Венера Кустодиевская

АННОТАЦИЯ

«Венера Кустодиевская»
Монолог по мотивам повести Ирины Иванцовой «Я умею варить кофе».
В центре монолога — Галина (Галка), героиня повести Ирины Иванцовой, женщина с непростой судьбой и невероятной силой духа. Крупная, чернобровая, с «купеческими» плечами и белоснежной кожей — настоящая Венера Кустодиевская в современном мире.
Монолог — это исповедь женщины, чья кухня стала местом притяжения для самых разных людей. Здесь варят особенный кофе (только в белых фарфоровых чашках!), здесь не запирают дверь (вдруг кому-то понадобится помощь?), здесь живут две собаки и здесь разворачиваются настоящие человеческие истории.
Галка рассказывает о своей жизни: о первой любви и предательстве, о нелепом сожителе Пальцеве, о неожиданном возвращении прошлого, о женской дружбе и одиночестве. Но главное — это её философия: умение видеть красоту в мелочах, в желтых цветках мать-и-мачехи, в случайной доброте незнакомца, в умении быть Человеком.
Это монолог о том, что «хорошо быть человеком», о праве на любовь в любом возрасте, о женской мудрости и способности находить счастье даже в самые трудные времена. Искренний, ироничный, наполненный теплом и жизнелюбием — как чашка того самого кофе, который умеет варить только Галка.

***

Сцена: Галкина кухня. Вечер. На плите шипит турка. На полу спят две собаки — бассет Степа и бигль Макарский. Галка стоит у плиты, помешивая кофе. Она крупная, с белоснежной кожей, смоляными бровями и конским черным волосом. Плечи покатые, купеческие, движения плавные, нездешние. Настоящая Венера Кустодиевская.
(Галка внимательно смотрит на турку, затем снимает ее с огня, разливая густой ароматный напиток по белым фарфоровым чашкам.)

Смотри, как пенка поднимается… Главное — не упустить секунду, когда она пойдет через край. Вот так и жизнь. Упустишь — и убежит, только запах останется.
(Протягивает чашку)
Пей. Из большого стакана не получится. Только из белого фарфора. Я, знаешь, как скажу: «Пей из белого», — и человек сразу как-то… подтягивается. Что ли. Атмосфера, понимаешь.
Дверь у меня, кстати, не запирается. Никогда. Собаки вон спят, уши лишь навострят, когда кто по лестнице топает. А я не боюсь. Соседи, поди, думают, что это от страха умереть в одиночестве, чтобы потом не брезговали выносить. Может, и так. А может, просто место для человека всегда должно оставаться. Ко мне ведь все идут. Не за советом — за кофе.
(Садится за стол, поглаживая спящего пса)
Знаешь, меня однажды Венерой Кустодиевской назвали. Прикольно, да? Крупная, белая, черномазая… Кустодиевских баб я на картинах видела — пышные такие, румяные, с купеческим размахом. И я, значит, такая же. Только вот спина болит так, что иногда сидеть невозможно. А раньше-то… Раньше я ветеринаром была, собак лечила, людей принимала. Двери не закрывались никогда.
Вот как у старьевщика дяди Сережи в детстве. Помнишь, был такой — черный, как цыган, с косматой бородой, в жилетке замусоленной. А голос — зычный, грудной: «А ну, меняем, старые вещи, покупаем!» И ребятня за ним толпой. А я маленькая была, боялась его. Мама стращала: «Цыгане украдут, в табор научат трубку курить». Но потом пообвыклась. И до того дошло, что стала к его телеге подходить. А там — жестяная обезьянка, что по палочке вверх-вниз забирается. И я пропала. Все мысли вокруг нее кружились.
И вот настал день, когда я, бывшая дома одна, забежала в бабкину комнату, распахнула гардероб и стянула пальто с вешалки. Тащила его к старьевщику, чтобы на обезьянку сменять. Тетки у подъезда спросили: «Галь, куда эт пальто поволокла?» А я: «Мое пальто, куда хочу, туда несу!» И двадцать минут крутила палочку, по которой сновала обезьянка, и чувствовала себя совершенно счастливой.
Но почему счастье, если оно, конечно, истинное, всегда бывает таким коротким?
Мать вернулась, заорала, выхватила игрушку, поволокла меня обратно. А все потому, что тетки сказали: «Галка твоя пальто волокла к старьевщику». И мать сама не своя неслась через ступеньку по подъезцу, чтобы… Что? Прибить? Оттаскать за волосы? Что чувствуют люди в такую минуту? Кто учит человека быть человеком?
(Пьет кофе, задумывается)
А потом был Пальцев. Вова. Царство ему небесное. Угорел в машине ради бабы из Тирасполя. Жалкий был, «рыбкин суп» варил из бычков в томате и кильки соленой, квартиру всю отравлял дурным запахом. А я его выходила, одела, причесала. Анька-парикмахер ему полубокс сделала, я желтком голову натирала, чтобы волос подлечить. Бросить даже не смогла, когда он ушел.
Помнишь, как он на пикнике появился? Кот помоечный, невысокенький, волосенки жиденькие, как у собачонки, которую плохо кормят. А вокруг костерка крутится, шашлычок поворачивает — прямо половой в кабаке. Лицо лакейски подобострастное. Я еще подумала: «Че он здесь крутится? Ведь не наш же. Мутный». А потом мутный тип оброс именем Вова и фамилией Пальцев, обозначился профессионально — грузчик широкого профиля. И поселился в моей квартире.
Нет, я к нему была без иллюзий: не умен, фактурка так себе, но «подай-принеси» в нем было. А у меня спину крутит так, что встать утром невмоготу, и собаки — с ними гулять надо, да и вообще — тоска. А с ним веселее.
Он, конечно, от моих кулинарных изысков отворачивался. Одно слово — кот помоечный. Не вытравить из него этого. Не привык он к пище человеческой. Как был бомжом, так бомжом и остался, даром что одет, острижен и яйцо на голове держит. Но зато совершил свой главный человеческий подвиг — бросил пить. Пришлось мне для этого перепробовать все методы, вплоть до самых бесчеловечных, типа выставления зимой в тапочках на мороз. Но бросил. И прожили мы этак в полной трезвости восемь лет.
А потом Рома… Роман мой Дмитриевич. Думала, в одну реку дважды не входят. Ан нет, вошли. И я ему хлеб с маслом резала, вкус детства, помнишь? Белый батон, сливочное масло — самое волшебное сочетание. Платье в красную клетку чуть ниже попы, белые гольфы, рыжие сандалии… И стол для детей его накрывала, как королева. Тарелки, салфетки, чашки и приборы — все в изысканной гармонии. Накрой — и уйди.
Пока Кассандра моя внутренняя не заорала во все горло. Пришлось убить в себе это чувство. Выла, волосы на себе рвала, на суде у самой себя признавалась… Зато теперь сплю спокойно. Нельзя, видишь ли, любовь утолить. Можно только разлюбить.
(Смеется, поглаживая собаку)
Знаешь, в чем наша, бабская, сила? В воображении. Мужики вон великие картины пишут, памятники ставят, а мы… мы миры в голове создаем. Мы по сто жизней проживаем, пока по улице идем.
Вот выйдешь я утром во двор, спина ноет так, что хоть вой. Посмотрю на мужиков, которые лодки на берегу конопатят… И вижу, что они ненастоящие. Что это их двойники из параллельной вселенной. А настоящие Миши и Толики в это время в постели нежатся. Или мать-и-мачеху увидишь на проталине. Желтый глазок, чешуйчатый стебелек. А я точно знаю: это змейки подземного царства. Вылезли на солнышке погреться, к музыке невидимой тянутся. Посмотришь на них — и внутри тепло разливается. Боль отпускает.
А еще я люблю истории со счастливым концом. Вот Ксюша моя, шестьдесят два года ей, а все Бореньку любит. Женатого. Я ей говорю: «Ты скажи своему Боре прямо: "Боря, я могу подарить тебе покой, а ты можешь сделать меня счастливой". И послушай, что он скажет». И что ты думаешь? Женился на ней через пять месяцев!
А Наташка с таксистом раму огромную возила. Две мартышки без очков, а вернулась — человеком себя почувствовала. Хорошим человеком. И ему сказала: «Люди ведь теперь какие? Кто пес ругачий, кто кот-подлиза… А вы — человек. И это хорошо».
(Смотрит прямо, улыбаясь чуть грустной, но очень теплой улыбкой)
Ладно, чего это я разболталась? Спина, поди, уже ноет, пора в мой склепик заваливаться. Пей кофе. И знаешь что?
Хорошо быть человеком. Правда. Хорошо.