Сокол у портала -10. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА

ГЛАВА 10

 
Ах, чудо тех холодных ночей в пустыне! Как часто я лежал (sic!) (273), завернувшись в одеяло, взирая на звёздный балдахин и размышляя о Том, Кто его сотворил. Человек, чьи мысли и действия не в состоянии возвыситься под действием подобных переживаний, воистину находится за гранью искупления.

 
ИЗ РУКОПИСИ Н:
Трап «Амелии» был опущен. Давид стоял на палубе, облокотившись на перила и покуривая трубку. При виде Рамзеса худое смуглое лицо расплылось в улыбке, и он большими шагами пошёл ему навстречу.
– Я надеялся, что мы увидимся днём, – сказал он. – Утром тебя не было на вокзале.
– Извини, утром у меня были дела. – Он сжал протянутую руку Давида. – Я скучал по тебе.
– Но я не могу сказать, что думал о тебе всё время.
Рамзес засмеялся.
– В противном случае я бы поставил под сомнение твоё здравомыслие. Так что…
– Так что перестань вести себя как англичанин. – Давид протянул руки. – Обними меня, как полагается брату.
Причал находился во владении пароходов, перевозивших туристов из Каира; только престиж Эмерсона (и, как подозревал Рамзес, продуманное применение бакшиша реисом Хасаном) позволил «Амелии» получить разрешение на его использование. Пристань находилась в нескольких минутах ходьбы от дома, и удобство этого факта перевешивало недостаток — толпу, заполнявшую территорию несколько раз в день. Некоторые из собравшихся глазели и перешёптывались при виде двух мужчин в европейской одежде, обнимавших друг друга. (274) 
– Дьявол с ними, как сказал бы профессор, – усмехнулся Давид, отвесив издевательски преувеличенный поклон уставившейся на него женщине. Он хорошо выглядит, подумал Рамзес: лицо округлилось, а красиво очерченные губы приобрели новую решимость. Рамзес ждал этого момента несколько недель. И ему требовалось так много сказать, что он даже не знал, с чего начать.
Давид спас его от наихудшего:
– Тё1тя Амелия рассказала мне о Нефрет. Хочешь поговорить об этом?
– Нет. Почему мы стоим здесь? Я не поздоровался с Лией.
– Она может подождать, – отмахнулся муж Лии. – Ради Бога, Рамзес, не притворяйся — только не со мной. Что случилось?
– Матушка рассказывала тебе о девочке?
– Да. Я не буду спрашивать, почему ты не написал мне о ней; ты никогда мне ничего не рассказываешь! Безусловно, её неожиданное появление с этим грязным скотом Калааном вызвало ужасное потрясение. Но здесь явно кроется что-то ещё. Даже Нефрет не поспешила бы выйти замуж, если не... 
– Если только она не любила его.
– А ты в это веришь?
– Во что я верю — несущественно. С этим покончено. – Желание излить свой гнев и недоумение на единственного человека, который знал почти всю правду, было почти непреодолимым. Однако он не мог этого сделать. Не мог признаться даже Давиду в том, что произошло между ним и Нефрет. Вероятно, человек, которому только что ампутировали руку или ногу, чувствует то же самое: рана слишком болезненна, чтобы выдержать малейшее прикосновение.
– Калаан поступил мудро, явившись к тебе вместо Перси, – задумчиво продолжал Давид. – Пытаться шантажировать твоего кузена — пустая трата времени. И, конечно же, и сам ты, и твои родители известны буквально всем в Каире — что ваш внешний вид, что ваша репутация.
– Это логичное объяснение, – ответил Рамзес. – Проявляя любезность, можно было бы предположить, что Калаан тоже не знал правды.
– Но женщина должна знать. Тётя Амелия сказала, что ты её искал.
– Не для того, чтобы заставить её публично признаться, если ты об этом. Никто бы ей всё равно не поверил. Ущерб нанесён. – Широкий лоб Давида нахмурился от возмущения, но Рамзес оборвал друга, прежде чем тот успел возразить. – Хватит об этом. У нас имеется ещё несколько насущных затруднений, с которыми нужно разобраться. Я бы хотел оставить вас с Лией на какое-то время в покое, но ты слишком хорошо знаешь нашу семью, чтобы на это надеяться! Что ещё матушка рассказала тебе?
– Достаточно много. – Давид знал, когда следует перестать задавать вопросы. Он положил руку Рамзесу на плечо, и они двинулись обратно к кораблю. – Что, чёрт возьми, происходит? Убийство, нападение…
– Обычные события, – пробормотал Рамзес.
– Да, вполне. Вроде подделок?
– Она и о них сообщила?
Давид неохотно ухмыльнулся.
– Когда она останавливалась перевести дух, в разговор вступал профессор. Я чувствовал себя боксёром, шатающимся после серии сильных ударов в челюсть!
– Ну, ты сам знаешь матушку. – Он остановился, чтобы поприветствовать реиса Хасана, и продолжил: – Когда она решает довериться кому-то, то выкладывает всё сразу.
– Я предпочитаю откровенность её прежней привычке ничего нам не рассказывать.
Рамзес не появлялся на «Амелии» с тех пор, как они переехали. Салон выглядел странно без вечно заполнявшего его нагромождения книг и бумаг. Давид не успел разбросать по столу принадлежности для рисования и справочники, так что комната была слишком аккуратной, чтобы чувствовать себя удобно.
Лия сидела на широком изогнутом диване под окнами; закатное солнце обрамляло ореолом её золотые волосы. Похоже, слуга доставил послания и письма, пришедшие за последние недели; стопка конвертов лежала на диване рядом с девушкой. Лия держала в руке письмо, склонив над ним голову. Он заметил — по давней привычке всё замечать — что письмо, состоявшее из нескольких страниц, поглотило Лию до такой степени, что она не заметила появления Рамзеса, пока он не вошёл в салон. Сунув письмо в карман юбки, она бросилась ему навстречу. Когда Лия вырвалась из его сердечных объятий, он увидел слёзы в её глазах.
