Ароматы моих июлей

Отеплился восток. И как-то сразу, без особого перехода, брызнул день, горячий, как угли. Из солнца, словно из щедро сдобренного блина, несчётными брызгами на всё поднебесье закапало, завыжималось полуденное масло.
Воздухи перепеклись. В них кишмя кишели, жарились и варились, настаивались на речных и прудовых водах, сушились под поветями и в покосных валках запахи, которые ни с чем и никогда не спутать – так пахнет только июль, месяц медовых трав и душистых ягод, месяц зелёного огородного пиршества, вкуснющего, дышащего смородиновым, вишнёвым, хреновым и мятным листом, зонтиками укропа и чесночных стрелок.

Для меня, выросшей, считай, на пасеке, июльские меды – самые лакомые. На мой взгляд, ни один гурман точно и сказать-то не скажет, чем, каким цветком пахнут они, июльские. Месяц этот самый богатый на разноцветье. Потому-то мёд с макушки лета имеет привкус и липы, и сурепки, и гречихи, конечно, и донника, и сонма иных луговых ароматов.
Подходишь, бывало, к родительской калитке, и даже ещё не ступив на подворье, чувствуешь: отец качает меды. Духом новолетнего мёда заполонён и сад, и двор, и веранда, и до самого дальнего уголка старенький отцовский пятистенок. И всё семейство наше пропахло медовым духом тоже: и мамина ситцевая косынка, и сарафан её в меленький василёк, и бабулин, с мелкозубчатой оборкой по нижнему краю фартук, и дедов повидавший виды картуз, и, уж конечно, с ног до головы в сладчайших клубах главный зачинатель всей этой медовой «катавасии», отец.
Для нас же, детворы, этот духовитый день связан ещё и с визгом, с беганьем от пчёл по картофельным грядкам, с хлюпающим, ужаленным чьим-нибудь носом, с обязательными глазами-щёлками, с причитаниями над нами бабули и с её натиранием чешущихся мест измятой до сока петрушкой. Кажется, вся наша усадьба: всё в ней живое и неживое, насквозь пропитывалось, на весь год, запахом вощины и мёда - уйма рамок заполоняла и беседку, и под сараем чисто выскобленный по такому случаю отцовский верстак, и длиннющую столешню на веранде.
Даже поминутно купающиеся в пыли от пчелиных нападок пеструхи, даже очумевший от их вероломства, затаившийся в наполненном водой утином корыте Дружок, даже перетащившая на чердак от греха подальше за загривки своих недельных котят одноухая Муська – все знают, чем пахнет июль и его меды.

По правде сказать, Муське с её многочисленным выводком куда ближе аромат парного. Уж коли середина лета щедра на травы, значит, и молока в эту пору – реки разливанные, пей, Мусечка, от пуза.
Не знаю, различала ли наша котейка на каком лугу в какой-нибудь летний день дед Пущай пас деревенское стадо, а вот Григорьевна моя, мамина мама, и глоточка не попробовав, лишь по одному запаху, могла определить, из какой лощины, из какого перелеска принесла нынче Лыска молоко. Заметит, бывало, с благодарностью: не поленился, хочь и постарел за последний год Петрович, а в Закамни бурёнушек нынче сводил - клеверком молочко дышит.
А то, случалось, подоит старушка моя кормилицу и, не дойдя до дома, завернёт в хлев. Чебурахнет из доёнки весь вечёрошник поросёнку в корыто: кормись, Васька, чай, ты-то горечью не погребуешь. Оказывается, коровка где-то по своей ли оплошности, по недогляду ли пастуха, «схватила» полыни. И горчит молоко, и полынью пахнет.
Пить, конечно, его, такое, никто бы не стал, и до свежего, сладкого потерпеть можно. Выслушав бабулины нарекания, дед Пущай завтра строго-настрого станет за коровушками досматривать. И, чтобы угодить привередностям хозяек, сгуляет стадо в Савин лог, там душицы да тимьяна – видимо не видимо. То-то станут бабы пастуха нахваливать, то-то по следующей заре, провожая своих бурёнок на пасьбу, пирожки с разной всячиной: со щавелем, с картошкой, с яичком-луком в карман ему пихать: мол, «как же ж? заслужил, молочко-то любо-дорого - сластенькое да раздушистое, вот бы так-то да кажный Боженый день»!

