии. Горло запершило, подкинуло к языку пару засушливых камней с жалобной просьбой о воде. Мама тут же достала из пакета большую бутылку воды и кружку, открутила крышку и протянула Лиде. Жадно припав губами, девушка выпила с четверть жидкости, смогла бы и больше, только на последнем глотке затошнило.
– Привезла вещи, чтоб ты голопопиком не бродила тут. – «голопопик», прямо как в детстве, подумала Лида, улыбаясь. – И телефон с зарядкой, чтоб на звонки отвечала.
Спустя время, вдоволь наговорившись и высказав в очередной раз все свои претензии, мама вышла из палаты, оставив девушку наедине с парой хрипящих и сопящих пенсионеров.
Наличие одежды, пускай и в пакете, несказанно обрадовали. Не то, чтобы брожение по коридорам в неглиже смущало, однако в родных трусах куда лучше.
Кости ломило пуще прежнего, а голова кружилась вьюнком. Сон оздоровительного влияния не дал и организм все так же кричал о своем изнеможении. Василиск периодически напоминал о себе, вызывая зуд в руке. Даже манту в детстве так не хотелось чесать, как этого змееныша.
Знакомого медбрата сменила приятного вида девушка с рубиновыми волосами, собранными в неряшливых хвост. Растянув дежурную улыбку, она прошлась по палате, проверила состояние пациентов и уже собралась выходить, как Лида ее окликнула.
– Девушка! Извините пожалуйста, вы не могли бы поменять мне катетер? – с момента пробуждения пластиковый червь в вене продолжал надоедливо ерзать.
Медсестра подошла ближе, ощупала мягкими пальцами место укола, потрогала сам катетер и кивнула. Быстро вернувшись с необходимыми инструментами, девушка все заменила и покинула палату.
Как только включился телефон, тот игриво брякнул, оповещая о новом сообщении. На экране высветился самый странно записанный номер: “;;;Не Маньяк;;;”. Яблочки щек налились румянцем. Надо бы его переименовать.
Звонил тебе пару раз, абонент недоступен был, только увидел, что в сети, захотел позвонить, но не решился. Что-то случилось?
Устроила себе внеплановый отдых, все хорошо.
Через экран чувствую вранье.
Пальцы зависли над клавиатурой в несмелой попытке написать завуалированную правду. Пока Лида думала, Володя продолжал писать.
Слава дежурил три дня назад и сказал, что забирал тебя со своей бригадой по скорой. Я ужасно волновался, но этот засранец не стал говорить, куда именно тебя отвезли.
Эти медики вездесущие…
?
Не бери в голову. Я в городской больнице.
Как себя чувствуешь? Хочешь приеду? Привезу все, что попросишь.
После произошедшего в его квартире, смотреть ему в глаза было стыдно. Попадала в обмороки, наблевала и убежала. А он все равно переживает и хочет встретиться, ну точно больной на голову. Зато внимательный, игривый, разжигающий вредный огонек внутри.
Хочу. Тебя.
Скоро буду.
Пока пальцы неуверенно левитировали над экраном, Лида просчитывала, насколько быстро и эффективно она сможет привести себя в порядок пока Володя едет. Помыться не выйдет, больничный душ, как в тюрьме, работал по особому расписанию. Хотя бы умыться, расчесаться и одеться –– это уже передвинет на пару звеньев человеческого бытия вперед. Привезенные вещи, ожидаемо, плохо рассчитаны на текущий сезон: плюшевые штаны, флисовая кофта, пара теплых носок, словно девушка лежала не в отапливаемой даже в начале июня больнице с палящим из окна солнцем, а на октябрьской улице за гаражами. Благо на дне пакета все же лежал легкий хлопковый халат и футболка с шортами. Больше одежды Лида намеревалась отыскать зубную щетку с пастой, прекрасно осознавая, какой удушающий микс ароматов собрался во рту.
К моменту, когда все сборы были завершены, в дверь палаты услужливо постучали. В приоткрытую щель просочилась мужская голова.