– Я рада, что ты хоть на немного останешься с нами, – произнесла она, взяв его за руку и ведя к дивану. – Сегодня вечером мы ужинаем с семьёй, а уж тебе-то известно, на что это будет похоже – все говорят одновременно!
– Боюсь, вас ждут несколько дней изнурительных праздников, – легкомысленно отозвался Рамзес. – Селим организовывает фантазию, на которую приглашена вся деревня, и матушка упоминала о том, чтобы устроить бал или званый ужин в вашу честь.
– Ей лучше сразу забыть об этом, – решительно отрезала Лия. – Я отказываюсь – что смешного?
– Ты выглядишь в точности как тётя Эвелина, когда гневается. Симпатичная маленькая домашняя кошечка, изображающая тигра.
– Она не изображает, – возразил Давид. От взгляда, который он бросил на жену,  Рамзесу захотелось умереть.
– Я имею в виду, – продолжила Лия, – что у нас нет времени на балы и званые ужины, равно как не имеется ни малейшего интереса бросать вызов каирскому обществу. Мне трудно простить тебя за то, что ты не рассказал нам, Рамзес.
– О чём?
– О чём-нибудь! – Она решительно взмахнула рукой. – Мало того, что ты скрывал от нас историю с подделками, так ещё и ни словом не обмолвился, когда в вас начали стрелять.
– Матушка, – кротко ответил Рамзес. – Не я — матушка.
– А, ну тогда всё в порядке!
– Прости.
Она повернулась к нему и взяла его за руку.
– Нет, это ты прости. Мне не следовало тебя ругать; у тебя и без того хватает поводов для огорчений. Неужели люди действительно думают, что ты виновен в смерти той девушки?
Рамзес моргнул. Лия всегда удивляла его. Как и тётя Эвелина, она выглядела пушистой, милой и наивной, но у неё был тот же дар — мгновенно вникнуть в суть дела, не обращая внимания на тактичность.
– Я помню её с прошлого года, – продолжила Лия. – Я плохо её знала, и она мне не сильно нравилась, но явно не заслуживала такой смерти от рук... А, Карима. Да, спасибо, теперь мы выпьем чаю.
Потребовалось некоторое время, чтобы расставить подносы и блюда в порядке, полностью удовлетворяющем Кариму. Когда она ушла, Лия продолжила с того самого места, где остановилась:
– От рук кого-то, кого она знала и кому доверяла.
– Так сказала матушка? – спросил Рамзес. – Мы не знаем наверняка.
– Но это же очевидно! Она была легкомысленной, чрезмерно самоуверенной, но отнюдь не настолько глупа, чтобы одиноко бродить по ночам. Она встречалась с кем-то, и этот кто-то не был её любовником.
– Боюсь даже спросить, как ты пришла к такому выводу, – пробормотал Рамзес.
– Она была влюблена в тебя, – холодно бросила Лия. – И не ты был с ней в ту ночь. Следовательно...
– Лия! – воскликнул Давид.
– А в чём я неправа? Не пойму, почему подобные факты настолько смущают мужчин! Только две вещи могли заставить Мод выйти из дома ночью: приглашение от человека, которого она любила, или угроза — от мужчины, имевшего некую власть над ней.
– Боже милостивый, – беспомощно промямлил Рамзес. Его лицо горело. Возможно, о влюблённости бедняжки Мод рассказала матушка, но он опасался, что Лия узнала об этом от Нефрет, не постеснявшейся добавить множество нелестных комментариев. – Я… я не знаю, что и сказать.
– Надеюсь, что-то разумное, – ответил кузен. – Ты не сделал ничего, чтобы её поощрять, не так ли? Полагаю, что нет. Тогда почему ты чувствуешь себя виноватым? Верен ли мой силлогизм? (275)
– Это был силлогизм? – Он взял себя в руки. – Хорошо, я вижу, куда ты гнёшь. Однако кое-что упустил. Что, если она получила сообщение — якобы от меня?
– В высшей степени маловероятно. – Лия так решительно покачала головой, что её яркие локоны засверкали в солнечном свете. – Вы достаточно часто виделись в дневное и вечернее время. Если ты хотел назначить свидание, то всё, что тебе требовалось — просто шепнуть ей словечко на ухо. Отозваться на письменное сообщение — для этого нужно быть редкостной тупицей. Как бы то ни было, – продолжила она, прежде чем кто-либо из мужчин смог возразить против этого сомнительного обобщения, – произошло слишком много других неприятных событий, чтобы думать о простом совпадении. Я думаю, она что-то знала об этих инцидентах и их виновнике. Может быть, она пригрозила разоблачить его. Может быть, он понял, что преданность Мод ему ослаблена её любовью к другому мужчине – мужчине, на которого он уже нападал.
– Преданность кому? – настойчиво поинтересовался Давид. – Ты не можешь иметь в виду её брата!
– Почему нет? – Она повернулась к Рамзесу, её глаза сузились. – Ты тоже думал об этом, не так ли?
Рамзес поставил чашку на блюдце и откинулся назад.
– Позвольте мне похвалить вас за то, что ваш разум склонен к подозрениям в той же степени, что и мой. Я подозреваю всех, включая Джека. Ему даже не пришлось бы выманивать её из дома. Её могли убить в собственной комнате или во дворе дома. Пятна крови никто не искал. Слуги спят не в доме, а тётушка и полномасштабной войны не заметила бы. В его распоряжении оставалась вся ночь, чтобы избавиться от тела и вернуться домой.
– Это будет означать, что именно Джек стрелял в тётю Амелию и устроил другие несчастные случаи, – задумчиво протянул Давид. – Есть идеи, почему?