Несмотря на то, что от полынь-травы молоко становилось несъедобным, в дому моём к этому удивительному, я бы сказала, в русском миру сакральному растению всегда относились с большущим почтением. Может, оттого и одним из заглавнейших, без сомнения узнаваемых и невероятно любимых запахов июля для меня с детских лет и по сю пору остаётся дух цветущей полыни, терпкий, но невероятно родной.
Была бы моя воля, к бесспорным символам России я, ничуть не сомневаясь, отнесла бы и полынь. На мой взгляд, именно она, с её горечью, её любовью к нашенским просторам, её удивительной стойкостью и выживаемостью в суровых северных погодах, - только прислушайся, о чём она поёт… или плачет по-бабьи в причет?.. только испей её соков, - сам удивишься, насколько полынь точно, ёмко, не покривив своей тысячелетней и, подозреваю, может быть, вовсе бессмертной душой, сколько эта, вроде, и неказистая, неприметная травка русских захолустий может рассказать былей и сказаний из судьбы народа нашего, о той земной доле, которую уготовил для русского племени Господь.

Обычно, к середине июля полынь раздушивается так, что хочешь не хочешь, проходя полевой дорогой, чувствуешь её густой, прям-таки хоть пригоршнями пей, аромат. Проберёшься сквозь её высоченные заросли, серебристые с золотыми вкраплениями малюсеньких шариков, надышишься до того, что почуешь на губах и терпкость её, и горечь, глядишь, и не заметишь, как мысли расставятся по полочкам, и всё, чем печаловалась душа, куда-то схлынет.
Пора снова идти вперёд, открывать новую жизненную страницу, писать на ней очередную свою историю. А, чтобы поддерживать в себе это стремление жить, стремление каждое утро находить силы распахивать двери в новый день, наломаешь охапку душистой июльской полыни, расставишь в вазы по всему дому вместе с другими, высушенными в тенёчке духовитыми травами, как когда-то это делала, возвращаясь из лесов-лугов под Ивана Купалу моя Григорьевна.

Правда, не могу не сказать, что полынный запах в эту пору ближе к деревне начинает уступать липовому духу. Запах цветущих отцовских лип, высоченных, неохватных, наверно, можно расчуять даже на другом конце деревни. И чувства, которые всколыхивает в душе моей этот аромат, хоть и тоже напоминают о родине, только в отличие от полыни, липовые запахи, скорее, дышат не безбрежностью, размахом и вольными просторами Родины, а возвращают к малой родине, к липовой люльке, подвешенной дедом к матице старого дома в первые дни моего рождения, к бабулиному липовому чаю, которым спасала она меня во время зимних простуд и хворобин, заставляя его пить без конца, пить и потеть на печерких горах под дедовым овчинным тулупом.
Я и сегодня люблю слушать, как на заброшенной отцовской усадьбе, - теперь уже не понять, чьи, может, дикие?.. – в самый липовый цвет всё ещё продолжают гудьмя гудеть пчёлы… Тихо так, едва слышно… Покойно от этой их песни. Словно полусонная мама при лунном свете мурлычет неугомонной, мне, какую-то свою, самовязанную, лаской ласковую колыбельную. И слов-то не разобрать, - да и надо ли?.. – главное, душа от той липовой колыбельной снова отеплилась.
Как по мне, именно этим и пахнет липовый цвет. И собираю я его из года в год июлями, может, не за-ради лечебных противопростудных микстур, скорее, за-ради его аромата, способного исцелять памятью мою душу, не позволяющего забывать ни малой своей деревушки, ни полынного нашего просёлка, а главное – ни того, кто поставил меня на ноги и спровадил им в большой, случалось, до нестерпимости многотрудный путь.
Оглядываясь, без сомнения могу сказать: может, и не преодолеть бы мне его, не будь за околицей нашей тех непролазных зарослей душистой, июльской, с крепким привкусом дикой воли, полыни; не таскай отцовские трудяги-пчёлы со всяческой цветастой разносортицы развкуснющие, особенно, когда ешь их с хрустким малосольным огурчиком, молодые июльские меды; не имей Лыскино парное, как ему и положено, сладкий, с полынной горчинкой вкус нашенского, до последней былиночки русского, разнотравья; не суши бабуля в тени чердака вороха, душистого, аж голова кругом, липового цвету.