– Дамы, мне сказали, тут у вас обитает прекрасная…смотренка! – с широкой улыбкой проговорил Володя, найдя глазами Лиду.
Девушка удивленно вскинула брови, не ожидая увидеть его прямо здесь и гадала, как того пропустили.
– П-привет. – волнение заставило заикнуться, что вызвало еще более довольную реакцию мужчины.
Тот протянул из-за спины небольшой букет пионов и, подойдя ближе, нежно поцеловал в уголок губ. Оживились спящие до этого бабушки, оглядели с ног до головы гостя и, переглянувшись, заулыбались. Володя, по всей видимости, обладал тем неповторимым шармом, который сводит с ума возрастных женщин.
– Не знал, чего захочешь больше, поэтому привез «больничную» классику. – во второй руке приметно висел большой пакет. – апельсины, сок, печенье, пара легких йогуртов, пюре… как раз поделишься с подружками. – добавил он, подмигивая пенсионеркам.
Расставив все по местам, мужчина вскинул руки и нежно приобнял. Сквозь тонкую ткань халата горячее тело согревало от внезапного морозца, а сладкий запах дарил безмятежный покой.
– Я очень сильно переживал. – шепнул он, охватывая с обеих сторон девичье лицо, чтоб рассмотреть. – Верно, ты все такая же красотка.
Не имея желания и дальше радовать взгляд соседок по палате любовным зрелищем, Лида, покачиваясь, предложила Володе посидеть в более безлюдном месте. И, не смотря на непонимание им проблемы остаться на месте, он, удерживая девушку, все же согласился.
В широком лестничном пролете удобно расположились кожаные кушетки, мимо которых, за редким исключением, никто не ходил. Пришлось сидеть на мужской кофте, чтобы «не застудить придатки».
– Стоит ли говорить вездесущее: «я же говорил»?
– Уже сказал. Дело не в этом, не переживай.
– Не переживай, не бери в голову…Так не хочется, чтобы о тебе думали? – сидя на корточках, он смотрел беспокойными глазами снизу вверх, потирая большими пальцами ее коленки. – А я хочу, понимаешь? Думать о тебе.
Горячие губы медленно коснулись голого бедра, щетинистая щека потерлась о него.
Господи, как же он ластился.
Жар на щеках и кончиках ушей разгорался быстрее лесного пожара. В животе бились в припадке бабочки, и Лида мечтала, чтобы они передохли. Володя щурился, растягивая довольную улыбку.
– Ой-й-й, вы посмотрите на нее, покраснела!
– Я сейчас тебе шею сверну. – сквозь зубы шикнула девушка, опуская в тихом стыде голову.
– Тогда будем тут вместе лежать и бегать друг к другу в гости.
– Сдаюсь, с тобой невозможно разговаривать. – вскинув руки в открытом жесте проговорила она.
– Ну хочешь спроси меня о чем-нибудь, кто знает, вдруг и мне придется краснеть?
Того времени, что Лида его знала, показалось достаточным, чтобы сказать, что этого мужчину смутить если не невозможно, то крайне сложно. Потому в ход пошел незаданный ранее вопрос:
– Почему Слава назвал тебя эуштом?
– Прозвище. – дернув плечами, спокойно ответил Володя.
– А кто такие Эушты?
– Татары.
– Ты к ним каким боком? – вопрос показался глупым, когда уже слетел с языка.
Мужчина вопросительно вскинул бровь и скривил губы в немом непонимании. Переглядки превращались в немую битву, кто кого вынудит говорить дальше.
– Смотренка, я татарин. – невысказанное в громком «ЧТО?» на лице девушки, дало понять, что это не самая очевидная для нее вещь. – Я же буквально ВЕСЬ чернявый. Думал, брошенные вскользь словечки намекнут… И предупреждаю сразу: если вздумаешь хоть раз пошутить про дань, не посмотрю, что ты калека, и отхлестаю по заднице.
– Главный козырь отобрал, супостат.
– Я же знаю, где ты живешь.