– Мистер Вандергельт предположил один из возможных мотивов, – ответил Рамзес. – Эти катастрофы были предназначены для того, чтобы удалить нас из Завиет-эль-Ариана. И чистая удача, что ни одна из них не привела к серьёзным травмам. Если бы кого-то из нас убили или тяжело ранили, отец мог бы прекратить раскопки.
– Значит, в том месте имеется что-то, что преступник желает оставить скрытым. Гробница?
– Завиет – это не Долина Царей и даже не Гиза, Давид. Это одно из самых бесперспективных мест, которые мы когда-либо исследовали; ничего, кроме пустой рушащейся пирамиды и кладбища с бедными могилами. Возможно, доказательства преступления? У матушки дар находить трупы. «Каждый год – ещё одно мёртвое тело», – как говорил Абдулла.
Лицо Лии смягчилось.
– Дорогой Абдулла... Тётя Амелия гораздо решительнее намерена очистить его имя, нежели имя Давида.
– В последнее время мы как-то упустили этот вопрос из виду, – признал Рамзес. – Я до сих пор не совсем уверен, что нападения на нас не имеют отношения к подделкам, но будь я проклят, если понимаю, как всё это связано между собой. Наше расследование ни к чему не привело. Дело в том, что в прошлом году Джек несколько месяцев проработал в Завиете. Он — один из тех, кто, скорее всего, что-то нашёл, или кого-то похоронил, или… или ещё Бог знает что!
– Не он один, – отметил Давид. – Мистер Рейснер и его команда тоже находились там.
– Мистера Рейснера здесь нет. А Джек здесь. В Гизе сейчас находятся только два человека из команды Рейснера — мистер Фишер и Джеффри. Муж… – Он произнёс это впервые. – Муж Нефрет.

 
 
– — Я в долгу перед вами с Сайрусом за то, что вы пришли к нам сегодня вечером, — сообщила я Кэтрин. — Боюсь, будет немного неловко.
Мы были одни во дворе. Всё было готово; стол накрыт, цветы расставлены. Сайрус находился вместе с Эмерсоном в кабинете. Я понятия не имела, куда подевался Рамзес. Последние несколько дней он проводил все свои свободные часы в грязных переулках Каира, пытаясь найти несчастную девушку, молчание которой поддерживало ложные обвинения в его адрес. Он даже не сопровождал нас до железнодорожной станции, чтобы встретить Давида и Лию; из какого-то источника до него дошёл слух, что Рашиду видели прошлой ночью, и он немедленно отправился проверять. Вернувшись в тот же день домой, он кратко сообщил, что осведомитель ошибался. С тех пор я сына не видела.
– Я уверена, что ваше беспокойство излишне, – с присущим ей спокойствием ответила Кэтрин. – Вы говорили, что виделись с Нефрет утром и рассказали ей о девочке?
– Я написала ей. Я знала, что они с Джеффри остановились в «Шепарде»; мне следовало сразу же посетить их, но я струсила, предварив визит письмом.
– Вы продолжали злиться на неё.
– Да, – признала я. – И не только из-за Рамзеса. Я всегда считала, что мы близки, Кэтрин; к чему держать свою помолвку с Джеффри в секрете от меня?
– Они были помолвлены?
– У них должна была существовать договорённость, если не формальная помолвка. Женщина не обращается к незнакомцу, когда попадает в беду.
– Нет, если только основы её мира не окажутся полностью разрушенными, – пробормотала Кэтрин.
– Что вы имеете в виду?
– Да я и сама не знаю. Так, всего лишь мимолётная причуда. – Она слегка встряхнула головой и вернулась к обсуждаемой теме. – Договорённость могла появиться совсем недавно. Девушка не подвергала сомнению ваше объяснение, верно?
– Нет, она сказала, что должна была знать, и что она надеется, что он простит её, и... Как странно. Она ни разу не упомянула его имя – Рамзеса, я имею в виду. И продолжала повторять: «он», «его», «ему»... Джеффри отсутствовал. Не знаю, из-за тактичности или из-за боязни встретиться со мной лицом к лицу!
– Вам не нравится этот молодой человек, да?
– Скорее наоборот. Он из хорошей семьи – не то чтобы это для меня было важно! – воспитан, образован и первоклассный археолог. Это имеет значение, знаете ли, особенно для Эмерсона. Несомненно, всё сложится наилучшим образом. Но остаётся ряд проблем, которые нужно решить. Джеффри связан с мистером Рейснером до конца этого сезона, и уверяю вас, что Эмерсон не позволит Нефрет уклоняться от своих обязанностей из-за каких-то малозначимых факторов вроде медового месяца. А где им жить? Гарвардский лагерь – холостяцкое заведение, и мне не нравится идея, что они окажутся рядом с Джеком Рейнольдсом. Им лучше переехать сюда, к нам.
– Вы можете подождать и узнать, что они сами скажут по этому поводу, – улыбнулась Кэтрин.
Резкое, но тут же оборвавшееся рявканье Нармера сообщило мне о личности прибывшего. Только Рамзес и Нефрет умели заставить клятую собаку замолчать, и обычно ей требовалось больше времени, чем ему.
Мои выводы, как обычно, оказались правильными. Увидев Кэтрин, Рамзес поднял руку к голове, обнаружил, что там нет головного убора, и снова опустил её.
– Давид и Лия будут через несколько минут, – объявил он. – Она не могла решить, какую шляпку надеть. А для меня все они выглядели одинаково.
– О, так вот где ты был? И пил с ними чай?
– Да. Ты готова к своему обычному чаепитию, матушка, или будешь ждать отца и остальных?
– Я подожду, спасибо.
– Миссис Вандергельт?
– Спасибо, Рамзес, я допью чай.
Я смотрела, как он идёт к буфету. Если не считать растрёпанных ветром волос, он выглядел очень изящно и аккуратно, в красивом твидовом костюме и галстуке. Однако столь раннее употребление спиртного было ему совсем не свойственно.
– Тебе лучше пойти и увидеть Сеннию, – сказала я. – Иначе она побежит искать тебя.
