Выходец из прошлого века

   Жил да был мелкий чиновник Никиф Фёдорович Уважайкин, мелкий-премелкий, что о нём даже и говорить не стоит. Но как водится в человеческой природе, ищущей загадку и чудо во всём, то следует поведать эту историю, случившуюся, как мы уже сказали, с незначительным червём мира сего. Так выразился бы Гоголь, сочиняй он эту пьесу, но, однако же, ведаю этим произведением я, и потому поведаю не о том, сколько пороков в мире людском, а о самом настоящем чуде, которое случилось с Никифом Фёдоровичем как только рухнула Российская империя и наступила советская власть. Бедный чиновник стал видеть вокруг новые и странные вещи. Всем молодым людям стали чужды императорские устои с сословиями и почтительными чинами, к которым, кроме как "ваше высокоблагородие", "ваше высокопревосходительство" обратиться никак было нельзя, так же сгибая шею, подгибая плечики, и вытягивая губы, как будто собираетесь петь о человеке гимн. Да... вот уж чудо, когда к пятидесяти годам ты начинаешь находиться под руководством настоящего советского начальника. «Товарищ,» – обратиться он к тебе, а ты так стоишь ступором:

   – Нет-с, ваше высокоблагородие, хоть плёткой велите высечь, а понять я вас никак не могу.

   – Ну что вы, вы человек в летах, а я-то молод, да так, что ещё ветер в голове летает туда сюда… туда… сюда. Ну впрочем, неважно – задумался начальник, но вовремя оговорился. – а обращаться к вам следует должно, ведь не принято почитать уважаемого человека не как своих отца и мать.

   – Уважаемого человека, мать... отца... – захлёбывается Никиф Фёдорович, – Вы... вы... велите издеваться надо мной… Я понял… Может я вам хоть ботинки все вычащу! Я, право, не знаю, что мне делать… – бормочет он и вскидывает руки к господу Богу, вставая на колени.

   – Никиф Фёдорович! Встаньте ради бога!

   – Хорошо, хорошо, слушаюсь, Владимир Иванович, встаю. – На лице Уважайкина боль, но до конца он не встаёт, остаётся согнутым, чтобы голову случайно выше начальничьей не поднять!

   – Ну сколько это можно в конце-то концов! Выпрямитесь, я вас прошу! А ещё прошу, – смягчился Владимир Иванович, – пожаловать ко мне сегодня на праздник, на званый ужин в честь моего Дня рождения. Отпразднуем всей нашей дружной конторой!

   Никиф Фёдорович так и остолбенел. Его! и к директору на день рождение, которые обычно проводят в кругу равных, да где ж это видано-то!?

   – Ну уж, извольте-с, я... я вас никак… совершенно не могу понять! Прикажите хоть мне, и я вам прислуживаться буду: на празднике блюда подавать-с, а не сам их есть-с.

   – О, Господи! Что ж за напасти! Ну не смешите меня, Никиф Фёдорович, я могу и приказать, но в таких делах только просить нужно, и я прошу вас прийти сегодня на праздник как достопочтенный гость!

  Никиф Фёдорович снова на коленях стоит и говорит:

  – Вы уж простите. Я выходец из прошлого века, а новых обычаев не понимаю…
Тут вошла уборщица наша Лизанька с чайком, да так обомлела, что чуть поднос не уронила, но в нужный момент поставила на стол. А как руки освободились, сразу вскрикнула:

   – Ой-ой-ой, бедный человек! Что с ним сделалось?

   – Несите, Лизанька, Никифу Фёдоровичу успокоительное! Уж, право, боюсь за него, сердце старое, дак за ним уход нужен глаз да глаз.

   – Ну не ваш же! – кричит Уважайкин в исступлении, не желая, чтобы к нему по-человечески относились. – Оставьте меня! Ой… извините, вспылил сейчас! Горе! Какое горе! – и пал в ноги.

   – Идите, идите домой, Никиф Фёдорович, – заботливо погладила Уважайкинапо спине Лизанька. – Я к вам пошлю мою знакомую докторшу. Владимир Иванович, мы ведь правда его отпустим? – жалобно посмотрела на начальника уборщица.

   Отвечает:

   – Тебе, Лизанька, виднее. А вы не переживайте сильно. Это моя забота и мой подчинённый, не забывайте, что сегодня мы собираться будем, обязательно, прошу вас пожаловать!

   Наш выходец из пошлого века совсем потерял дар речи, встал, поклонился до земли и ушёл, чтобы хлопот ещё больше не наделать, а всё идёт домой и думает: «Как это мой начальник послушал уборщицу?! Уж разве они на то и придуманы, чтобы с ними советоваться людям высоким?!»

   И знаете, когда Уважайкину в ответ Владимир Иванович не поклонился, он, к сожалению, подумал не о том, что нынче порядки другие, а о том, что так всему и следует быть, а именно так, что не должно отдавать ему почтение сверху.

   Пришед домой застал он свою жену за столом в глубоком горе.

   Она не сколько сплетница-любительница, сколько деспотичная хозяйка, которая неволит своего мужа и помыкает им как собакой:

   – Чего это ты, муженёк, от прислужничества отказываешься!? До меня ведь долетел толк, что ты на День рождения к своему начальнику явиться не собираешься! Во-первых, кто ты такой, чтобы ему перечить! А во-вторых, ты бы мог там себе положение повысить: подливал бы ему всё время винишка, а там, гляди, он бы и пожаловал тебя должностью. Ах, сколько маюсь я на свете! Столько бы мне не пришлось терпеть, выносить всё на своих плечах, если бы вышла замуж за человека, способного понять, как лучше подслужиться. На золоте бы сейчас едала, в картах ездила! В Париже меня принимали бы, как за свою. Для чего я тогда с детства училась parler fran;ais! Проваливай, – рявкнула жена в слезах. – И не возвращайся без вестей о том, что был на Дне рождения, да услужил и уважил! А, пока ты этого всего не сделал, моё сердце не на месте!

   Пошёл Никиф Фёдорович, наш выходец из прошлого века, бродить по переулкам, закоулкам, пока не наткнулся на кантору, из окна которой уже слышались песни и виделись пляски. Подойти Уважайкин ближе так и не смог… Устал он! Хотел, чтобы всё чинопочитание долой ушло, дак ведь ушло, ушло, но как сильна вера! Даже падение монархи её не порушило и оставило людей бояться строгих царских порядков. Нашёл Никиф Фёдорович единственный вариант: вышел на пенсию и стал доживать свой прошедший век до конца. А длился он ещё очень долго, пока не перевелись на земле все уважайкины.

   Видимо пролетело мимо ушей бедного человека, что на День рождения была приглашена даже уборщица Лизанька – незначительная девочка, от которой польза была в одном смехе. «Товарищ!» Как же хорошо, что многие поколения выросли на этом слове, а не на «Ваше высокопревосходительство», да «Ваше высокоблагородие».