– Это угроза набега? – вошла в кураж Лида, поджимая губы, чтобы с них не сорвался издевательский смешок.
– Начар кыз. – скалясь шикнул он.
– И что это значит? – светлые брови нахмурились после неизвестных слов. Редко приходилось случать другие языки.
Володя прошелся языком по верхним зубам и хитро, с присущей ему похабной ноткой, протянул сладко:
– Плохая девочка.
Лида прикрыла на глубоком вздохе глаза и на выдохе принялась мысленно считать до десяти.
– Господи, я тебя ненавижу.
Вместо ответа он мирно положил свою голову на целованные бедра и прикрыл глаза. Его волосы заплетены в неряшливую косу, из которой выбивались непослушные пряди. Девушка медленно накручивала их, перебирала, наслаждаясь моментом. А по горлу медленно поднимались важные слова.
– Большое спасибо, что приехал. Это очень ценно для меня.
Голова дернулась и поднялась, озаряя чуть ли не плачущим лицом.
– Смотренка, ты смотри, я ведь расчувствуюсь, вообще от тебя не отлипну.
Каждое сказанное им слово дурманило, топило сердце, как масло, и растекалось теплом по телу.
– Я не против.
После обеда, а точнее после того, как Володя присвоил себе роль надзирателя и проследил за тем, чтобы принесенная еда была Лидой съедена, его прогнал медперсонал, ссылаясь на сон-час. Посещения успели изрядно вымотать, отчего неудобная до этого кровать, выглядела нежнейшей периной, на которую страстно хотелось упасть и провалиться в сон. Но у Юрия Власьевича, вошедшего в палату, были другие планы.
– Морова, ты где пропадала полдня? Тебя что, как в детстве, искать по всей больнице должны? – недовольно лепетал врач, подходя ближе. – Самочувствие?
– Хочу спать. Тошнит немного.
– Организм слабый еще, ну ничего, подлатаем, недельку полежишь и как новая будешь.
– НЕДЕЛЬКУ? Лучше добейте! – взмолилась Лида.
– Завтра на МРТ сходишь, анализы сдашь, и, если будешь себя хорошо вести, то пораньше отпущу, так и быть.
 Юрий Власьевич решил, видимо, что делает Лиде услугу. В целом, так и есть, только она медвежья. На препирания, просьбы и мольбы он отреагировал издевательской улыбкой и, с гордо поднятой головой, пошел по своим делам.
Пребывать в больнице такой длительный срок не хотелось, вариант написать отказ от лечения пришлось отмести сразу же, страх перед материнским гневом был сильнее желания уйти. Хуже всего девушке было от потерянного времени.
Посещение Яги оставило после себя двоякое впечатление. С одной стороны, Лида узнала о предстоящей ломке, мысли о которой пока не посещали, как и она сама; с другой оказалась Зоя. Девушка, чья судьба уготовила весьма…неприятный исход от встречи с перстнем. Про него тоже было бы кстати узнать побольше, ведь Марья не удосужилась расписать пару-тройку страничек о чем-то, кроме знатских штук и своих жизненных испытаний. И, судя по тому, как Зоя с Ягишной общались, то девушка должна многое знать о загадочной Нави. Больше Лиды точно. А то, что она человек, увеличивает шансы на успешное сближение.
Главная проблема заключалась в том, что Лида не могла просто взять и исчезнуть из больницы посреди дня на неопределенное время. Ее начнут искать и, следовательно, поднимут всех на уши. После такого ее точно запрут в дурдоме, и это в лучшем случае, а в худшем родная мать прикует ее цепью в вырытом специально для этой цели подвале. В коридорах больниц есть камеры, по лестничным пролетам периодически могут ходить работники, а в палате лежат вечно спящие и, при всем этом, вечно бдящие пенсионерки. Если попытаться собрать в казематах головы примерную карту-схему не то, что целой больницы, а хотя бы этажа, то единственное место, где можно уединиться –– это душевая.
Украсть с медицинского поста ключ от душа задача не из простых, но и невыполнимой ее не назвать. Вспомнились к тому же все просмотренные когда-то видео с, так называемыми, мастер-классами по созданию копии ключа из того, что всегда есть под рукой, только это настолько ненадёжный вариант для еще более ненадежной двери, что Лида отмела его сразу же. Есть время продумать план до вечера, когда он и понадобится.
К обеду, после всех выматывающих процедур, девушка замечает на посту ЕГО. Уставшее решение. Знакомый медбрат, заметив юродивую пациентку, пробежался по той глазами.
– А простынь где? – спросил он, пытаясь скрыть шутливую улыбку.
– Дождитесь ночи и узнаете. – с той же улыбкой ответила Лида. Медбрат улыбаться перестал.
Вечером Лида спустилась в буфет, где купила целую пачку кофе, шоколад и контрабандную для больницы банку энергетика. Чтобы получить ключ без особых проблем, нужно подкупить его хранителя.
Подкуп лежал на столе медбрата аккурат к отбою, когда душ уже закрывался на ключ.
– Что это? – спросил, выгибая тонкую бровь парень. Взгляд усталых глаз вцепился в жестяную банку жидкого кофеина, как в ману небесную.
– Маленькая благодарность за терпение. Я понимаю, что ваша работа ужасно сложная и нервная, сил ни на что не хватает, еще и пациенты…
– Пациенты ходят голые в простынках среди ночи не смотря на запрет врача вставать с кровати? – закончил он, и в голосе смеха не было.
Лида виновато и смущенно опустила взгляд, ощутив себя школьницей, пойманной во время прогула уроков. И смотрел медбрат точно, как старый учитель, хотя был он ненамного старше нее.
– Да. – буркнула она. – А еще я в душ сходить хочу…можно ключик?
Парень застыл с открытой банкой у губ и медленно перевел на девушку красноречивый взгляд.
– Вы решили подкупить меня едой, чтобы в душ сходить? Он работал весь день! – жестянка стукнулась с тяжелой руки об стол и часть содержимого расплескалась. Зеленая жидкость энергетика попала, кажется, на журнал, и медбрат, бедный, несчастный медбрат, захотел взвыть, но смог лишь проскулить.  Ключ он протянул Лиде не глядя. – Идите. Только ко мне не подходите.
– Спасибо! – победно улыбнулась девушка, принимая ключ, как должное.
***
После отбоя, взяв для вида душевые принадлежности, она запустила план в действие. Щелкнул хлипкий, чуть поржавевший шпингалет, и отсек ее от остального мира.
Прошлые разы Лида перемещалась в Навь практически случайно или вовсе бессознательно. Сейчас же необходимо сделать это правильно. Как работал весь механизм –– загадка. Но попытаться можно.
Она прикрыла уставшие глаза и представила лес. Или просто подумала о нем секунду. Не сработало.
Может пустить кровь?  Тогда найдут ее и к постели привяжут, как буйную.
Внутри нее щелкнуло.
"Не проси. Повелевай"
Левая рука, где скрывался Василиск с Яхонтом, провела в воздухе полосу, разрезая воздух. Вспыхнул слабый фиолетовый свет, появилась тонкая щель. Пальцы вошли в нее, вслед за ними остальное. Звезды в маленьком окне душевой померкли, оставив лишь темноту неба Навьего леса.
Каждое перемещение кидало девушку в разные клочки. Впервые за последние дни Лида втянула воздух полной грудью, ощущая, как разливается по телу прохлада. Приятно было оказаться посреди поля не голой, с незатуманенным разумом и по собственному желанию.
Где искать Зою — неведомо. Единственное место, где была хоть какая-то вероятность встретить ее, — это изба Яги. Вот только идти к лесной ведьме все равно, что на допрос с пристрастием и шансом оказаться скоблянкой на обеденном столе.
Стопы в больничных тапках шаркали по тропе, натыкались на мелкие камни и влажную от извечного тумана траву. Грязи липла к подошве, норовила забраться мелкими комьями внутрь, застрять в складках кожи.