– Конечно. – Он поставил пустой стакан и поднялся по лестнице.
Очередной приступ собачьего лая, на сей раз более продолжительный, заставил Эмерсона и Сайруса покинуть кабинет.
– Чёртов пёс, – выругался Эмерсон. Он вышел из дома, и я услышала, как они с Нармером лают друг на друга. Собака, похоже, расценила крики Эмерсона как попытку дружеского разговора. Лай сменился разочарованным завыванием, когда Эмерсон впустил Лию и Давида и закрыл дверь.
Лия смеялась, стряхивая пыльные следы лап с платья.
– Хорошо быть дома, – провозгласила она и обняла всех по очереди.
Я ожидала, что Эмерсон попытается увести молодых в свой кабинет, чтобы показать им планы местности и утомительно подробно объяснить, что намеревается сделать; но он чувствовал себя явно не в своей тарелке. Утром он не пошёл со мной в отель, и сейчас встретится с девушкой, которую любил, как дочь — встретится впервые после её внезапного брака. Я задавалась вопросом, ранен ли он – нет, я знала, что его ранил её отказ поделиться с ним своими чувствами. Хотя Эмерсон, конечно, никогда и словом об этом не обмолвится. Оставалось только надеяться, что он будет вести себя прилично и не сорвёт свою злость на Джеффри.
Они с Нефрет шли так близко за Лией и Дэвидом, что я подумала, не задержались ли они умышленно, чтобы дождаться, пока мы все соберёмся. У обоих имелись основания ожидать упрёков или проявлений недовольства, а в многочисленном окружении всегда найдётся кто-то, кто сумеет тебя защитить. Нефрет бросилась в объятия Лии, а мы  окружили несчастного юношу, за которого она вышла замуж. Надо сказать,
Джеффри оказался на высоте; пожав мне руку (раньше, чем остальным), он тут же обратился к Эмерсону с мужественным признанием своей ошибки:
– Я надеюсь, что вы отыщете в своём сердце желание простить меня, сэр. Мне следовало поговорить с вами и миссис Эмерсон; мне следовало выждать положенное время. У меня нет оправданий — кроме того, что я так её люблю.
– Ну, хм-мм, – пробурчал Эмерсон.
Это был более любезный ответ, чем я ожидала.
Все чуть не из кожи вон вылезали, стараясь вести себя нормально. Джеффри по-прежнему вызывал у меня симпатию. Он искренне и выразительно поздравил другую пару молодожёнов и пожелал им всего наилучшего, а со мной держался, как любящий сын. Мне бы хотелось, чтобы он не был так внимателен к моему преклонному возрасту и женской слабости, бережно усаживая меня в кресло и пододвигая ненужные подставки для ног и подушки, но, полагаю, пройдёт некоторое время, прежде чем он полностью освоится со мной,
Мы расположились у фонтана, после чего во дворе появились все наши слуги и рабочие с едой и напитками. Все они в той или иной степени были родственниками Давида и с нетерпением ждали встречи с ним и его невестой. Было забавно смотреть на Джеффри, когда он увидел, что Давид забрал поднос с маленькими бутербродами у Фатимы, чтобы они с Лией могли обняться. Давид обошёл улыбающуюся толпу, целуя кузенов в обе щеки и пожимая руки более дальним родственникам, а затем Фатима вытолкала зрителей прочь, бросив последний нежный взгляд на Давида.
– Фантазия – послезавтра, – сообщила я. – Я забыла сказать тебе, Нефрет. Ты… и Джеффри… конечно же, приглашены.
Когда-нибудь, подумала я, я смогу добавить его имя к её имени, не останавливаясь и не раздумывая.
– Конечно, – ответила Нефрет и улыбнулась мне.
Я никогда не видела её такой привлекательной. В новом платье, с блестевшими щеками.
Рамзес не появлялся, и я задалась вопросом, дуется ли он или попросту вылез из заднего окна. Мне следовало знать лучше. У него не водилось в обычае избегать неловких положений; он, скорее, дожидался, пока не убедился, что находится в центре всеобщего внимания. Он медленно спускался по лестнице, неся девочку на руках.
Единственное слово, которое пришло мне в голову – «разукрашенную». Самое пышное платье, самый большой бант в волосах, роскошные позолоченные слипперы и несколько ниток сверкающих бус (которые я не покупала) расцвечивали крошечную фигурку. Сенния была похожа на распустившийся розовый бутон.
Четыре новых лица оказались слишком сильной нагрузкой даже для её поразительного самообладания. Она уткнулась лицом в плечо Рамзеса и обняла его за шею – но не раньше, чем собравшиеся ясно увидели её черты.
– О Боже! – выдохнул Джеффри. Он сидел рядом со мной на диване, и я была единственной, кто его услышал. Рамзес издал звуки, заставляющие заподозрить удушение, после чего Сенния захихикала и ослабила хватку.
– Она немного стесняется при виде чужих, – спокойно произнёс он. – Просто не обращайте на неё внимания, пока она не привыкнет к вам. Вот лев, птичка, – продолжил он по-арабски. – Он хочет поговорить с тобой.
После чего профессор Рэдклифф Эмерсон, Отец Проклятий, обладатель бесчисленных почётных степеней, бич преступного мира и величайший египтолог этого или любого другого времени, зарычал и пощекотал ей шею.
Игнорировать его было невозможно, но мы старались. Глаза Лии от переполнявших её чувств были полны слёз. Нефрет медленно поднялась. Я никогда не узнаю, что она собиралась сделать, потому что именно в этот момент, с ужасной неизбежностью предзнаменования, посланного неким враждебным божеством, из-за растения в горшке вылетела массивная пёстрая фигура Гора, хлеставшего хвостом и скалившего зубы.
Мы не видели его уже три дня. Он исчез в то же утро, когда Нефрет покинула дом, и я готова незамедлительно признаться, что потратила не слишком много времени на размышления о том, что с ним случилось. Он целенаправленно направлялся к Нефрет, когда его внимание привлекло пронзительное чириканье девочки.
Эмерсон убедил её посидеть у него на коленях, и она внимательно изучала его карманы, потому что быстро поняла, что там определённо найдётся что-то интересное для неё. Они с котом увидели друг друга одновременно.
Если у кошки может отвиснуть челюсть, то именно это произошло с Гором. Он замер как вкопанный, уставившись на Сеннию.
Все в комнате были знакомы с мерзким характером кота – включая Джеффри, у которого до сих пор не зажили шрамы от недавней попытки подружиться с Гором. И поэтому немедленно пришли в движение. Рамзес буквально взвился вверх, я потянулась за кувшином с водой, Эмерсон обхватил мускулистыми руками девочку, а Нефрет рванулась к Гору. Это привело к беспорядочному столпотворению, когда наши неистовые попытки перехватить зверя только мешали одна другой. Гор выскользнул из рук Нефрет, укусил Рамзеса за большой палец, стряхнул воду со спины (в основном на пол) и с грохотом уселся у ног Эмерсона, продолжая смотреть. Девочка ещё больше усугубляла замешательство, извиваясь и требуя, чтобы её отпустили, потому что она хочет поговорить с маленьким львом.
– Успокойтесь, – умоляла я. – Все успокойтесь. Не бесите его. Эмерсон, держи девочку. Рамзес, ты можешь...
– Могу попробовать, – отозвался Рамзес. Он выскользнул из куртки, приподнял её и осторожно двинулся на кота.
– Он не причинит ей вреда, – промолвила Нефрет. Продолжая стоять на коленях, она начала потихоньку продвигаться вперёд, обращаясь к Гору мягким воркующим голосом. – Иди к Нефрет, плохой Гор. Ты скучал по мне? Я скучала по тебе. Иди и поздоровайся. Хороший мальчик, Гор...
Мерзкий монстр даже головы не повернул. И тут я услышала ещё один звук, достаточно громкий, чтобы заглушить ласковое бормотание Нефрет. Довольно неприятный звук, похожий на скрежет ржавой пилы – но, несомненно, лучшая попытка Гора мурлыкать.
– Боже праведный, – выдохнула я.
– Боже правый, – поправил Эмерсон (276). – Пибоди, как ты думаешь...
Гор перевернулся на спину и замахал лапами. Он выглядел на редкость нелепо.
– Это уловка, – пробормотал Рамзес. – Уловка, чтобы снизить нашу бдительность. Нефрет, уйди с дороги.
– Нет, не надо. – Она оттолкнула поднятую куртку и потянулась к коту. Когда она подняла его, Гор остался неподвижным и тяжёлым, как камень, и только повернул голову под невозможным углом, продолжая смотреть на Сеннию. Нефрет села рядом с Эмерсоном, который отодвинулся в сторону.
– Он не причинит ей вреда, я говорю вам. Он хочет подружиться.
– Ха! – буркнул Эмерсон.
– Я поймала его, – заверила Нефрет, крепко ухватив кота за передние лапы. Затем – впервые – посмотрела прямо на девочку и улыбнулась. – Протяни руку, птичка. Погладь льва. Осторожно, нежно.
Очень трогательный момент, и он стал бы ещё более трогательным, если бы малышка, пищавшая от восторга, не схватилась за выступавшее ухо Гора и не потянула.
– Мягче, – промолвила Нефрет, пока остальные окаменели в предвкушении кошмара. Она разогнула крошечные пальчики и положила их на неподвижную голову кота. – Вот так.
Наблюдая, как это чудище безропотно покоряется жёстким похлопываниям и тыкающим пальцам, я впервые с момента нашего знакомства почувствовала к нему симпатию. Пытаясь направить маленькие ручки, Нефрет одновременно объясняла Эмерсону, что Гор жесток только со взрослыми животными, включая (я бы сказала, особенно) людей. Но ни разу не вонзил ни коготь, ни зуб в котят, даже когда те жевали его хвост и прыгали ему на спину.
Я повернулась к Рамзесу, который стоял и смотрел с обычным бесстрастным выражением лица.
– Ты капаешь кровью на ковёр, – заметила я. – И, полагаю, на куртку.
Так и было.
Гор не только разбил лёд, но и растопил его. Его необъяснимое поведение стало главной темой разговоров. Сеннию с трудом забрали в детскую, а Гору с ещё бо;льшим трудом помешали проследовать за ней в комнату. Мы оставили его лежать на пороге, потому что он рычал и плевался даже на Нефрет, когда та попыталась его забрать.
– Кажется, мне придётся обзавестись другой кошкой, – заметила девушка. – Гор для меня потерян.
– Честно говоря, не могу сказать, что сожалею об этом, – рассмеялся Джеффри. – Знаешь, любимая, я бы не стал лишать тебя ничего из того, чего ты желаешь, но абсолютно не надеялся разделить квартиру с Гором. Он ненавидит меня.
– Он всех ненавидит, – заметил Рамзес, перекладывая суповую ложку в левую руку. Гор прокусил большой палец правой руки до кости, и мне пришлось перевязать его так сильно, что он торчал под неудобным углом. Я знала, что Рамзес снимет повязку, как только скроется из виду, но, по крайней мере, исполнила свой долг. – Почти всех, – продолжил он. – Тебе не нужно отказываться от него, Нефрет; вы с Джеффри будете жить здесь, не так ли?
– Я не думала об этом, – ответила она.
– Что ж, вам лучше знать, – провозгласил Эмерсон. – Мне нужно, чтобы ты вернулась на раскопки, Нефрет. Мы нашли для тебя массу костей, а с фотографированием отстали на несколько дней.
– Фотографирование возьмём на себя мы с Лией, – вставил Давид. – И мы готовы начать, когда вы захотите. Я чувствую себя виноватым, что так долго отсутствовал.
– Тогда завтра… – начал Эмерсон.
– Эмерсон, не говори глупостей! – воскликнула я. – Они только что приехали. Фантазия – послезавтра; Селим и остальные планировали её в течение нескольких недель.
– С нетерпением жду этого зрелища, – заявил Сайрус. – Я посетил несколько фантазий в Луксоре, но здесь, должно быть, состоится что-то из ряда вон выходящее.
– Никакого шампанского, Сайрус, – напомнила я ему.
– Да знаю. Но ничто не мешает нам заранее выпить несколько стаканов, согласны? – Его глаза сверкнули.
Мы расстались раньше, чем хотелось бы Эмерсону; он очень хотел показать Давиду фотостудию и задержал бы его на несколько часов, просматривая планы местности, если бы я не указала, что Давид и Лия утомлены долгим днём. Нефрет и Джеффри ушли вместе с ними. Мы стояли в дверном проёме (Нармер лаял, как маньяк), наблюдая, как они идут рука об руку по пыльной дороге – Лия с Нефрет, юноши следуют за ними. У меня возникло странное чувство, когда я увидела, что в этой группе нет Рамзеса.
Он не пошёл с нами провожать гостей. Эмерсон рявкнул на Нармера, радостно залаявшего в ответ, и обнял меня за талию.
– Ещё рано, Пибоди. Как насчёт последнего виски с содовой?
– Чувствуешь необходимость, да?
– Необходимость? Конечно, нет! Хотя, – угрюмо пробурчал Эмерсон, втягивая меня внутрь, – у меня возникло странное чувство, когда я увидел, что они уходят. Они покидают гнездо, Пибоди. Полагаю, Рамзес будет следующим. Я хочу поговорить с тобой о нём, Пибоди. Как ты думаешь, он... А… э-э… хм, вот ты где, мой мальчик. Я думал, ты ушёл отдыхать.
– Нет, сэр. Вы сказали, что хотите поговорить со мной?
– Нечего вытягиваться смирно, как клятый военный придурок, – сказал Эмерсон. – Сядь. Это приказ, – добавил он раздражённо.
Рамзес улыбнулся и повиновался. Он уже снял пальто и галстук; Эмерсон последовал его примеру и направился к буфету, швырнув свою красивую куртку в направлении стула. И, конечно, промахнулся.
После чего вернулся с тремя стаканами виски.
– Я действительно хотел поговорить с тобой, – продолжил он. – Вы с Нефрет уладили недоразумения?
– Ну… да, сэр, конечно. Вам известен её вспыльчивый нрав. Она очень деликатно извинилась.
– О? Когда?
– Сразу после ужина, когда я официально поздравил Джеффри. У меня не было возможности сделать это раньше. Она очаровательно вела себя с Сеннией, согласны?
Брови Эмерсона сдвинулись. Он не самый чувствительный из мужчин (если не считать отношения ко мне), но даже ему послышалось нечто пугающее в этом ровном бесстрастном голосе.
– Не увиливай, – прорычал он. – Значит, ты не станешь возражать, если они надолго обоснуются здесь?
– С какой стати? Вы слышали моё предложение за обедом. И позже я повторил его Джеффри. Комната, которую Нефрет так чудесно украсила, идеально подходит для них. Он принял эту возможность с благодарностью – при условии, конечно, вашего одобрения.
– А как насчёт одобрения Нефрет? – поинтересовалась я.
– Она не возражала. Вообще-то я намеревался сегодня вечером перенести свои вещи обратно в мою старую комнату, так что, если вы меня извините… 
– Ещё кое-что, – перебил Эмерсон. – Ты пока не нашёл её?
Рамзес почти не прикоснулся к виски. Но тут снова потянулся за стаканом, который опрокинулся и разлился.
– Чёрт побери, – выругался Рамзес, глядя на свой большой палец. – Прошу прощения, матушка. Просто слишком много всего навалилось, отец, просто чертовски…
– Не извиняйся снова, – устало вставила я. – Просто чертовски много всего, верно? Ты говорил с Давидом о подделках?
– Мы оба говорили с ним, но ни один из нас не дал возможности высказать своё мнение ему самому! Затем – смерть Мод, и теория мистера Вандергельта о происшествиях, и мой визит к Вардани – а Давиду ни капли не понравится моё вмешательство, сто чертей, но я должен сказать – и мои тщетные поиски Рашиды... Её нет, матушка. Я бы уже нашёл её, будь она где-нибудь в Каире – и жива.
– Если бы она была мертва, её тело нашли бы, – возразила я.
– Нет. О таких умерших, как она, не сообщается. Её бы попросту смели с улицы вместе с остальным мусором и выбросили прочь.
Я встретилась глазами с Эмерсоном над склонённой головой моего сына, и в их ледяной голубой глубине увидела подтверждение горьких слов Рамзеса.
– А как насчёт Калаана? – спросил он.
– Я узнал, где он живёт. Это было нелегко. Ни одна из его женщин не знала – и не может узнать – и он не афиширует своё местонахождение. Дом находится в Гелиополисе (277) – довольно элегантное заведение. Там никого не было. Жилище закрыто и начисто выметено.
– А ты вломился внутрь? – поинтересовался Эмерсон.
– Ну да, можно и так назвать. Судя по количеству пыли, я бы сказал, что его нет по крайней мере неделю, а из-за отсутствия всего, кроме каких-то предметов мебели, я бы сказал, что он совсем не спешит возвращаться.
Эмерсон положил руку Рамзесу на плечо.
– Мы найдём его. Мы ещё ни разу не проиграли, и на этот раз будет то же самое. Как мы можем проиграть, если на нашей стороне твоя мать и её смертоносный зонтик?
– Совершенно верно, – бодро поддержала я и похлопала Рамзеса по другому плечу. – А теперь ложись спать. Утром всё будет выглядеть лучше. Перед рассветом всегда темнеет (278).
Рамзес издал сдавленный звук – то ли смех, то ли приглушённую брань – и тяжело поднялся на ноги.
– Да, матушка.
– Интересно, что Нефрет рассказала Джеффри, – заметила я. – Нам придётся посвятить его в суть происходящего.
– Конечно, – кивнул Рамзес. – Ведь он теперь – член семьи, разве не так?

 

На следующее утро Рамзес привёл Сеннию на завтрак, даже не посоветовавшись со мной. При виде малышки Эмерсон избавился от своего привычного ворчливого настроения и впал в состояние дурацкого благодушия, которое не овладевало моим мужем уже Бог знает сколько лет (279). Гор спустился вместе с ними. Он уселся на полу как можно ближе к девочке и не сводил с неё глаз. Вскоре к нам присоединились Лия и Давид, которые, как заявила Лия, не могли оставаться в стороне. Почти как в старые времена, когда все смеялись и разговаривали одновременно – потому что Давид хотел поведать Эмерсону о Крите, а Лия потребовала экскурсию по дому, и оба предлагали Сеннии лакомые кусочки, а Фатима парила над столом, как доброжелательный дух, а новая няня застенчиво стояла в дверном проёме, боясь подойти ближе, но не желая полностью перекладывать свои обязанности на других. В конце концов Сенния стала такой липкой от варенья, что даже Эмерсон не протестовал, когда я приказала её убрать. Няня с триумфом унесла девочку. Гор тут же вскочил и отправился за ними.
– Тебе не о чем беспокоиться, матушка, – сказал Рамзес, точно прочитав выражение моего лица. – Сегодня утром мне пришлось спасать его; она держалась за его хвост обеими ручками и пыталась его съесть. Он даже не поцарапал меня, когда я оттащил её.
– Как долго ты ждал, прежде чем оторвать её? – спросил Давид. Он тоже крайне не любил Гора.
– Немного дольше, чем было необходимо. – Рамзес улыбнулся. Я с облегчением увидела, что он выглядит загорелым, отдохнувшим и не таким напряжённым. Возвращение Давида благоприятно подействовало на него.
Эмерсон безрезультатно пытался оттереть желеобразные пятна с рубашки. Они были неприятно похожи на кровавые.
– Тебе лучше переодеться, – заметила я.
– Неважно, – проворчал Эмерсон. – Я подумал, что мы могли бы немного прокатиться и… э-э…
– Взглянуть на местность? Эмерсон, я же говорила тебе…
– Поездка будет приятной, – перебил Давид. – Я не поздоровался с Асфур и Ришей. Что скажешь, Лия?
Было очевидно, что она ожидала чего-то подобного, потому что оделась для верховой езды – не в абсурдный наряд, некогда обязательный для женщин-наездниц (280), а в короткую разрезную юбку и изящные сапожки, которые обе девушки носили на раскопках. И её безмолвное, но явное согласие убедило меня, что она очень хочет вернуться к полноценной, насыщенной жизни, которую научилась любить так же сильно, как и все мы.
– Нефрет… и Джеффри… говорили что-нибудь о приезде сегодня? – спросила я, пока мы шли через сад к конюшне.
– Я думаю, они собираются, – ответила Лия. – Неужели они … Правда ли, что они переедут к вам?
– Господи, Лия, ты говоришь так, будто не одобряешь.
– Нет, совсем нет, тётя Амелия. То есть, нет, я не хочу, чтобы мои слова так воспринимали. Это конюшни? Как хорошо выглядит сад! И как здорово снова увидеть лошадей!
– Селим отлично позаботился о них, – объяснил Рамзес, когда Давид обнял Асфур за шею обеими руками, а та уткнулась носом в его рубашку. – Может, мы их выведем? Матушка, может, тебе лучше не…
– Если вы все уезжаете, я тоже, – заявила я. – Кобыла, которую Селим нанял для меня вместо той злополучной бедняги, ничуть не хуже.
Из открытой двери в дальнем конце конюшни доносились нечёткие звуки – писк, скрежещущий крик и шелест соломы.
– Я вижу, что у Нефрет обычная коллекция пациентов-животных, – заглянула внутрь Лия. – Что, чёрт возьми, находится в этой большой клетке, и почему она закрыта?
– О Боже, – охнула я. – Я забыла о нём. Надеюсь, Мохаммед...
– С ним всё в порядке, – произнёс Рамзес позади меня. – Его накрыли накидкой, чтобы он не поранился, пытаясь летать.
Он поднял ткань, покрывавшую клетку, и Лия испустила крик симпатии и восхищения. Птица оказалась молодым сапсаном-самцом, того же самого вида, что изображён в иероглифе имени бога Гора. Он неподвижно сидел, сгорбившись, его огромные когти держались за насест.
– Кто его кормил? – виновато спросила я. Я не особо задумывалась о домашних животных Нефрет, зная, что могу рассчитывать на то, что Мохаммед позаботится о других, но он испытывал суеверный страх перед большой хищной птицей. Но ответ был известен. Подобно Нефрет, Рамзес обладал почти удивительной способностью находить общий язык с животными, даже с дикими зверями, к которым мало кто осмеливался приблизиться. Он открыл клетку и засунул руку внутрь. Птица беспокойно зашевелилась, но не сопротивлялась, когда длинные коричневые пальцы сомкнулись вокруг её тела и мягко двинулись вдоль крыльев.
– Крыло зажило, – пояснил Рамзес. – Она хотела дать ему ещё несколько дней отдыха, прежде чем освободить его.
– Ей всегда жутко не по душе отпускать их, – мягко заметила Лия. – Я полагаю, она дала ему имя?
– Харахте, – ответил Рамзес. – Она не могла называть его Гором, потому что это имя уже принадлежит паршивому коту.
– Это означает Гор Горизонта, – объяснила я. – Гор был солнечным божеством, а также сыном Осириса. Пройдя через опасности подземного мира, он вышел из портала зари в новый день.
– Спасибо, тётя Амелия, – сказала Лия.
На ночь окна всегда закрывали ставнями для защиты от хищников. Рамзес открыл ближайшую ставню и откинул её назад. Ястреб издал странный тихий мяукающий крик и пошевелился, слегка приподняв плечи и крылья, прежде чем дать им снова упасть. В солнечном свете виднелся тонкий узор чёрных перьев и свирепый изогнутый клюв. Рамзес полез в карман. Мой сын, должно быть, зашёл на кухню, прежде чем присоединиться к нам, поскольку извлечённый им свёрток хлюпал и – несмотря на промасленную бумагу – начал темнеть.
– Боюсь, зрелище не очень красивое, – сообщил он Лии, разворачивая промасленную бумагу. – Соколам нравится свежее мясо с кровью. Надеюсь, я смогу уговорить его поесть. Он…
Он замолчал. Я повернулась, проследив за его взглядом, и увидела Нефрет, стоявшую в дверном проёме.
– Доброе утро, – промолвила она. – Как он?
– Как видишь. Не могла бы ты..? – Рамзес вытянул руку. Тошнотворные предметы, теперь полностью представшие нашему взгляду, источали запах свежей крови.
Они смотрели друг на друга поверх клетки, и я невольно подумала (ибо являюсь знатоком изящных искусств), что эта живая  картина стала бы прекрасным предметом вдохновения для кого-нибудь из художников-прерафаэлитов – таких, как Холман Хант или великий Данте Габриэль Россетти (281). С одной стороны – девушка, увенчанная завитками золотых волос; с другой – высокий темноволосый юноша с протянутой рукой, багровой от крови жертвы; между ними бог, сокол зари, заключённый во тьме. Какая богатая символика, какие выразительные отсылки к мифам и легендам! Солнечный свет обрамлял фигуры подобно золотому грунту, столь щедро используемому в живописи школы, о которой я упоминала. Россетти, наверное, облачил бы девушку в бархатное платье насыщенно-зелёного цвета...
И тут девушка произнесла:
– Выбрось эту грязь.
– Жаль потратить корм впустую, – пробормотал Рамзес. Он завернул месиво в бумагу и положил свёрток на стол.
– Не вытирай руки о брюки, Рамзес, – сказала я – но слишком поздно.
Остальные приблизились посмотреть, что происходит.
– Не подходите, – приказала Нефрет.
Джеффри, шедший впереди, одарил её обиженно-удивлённым взглядом.
– Что ты делаешь, милая? Я могу помочь?
– Я собираюсь освободить его. Не стой у меня на дороге. Рамзес, открой заднюю дверь.
Он схватил её за руки, когда она потянулась к клетке.
– Не без перчаток.
Тяжёлые рукавицы многократно использовались и были заляпаны помётом. Нефрет взяла их у Рамзеса и надела. Оказавшись во дворе конюшни, она посадила птицу на предплечье. Сокол не был взрослым, равно как и Нефрет не была хрупким цветком цивилизованного времяпрепровождения, но я не понимала, как ей удастся справиться с мышечными усилиями, необходимыми для того, что она собирается сделать. На мгновение мне показалось, что Рамзес собирается предложить освободить сокола вместо неё или, возможно, предложить более практичный, хотя и менее театральный метод; но она повернула голову, чтобы посмотреть на него, и его приоткрытые губы сомкнулись.
Некоторое время она стояла неподвижно; свободная рука висела над пернатой головой; и я могла бы поклясться, что девушка что-то шептала птице. Как только Нефрет сдвинулась с места, птица двинулась одновременно и с такой же великолепной силой. Когда Нефрет подкинула сокола ввысь, его крылья расправились; он взлетел, кружа и поднимаясь. Она стояла и смотрела на сокола, закинув голову назад, пока с утреннего неба не донёсся громкий крик торжества и освобождения. Затем повернулась и вернулась в сарай.
Рядом со мной стоял Джеффри.
– Великолепно, – прошептал он, его глаза сияли. – Она – как богиня! Чем я заслужил такую женщину?
– Даже не представляю, – ответила я, а затем улыбнулась, когда он бросил на меня укоризненный взгляд. – Просто одна из моих шуточек, Джеффри. Со временем вы к ним привыкнете. Нет, пока не нужно идти за ней. Ей всегда больно отпускать их.
Вскоре после этого мы отправились в путь, и поскольку все так или иначе хотели опробовать лошадей, я не выдвигала возражений против посещения раскопок. На близком расстоянии от прекрасных животных не было никакого толку.
В тот день мужчины отсутствовали. Дауд и Селим готовились к своей фантазии, которая, как они уверяли, будет самой великолепной из когда-либо проходивших в Египте, и местность под лучами полуденного солнца выглядела бесплодной и пустынной. По плато дул сухой ветерок, поднимая клубы песка. Нефрет натянула на лицо тонкий шарф, похожий на вуаль мусульманки.
Вначале мы обошли периметр и осмотрели крутой спуск по входной лестнице, а затем удалились в моё маленькое убежище и выпили холодный чай, который я захватила с собой. Давид изо всех сил пытался выразить энтузиазм по поводу нашей потрёпанной пирамиды и рядов жалких могил, но бросалось в глаза, что он явно не пребывал в восторге — как и Эмерсон.
– Мы избалованы, и в этом наша беда, – мрачно объявил мой супруг. – Никогда не забывай, Давид, в чём вся суть египтологии. Кропотливые, скучные исследования, а не золото и сокровища.
– Не удивительно, что вы избаловались после того, как нашли гробницу Тетишери, – заметил Джеффри. – Как я вам завидую! Мы натолкнулись на кое-что интересное в Гизе, но после вашего открытия об этом и говорить не стоит.
Поскольку на всех нас не хватило стульев и табуретов, он грациозно растянулся у ног Нефрет. Цвет его кожи был даже светлее, чем у Лии, волосы в свете солнца казались серебряными. Правильные черты лица придавали Джеффри отстранённый вид — если только оно не оживлялось, как сейчас.
– