24. Роза Соломоновна. Пельмени vs аварский хинкал

Каждый год, ровно в тот день, когда календарь обводил дату её рождения жирным кружком, мама Розы доставала из шкатулки памяти одну и ту же историю — о том, как Розочка явилась в этот мир. К сорока годам Роза знала этот рассказ наизусть, как «Отче наш» и  дату оплаты  коммуналки. Она могла бы пересказать его в глубоком анабиозе, под гипнозом или даже в бреду, когда сознание путается в тенях. Но традиции, увы, иногда рассыпаются в прах, как прошлогодние листья. И вот последние лет пять эта история не звучала за праздничным столом, словно её вычеркнули из меню.

Однажды, пытаясь вызвать её из глубин памяти, Роза споткнулась о странный изъян. Мелочь, крошечная заноза в тесьме воспоминаний, но она царапалась. Прошёл год — заноза так и не вышла. Ещё через год — с пугающей точностью повторилась та же запинка.

«Если я не помню то, что слышала не меньше сорока раз, — размышляла Роза, глядя в потолок, — какие у меня шансы вспомнить это в шестьдесят, когда мои внуки усядутся у моих ног, раскрыв рты,и скажут,ну, бабушка, жги!?»

И тут воображение, словно шальная птица, сорвалось с поводка. Роза мгновенно перенеслась в идиллическую картинку: десяток кудрявых малышей — её кровь, её будущие птенчики — сидят вокруг, пока она, молодая, цветущая бабушка, доит корову. Тишина, только солнечные зайцы пляшут на соломе, да струйки молока мерно пощёлкивают о дно ведра, словно отбивая ритм вечности.

— Бабушка! Ну,расскажи,как ты родилась! — зазвенели в её голове хрустальные голоса.
Роза выпрямилась, набрала в лёгкие воздуха, чтобы начать свой эпос, и уже приоткрыла рот… как вдруг ее взгляд упал на белоснежные платьица и штанишки внуков, которые они невозмутимо пачкали о влажную, холодную землю.
— А ну быстро подложите что-нибудь под себя! Земля-то ледяная! — рявкнула Роза тоном, которым обычно останавливают табун на скаку. Дети зашуршали, завозились, хватая листья, а Розу вдруг окатило холодным потом: она унеслась в своих мечтах так далеко, что благополучно забыла, с чего начинала. История так и не родилась, а недосмотренные внуки сидят на холодной земле, ну что за бабушка!

Это был звонок. Звоночек, от которого заныло под ложечкой. Роза поняла: к встрече с генофондом нужно готовиться не наскоком, а с основательной дотошностью. И она приступила немедленно. С того самого дня, как её сын, наконец, начал мыться самостоятельно (без спасательного  жилета), Роза каждым вечером напоминала железное правило: мыть ту самую, стратегически важную зону, где в отдалённом будущем предполагалось проживание внуков со всей тщательностью. Она просила не кутать, не морозить, а в жару — проветривать, словно речь шла о редком коллекционном сыре, который мог заплесневеть от одного неверного движения.

— Роза  приняла  решение все  записывать не откладывая до воскресенья. В этот момент  Роза  была  в метро, поэтому  достала  телефон, посмотрела  для  порядку, что  листали пассажиры  по правую  и левые стороны, и большие пальцы  начали бегать по экрану, нажимая  на  буковки. Она начала записывать истории — одну за другой, чтобы к тому дню, когда её ноги окружат внучата, ей было о чем  им  поведать, кроме собственных страхов.

История Розы.

 7 февраля 1977 года, в 16:12, космонавты Виктор Горбатко и Юрий Глазков стартовали с космодрома Байконур на станцию «Салют-5».

Примерно в то же время, но в тысячах километров левее, моя мама вместе с моим маленьким старшим братом лепили пельмени на кухне. Весть о запуске корабля застала их на первой схватке, половине таза фарша и 100 штуках готовых пельменей. Мама не приняла схватку всерьез: какой роддом, тут же еще тесто осталось. Роды могут и подождать, а фарш — нет. Выбор был очевиден.

Мама не учла, что, поужинав пельменями, она фактически выселила меня из единственной комнаты, сдав ее гастарбайтерам. Их было много и всем становилось тесно. Кто-то должен был уступить поляну. Выиграв в первой гонке у миллиона сперматозоидов 9 месяцев назад, мне предстояло вступить в следующую уже с пельменями. А может ли в этой борьбе быть 2 победителя?

Папе повезло пропустить первые роды мамы: он был в карауле и появился только на 4-й день после рождения Дани. Поэтому о родах папа не знал ничего, кроме того, что жизнь нам подкидывает в пабликах на заборе. В этот раз Боженька решил подсунуть ему билет в первый ряд партера, рядом с тромбоном.

На второй схватке, которая не заставила себя ждать, папа вошел в дом.
Маме подурнело, она вскрикнула. Данька, услышав крик, спросил: «Мамочка, ты за космонавтов переживаешь?» Взгляд мамы упал на папу. Вот за кого надо было переживать. За папу, который только вошел домой с вопросом: «А что это мы так кричим, Веруська?» Не успев расслышать мамин ответ, папу выдуло из квартиры прямо через закрытую дверь.

В десятом часу вечера в нашем Буйнакске сложно было найти бездомную собаку зимой на улице, не то что машину. Тем не менее, ближайший свободный ЗИЛ подъехал к нашему подъезду. Когда водитель узнал, что придется везти беременную маму, а не толпу овец, он сказал, что жизнь его не к этому готовила. «Баранов вожу, коров вожу, канализацию вожу, но беременную женщину не вожу». В общем, аргумент так себе, но папа его услышал и побежал в милицию, которая располагалась рядом.
Машина типа «газик» нашлась.