Василиск почуял сквозь хозяйскую кожу иной воздух, холодный, Навий. Значит Явь осталась позади, и незачем ему скрываться, томиться в темнице человеческого тела. Он выползал из-под кожи, оставляя за собой желтоватый след сукровицы. Зеленое тельце забиралось выше, к плечу, и осело, с довольством, на шее ожерельем. Яхонт пока не вернул.
– Гос-с-спожа. – шипение змея пошло снизу – от ладони. – З-зачем вам эта…навья?
Лида не ответила гридю сразу, сжала губы пожевывая их, и думала. Зоя могла знать то, о чем не скажут ни Лесник, ни Яга, ни сам Василиск. С ней нужно поговорить, а самое главное – можно. Пока только она шла на контакт, не кривя лицо.
Змееныш кивнул, не соглашаясь, но и не противясь воле госпожи. Слова тот слышал без звука, их связь, еще юная, крепла. Гридь мог плыть в потоке хозяйского сознания, цепляясь чешуей за нужные мысли. Только работало это, зачастую, в одну сторону, — сама Лида проникнуть в сознание Василиска не могла, как и не могла закрыть от него свое.
– Не доведет вас-с-с это до добра. – все же прошипел предостерегающе он. – Вы с-с-слабы.
– Время, Василиск. Для осторожности нужно время. У меня его может не быть. – отрезала Лида, дернув нервно губами.
Гридь прав и признавать это не хотелось. Слишком много надежд таилось внутри, бросить все –– сродни предательству самой себя.
Деревья лениво сменяли друг друга, срастаясь в нескончаемую чащу, оплетенную лишаем и мхом. На глаза попадались растущие вдоль тропы белые глазастые поганки, от вида которых бежал по спине гадкий холодок. Те провожали белесым взглядом и исчезали в земле с хлипким писком. Желтые, гнилостного цвета верхушки черепков с Ягишниного острога показались вдалеке, заставляя невольно замедлить шаг. Идти к ведьме или?...
– Опа! – воскликнули над головой так неожиданно и громко, что Лида вскрикнула коротко и отскочила назад, чуть не упав на землю.
Сердце колотилось в горле от такого глупого испуга, что почти стало за себя стыдно. Сделав усилие, девушка подняла голову в сторону голоса и застыла. Зоя сидела на ветке, болтая ногой. Ночная темень скрывала большую часть ее лица, знаки горели красными всполохами на коже, делая образ жутким.
– Знала бы ты, Явья, как я ждала тебя! – радостно говорила Зоя, спрыгивая по-кошачьи с ветки.
– И…почему же? – неуверенно протянула Лида, отстраняясь от девушки на шаг-другой и оставаясь на границе тропы.
Зоя это заметила, лицо ее, напоминавшее в своей радости детское, сменилось, обретая холодное, почти старческое огорчение. Наклонив по-птичьи голову, та шагнула вперед, но остановилась у границы тропы, как у стеклянной стены.
– Захотелось посмотреть на дуру, забредшую в Навь, и еще не сдохшую. – холодно ответила та, но тут же постаралась улыбнуться. – Прости. Веду себя, как они.
Не сказала, кто конкретно, но Лида поняла. Как Ягишна, как Лесник, как каждый, кто существует в этом мире и все им известно, но ничего говорить не будут. Вот и смотрела она иначе. Без снисхождения, скорее с жалостью, перемешанной напополам с завистью.
–  И, если быть честной, то я просто рада увидеть кого-то из моего времени. Живым. – одно слово оказалось тяжелым, ударившим наотмашь, но таким логичным и правильным, что ответить было нечего. – Вижу, тебе известно, где ты. Но никто толком ничего не пояснил. Что ж, возьму на себя роль просветителя. Место, где ты прямо сейчас – это не просто Дремучий Лес. Здешние зовут это Горней, Яга говорит, это потому, что место это древнее многих из миров. Еще точнее – ножки твои стоят на единственной тропе, открытой людским душам.
Лида посмотрела себе под ноги автоматически, проверяя каждое сказанное слово. Ведь и правда – это единственная дорога, которая тут есть. Стоило с нее сойти, как мир начинал колебаться и слабое чувство безопасности разрывалось на клочки окончательно.
– В избе ты говорила, что тропа для мертвецов. – поправила девушка.
Зоя обреченно вздохнула. Так, как вздыхают взрослые, которым все же приходится разжевывать детям то, что для них очевидно, а для малыша нет.
– Все так. Она для душ. А душа, Явья, обычно ходит здесь уже без тела. Такого с живыми, как понимаешь, не бывает. – она заметила, как напряглась Лида, как сделала еще шаг назад, смотря под ноги. – По ней могут золотые ходить. Живые. Вот только пустая ты, как колодец пересохший. И тебе, как и нечисти, путь должен быть закрыт.
Явью передернуло. Ярко, резко, будто слова могли бить высоковольтным разрядом. От этой реакции губы даже дернулись в довольной усмешке. Лида смотрела на Зою и пыталась понять, почему та сейчас не может попасть на тропу. Неужели нечисть?
– О, я не нечисть. – ответила на незаданный вопрос Зоя, улыбнувшись. В ее ловких, натренированных руках, только что пустых, блеснул нож. Лезвие, как боялась девушка, прошлось не по ней, а по ладони знакомки. Из тонкой полоски рассеченной плоти ленивой, еле тянущейся струйкой, текла алая кровь. Вполне человеческая. Женщина тряхнула рукой, на коже ее засветились знаки, и порез затянулся, не оставив и ниточки шрама. – Хотя человеческого во мне немногим больше, чем в навьих тварях.
Человеческая кровь, но на тропу не зайти. Живая, но не совсем. Слишком странно.
– Я знаю, что ты была хранительницей Марабеля. Марья писала, что ты сгинула. – выпалила Лида. – Что с тобой произошло?
– Не сгинула, а сдохла. Разница есть. – фыркнули беззлобно в ответ. Женщина реакцию Явьи ощутила мелким колебанием в воздухе – девушку снова передернуло мелкой гадкой дрожью. – Долго объяснять. Ты явно не за сопливой историей моей смерти пришла. Да и времени у тебя мало. Золото, которое ты у кого-то…э-э-э, позаимствовала, кончается. Это тебе не сон, детка. Тут без злата долго не протянешь, Лес быстро начинает тело жрать тогда.
Лида посмотрела на свои руки, на рукав кофты, под которым Василиск копошился, и согласно кивнула. Она и сама это ощутила, впервые так явно. Еще и организм, слабый, на котором ничего не заживает, как на собаке, напомнил о себе приливом мутной слабости и сладковатым привкусом онемения в небе.
– Зоя. – обратилась девушка. – Про какой морок говорила Яга?
Зоя застыла восковой статуей, и, будь она живой, то кровь, льющаяся по жилам, отлила бы тотчас от лица. Женщина забегала глазами по сторонам, выискивая угрозу, которую Лида не видела и не ощущала. Видно было, как дернулись у той в порыве руки, чтобы закрыть Лиде рот, то не вышло – граница на тропе откинула их назад, отчего Зоя раздраженно зашипела.
– Про какого. Морок это…Тот, из-за кого я здесь. – «Здесь». В Нави, мертвая. Это читалось между строк так явно, что могло бы стать стыдно за вопрос, не будь он необходимым. – Молись богам, в которых веришь, чтобы никогда не попасться ему на глаза.
– Это не ответ. – уперто продолжала Лида, хмуря от недовольства брови.
– Не буди Лихо, пока оно тихо, Явья. – прошипела в ответ на наглость Зоя, но тут же взяла себя в руки, стирая дрожащей рукой злобу с лица. – Знаю, прекрасно знаю, что хочется все понять. Но не здесь, где у каждой травинки уши, готовые с радостью каждому гаду доложить о нашем разговоре. Особенно о гадах.
