Прощание с Родиной

 
Он идет по тропинке к дому.
Дом стоит на берегу озера. Наверное, это идеальное место для проживания.
Рассказчик и участник события, Родион Сергеевич, не уточняет и не развивает мою реплику; он напротив меня. Иногда встает, подходит к окну, опять садится. Немного волнуется. У Родиона Сергеевича исключительная память. Он хорошо запомнил детали увиденного, или то, что ему было показано. Он старается ничего не упустить.
  Я всего лишь слушатель, отчасти косвенный зритель. Мои глаза — Родион Сергеевич.
  Нет, он не видит озера, однако хорошо знает, что озеро и лес — они где-то за спиной. Ему важна сейчас эта дорога, путь к дому. Он не описывает дом. Это дом как таковой. И он мог бы сказать лишь, что и место, и сам дом достойны того, чтобы остаться здесь. Да, он хотел бы здесь жить. Если позволят...
   Однако, проговорив «дорога», он уточняет: все же — «тропинка».
  — Да, тропинка, — повторяет Родион Сергеевич, — достаточно широкая, чтобы разойтись двоим.
   Это место населено и другими. Здесь живут другие люди. Родион Сергеевич встречает женщину.
  — Она смотрела на меня с изумлением, — говорит Родион Сергеевич. «Вас так долго не было...» — сказала она. Очевидно, ей известно место, откуда прибыл Родион Сергеевич. «Мы ждали вас» — добавляет она. И взглядывает на дом.
  Судя по-всему, здешние обитатели хорошо знают моего визави. Женщина говорит так, словно Родион Сергеевич был в некой частной отлучке, в местах временных, преходящих, но однако же томительно-долгих. Родион Сергеевич не описывает женщину. Ему не показывают подробности: черты, выражение лица, одежду. И он ничего не говорит о них. Это просто женщина. Родион Сергеевич не должен отвлекаться. Он в пути, он на тропинке.
Подойдя к дому, он достает ключ из-под коврика, покрывающего крыльцо.
 — Откуда же вы узнали про ключ? — спросил я.
— Там, где мы жили, ключ всегда лежал под ковриком, если в доме никого не было.
Ключ был для Родиона Сергеевича. В свое время Родион Сергеевич вернется и войдет...
  Его ждали? Во всяком случае, ждал дом, ждала женщина, идущая навстречу. Эта местность, озеро и лес — они встречали его, как блудного сына из евангельской притчи. Сын еще не ступил на порог, но неизбежное возвращение, бросая длинную тень на всю последующую историю человечества, заставляет отца смотреть в окно, прислушиваться к шагам и дверному скрипу. Мы всегда чувствуем близость родного. «Кровь льнет к крови...»
Родион Сергеевич говорит о музыке. Повторяющийся, неотвязный мотив рефреном звучал и звучал где-то.
   Сейчас он откроет дверь. Рассказывая, он говорит об увиденном в прошедшем времени. Но к той мимолетности, явленной ему и длящейся в его рассказе, к пейзажу с озером и домом, может быть, больше применимо "завтра", лучше — "всегда".
 — Я открыл дверь этим ключом и вошел... В доме было удивительно чисто, — говорит Родион Сергеевич.
  Казалось, (или так и было?), что сверкающий чистотой дом был готов к его приходу. Кто-то вытирал пыль. Или, может быть, здесь отсутствовало то, что мы называем распадом, тлением?
  Дом был пуст. Он был оставлен теми, чьи портреты в рамах висели на стенах в большой просторной комнате.
  — Это были ушедшие из жизни мои ближние и дальние родственники, отец и мать, умершая жена… ­— рассказывает Родион Сергеевич. — Они были молодыми на этих портретах...
— Мне захотелось послушать музыку — продолжает Родион Сергеевич. Он мог бы сказать «услышать», ведь мелодия, по его словам, слишком знакомая, подспудно где-то звучала.
На столе стоял проигрыватель, рядом лежали пластинки. Старые, виниловые диски. Если «старый» можно применить к вневременной чистоте этого дома. Такие пластинки были в детстве Родиона Сергеевича. Или Родион Сергеевич вернулся в детство и сам стал ребенком?
 — Я взял первую попавшуюся в руки пластинку, привычно установил ее и опустил иглу на диск. Эту мелодию я хорошо знал.
  … Сейчас он говорит о неожиданном шквальном дожде за окнами.
  — Окна в доме большие, и ливень хлестал по стеклам. Я давно не видел такого дождя. И сквозь дождь, — он уже затихал, — или это было одновременно с музыкой? — яркое солнце… Вломилось? затопило комнату?.. много солнца ...
  Родион Сергеевич пытается подобрать точные слова, делает паузу.
— Я проснулся. Однако был еще там, переживал этот ливень за окнами, солнце... Такой дождь называют слепым... И там ещё крутилась пластинка…да... полонез…
  Родион Сергеевич опять умолкает. Мне нет нужды торопить его. У всякого события есть своё время, свой язык, они и подчиняют ход повествования.
— Я прошел на кухню. Мой приемник настроен на частоту 88,1 Мгц. Известная радиостанция... Мне оставалось только нажать кнопку. Утром я всегда так делаю. Это была передача о музыке. Полонез Огинского... Скрипки и альты, может быть, флейта?… в музыкальных инструментах я плохо разбираюсь...
 Родион Сергеевич говорит о невероятном совпадении, странной случайности.
   — Случайность, конечно... — повторял Родион Сергеевич. — Что же ещё?
  Подоплека сна Родиона Сергеевича была очевидна. Так мне казалось. Речь ведь шла об одиночестве и оставленности.  Я мог бы предположить, что там, в мире невероятностей, следствия происходят прежде наших причин здесь.
Пустой дом как наказании за все наши неизжитые промахи и грехи. Вот только если не упоминать яркое солнце сквозь шквал дождя. Однако полонез Огинского говорил о потере.
  Но что же оставляем мы, что ищем? Вышние дома, небесные обители? И чего же там больше — земли? небесного хлеба? Где оно, наше место?.. Пресловутая русская тоска — не есть лишь память о когда-то утраченном?
   — Да, — только и сказал я, — случайность.
 
По официальной версии полонез №13, — Огинский нумеровал свои полонезы, — был написан в 1794 году после подавления восстания Костюшко. Богатый землевладелец и финансист Михаил Огинский вынужден был бежать с подложными документами из Речи Посполитой в платье слуги. Другое название у полонеза «Прощание с Родиной».
Не так давно в самой Польше было поставлено под сомнение авторство Огинского. Может оказаться, что композитор-любитель к этому сочинению не имеет никакого отношения.
В московском метро до 2017 года при неоплаченном проходе через турникет звучали первые такты знаменитого полонеза. Это ведь не ставит безбилетного пассажира в безвыходное положение. И не слишком обидно. Пускай мир и обречен, но не фатален. Есть выбор, есть разные способы передвижения. Однако, не называя свою конечную станцию, мы рискуем прибыть совсем не туда. И может оказаться, что цена ошибки будет слишком высока.

Петропавловск-Камчатский
май, 2026 г.