Маму занесли на носилках в машину и поехали. Зима была снежной, сильный ветер и убитые дороги. Машина буксовала, и носилки оборвались. Хватаясь в падении за всё, что было по ходу этого падения, мама схватила что-то, что залетело ей в руку, и мужской голос взвизгнул: «Вай-вай-вай! Дыдыщ!» — и мама приземлилась копчиком на спину. Теперь у нее было 2 эпицентра боли: один сзади и другой спереди.

Родильное отделение было на третьем этаже больницы. Электричество отключено, лифт не работал. Маму несли на новых носилках, и, сука, они тоже оборвались. Вносимая в родильную палату мама была одолеваема двумя взаимоисключающими желаниями: родить меня и придушить папу. Последнее было сложно реализуемо с учетом фактических обстоятельств. Поэтому на время мысль о возмездии была задвинута на ту же полку, где находились полкило фарша в тазу, который уже точно пропадет.

Тем временем в космосе царила идеальная тишина и работали расчёты ЦУПа. А на третьем этаже буйнакской больницы царил идеальный хаос и работали Патимат и Сапият.
Космонавты готовились к стыковке с «Салютом-5». Я готовилась проползти, пролезть, пробежать по родовым путям, соревнуясь с организованной группой хамовитых пельменей.Обе миссии были рискованными, но достойными.

И вот мы уже влетающий цирк. Становится ясно, что ужин придется отложить. Женщины бросаются к маме, папа наперерез бросается к женщинам с командой: «Руки мыть!» Папа, профессиональный военный, знал много команд: стоять, лежать, кругом, руки мыть. Хорошо, что обошелся только одной, исключив перекличку. Тетки вздрогнули, но перечить не  на третьем этаже, это наш последний рубеж. Медсестры в родильной комнате ужинают вечерним курзе и хинкалом, с ужасом оборачиваются настали: не в баню же он их идти заставил, только руки помыть.
 
Итак, мы с пельменями сидим в маме уже не первый час, и сказать, что нам тесно, — ничего не сказать. Мы не стали врагами. Мы просто временно делим территорию.

И пока они давят на меня, я давлю на них, а вместе мы бежим к выходу. Но оказывается, что мой выход — не там. Он гораздо ниже. Почему меня никто не предупредил, почему допустили фальстарт! Пельмени обходят меня три раза и выходят вперед! Кипельно белая пеленка под мамой сморщивается от стыда и непонимания: а нахрена было мыть руки, если рядом всё обосрано.

Несколько страшных, тесных минут падения — и я следом вываливаюсь в операционную реальность… рядом с бывшими пельменями. «Нихрена себе реинкарнация», — только и успевая подумать я, глядя на пельмени. Фух! Ну, здравствуй, мир! Где тут мамина сися? Уа-уа-уа.

Вторая часть.

Пока мама приходит в себя от вывалившегося из нее счастья в прямом и переносном смыслах, меня быстро пакуют в косынку и уносят. Почувствовав лишние движения в комнате и не успев разглядеть меня, мама включает жену полковника.

— Девочки, стоять, покажите ребёнка! — голос тихий, но в нем центнер дамасской стали. — Хахулька, твоя ребёнка, твоя ребёнка!
Мама, собрав остатки сил, уже готова запустить в тетку ту самую пеленку. Вы же понимаете, что человек, который съел две порции пельменей перед родами, а потом был обкраден из желудка, уже unstoppable. Глаза мамы — коктейль из кортизола, окситоцин зашкаливает. «Сестра, покажи ребенка, иначе пеленка догонит тебя».

Медсестра, держащая меня — свёрток с неясными перспективами, — замирает. «Да мы же несем его на взвешивание! Сейчас принесём». — «Сначала показать!» — приподнимаясь на локте, цедит мама. — Я ее девять месяцев носила, я и смотреть первой буду. В этот момент дверь приоткрывается, и появляется папа. «Веруська, ну ты как?» Эх, по тоненькому ходишь, папа, закрой дверь с той стороны, ты ведь все еще на полке вместе с фаршем.

Медсестра разворачивает меня вместе с щеками до колен и подносит к маме. Та смотрит. «Ну… — говорит мама. — Красавица!»
Занавес.

В одно из кормлений я начала кусаться. «Нихренасеньки», — подумала мама, — так можно и кухни лишиться. Соседка напротив, которая тоже кормила ребенка, вдруг как закричит: «Не моя ребенка, не моя ребенка, хахулька ребенка! Забирай свой ребенка, отдай мой ребенка!»

Мама, услышав крик, в миг выскочила из размышлений об обгрызанной груди и ледяным голосом отбила: «Смелое заявление. Мне дали ребенка, значит, мой ребенок». Логика мамы как титан. Она уже держит синицу в руках, а тут ей предлагают чужого журавля. Нафига! Соседка, откидывая меня куда-то не в кровать, хватается за ребенка, которого кормит мама. «Мама — не лапать, мой ребенок!»

На шум этих переговоров влетает медсестра. Отточенным движением профессионального крупье она перекидывает детей от мамки к мамке, сверяя в кульбите бирки на руках с фамилиями мамаш, приземляет каждого ребенка к сиське в соответствии с национальным признаком. Меня — на куриные котлеты, парня — к его мамке на аварский хинкал.

Мир, дружба, выписка!