Женщина снова огляделась по сторонам, будто после ее слов это имело хоть какой-то смысл. Прикрыв с шлепком лицо ладонями она глухо простонала в них, и на лице было выражение полнейшего сомнения в правильности ее действий.
– День до летнего солнцестояния. Изба Яги. Я буду там, и ты сможешь задать все свои вопросы. Но! В ответ – окажешь услугу. Не сейчас – потом. Идет?
Протянутая Лиде ладонь была бледной, испещренной руническими знаками целиком и полностью, он кончиков пальцев до плеч и ключиц. Даже, кажется, подрагивала. То ли в нетерпении, то ли от напряжения, витавшего в воздухе знакомой горечью.
– Дар за дар. – кивнула Явья и пожала протянутую ладонь.
***
Настал долгожданный день выписки. Собранный, набитый доверху вещами, пакет опирался о ноги сидящей у сестринского поста Лиды. Еще немного и девушка полетит по лестничным пролетам к выходу, пропуская пару-тройку ступенек. Ведь на улице, как верный Хатико, ждет звонка эушт на байке.
Утопая в предвкушении, Лида не сразу заметила, как тихо вдруг стало вокруг. Ни медсестер, ни шоркающих шагов и скрипов резиновых тапок. Загустел воздух, окислился и отдавал ржавчиной. Даже свет в глазах поблек, создавая неприятный эффект виньетки в фотографии. Все сопровождалось удушающей тишиной, под нее, как под мрачную музыку, проскользнула на периферии зрения тень. Влача за собой темную дымку, она просочилась в щель двери палаты напротив поста и раскрыла, выполняла работу сквозняка. Время не тянулось, оно застыло тягучей массой вокруг, заточило киселем, позволяя быть лишь наблюдателем.
Тень не пыталась скрыться, веря в свою незримость. И вместе с ней в палату пришла тьма. Обволакивающая, сжирающая каждый предмет вокруг себя. Но в этой черноте Лида видела пару сверкающих золотом глаз. Те мелькнули в темноте жуткими фонариками и исчезли, словно тот, кто смотрел, отвернулся. В носу кисло засвербело, по небу пополз приторный сладкий привкус, знакомый до рвоты. Запахло смертью. Буквальной физической смертью, той секундой, после которой все растворяется в потоке небытия. По вискам ударил писк, похожий на звук тревоги, но тоньше, тише. Девушка сжала голову в руках, пытаясь унять внезапную разрывающую боль в голове. Глаза застлала алая пелена. Она начала расползаться по потолку, по стенам, прекращая быть единым целым и становясь тонкими кручеными нитями. Одна нить тускнела, ее путь вел туда, во тьму палаты. Внутри лязгнул металл, завыл, как погнутая пила, послышался треск рвущегося полотна. И наступила снова тишина. Более страшная, более пронзительная, чем была. А нить рассыпалась в черный песок и разлетелась по стерильному полу больничного коридора.
Тьма обернулась, направила снова в оставленный собой проем взгляд.
Глаза ее стали ярче, в них промелькнуло то, что вызвало у Лиды липкую дрожь в коленях – узнавание. Словно тень поняла, что ее видят отчетливо. Хотя так быть не должно.
– Ты… – показалось, именно это и прошипела тьма.
Исчезла. Просто схлопнулась, как темнота в наполняемой светом комнате. В мир резко вернулись звуки и первое, что разорвало пузырь тишины, это дикий писк кардиомонитора.
Девушка резко и жадно вдохнула, будто не дышала эти бесконечные секунды. Нитей не было больше вокруг. Только медработники, появившиеся из ниоткуда, начали заполнять коридор. Лида смотрела и сквозь остаточный звон в ушах начинала понимать.
– Пятая палата, адреналин, реаниматолога! – кричала медсестра пока тот самый уставший медбрат склонялся над телом в палате.
Тридцать раз надавил, два вдохнул. Снова и снова. Сквозь еле слышный хруст ребер. Кардиомонитор дал четкий протяжный писк и замолчал.
Тень забрала человека с собой.
Лида не единственная покинула больницу в этот день.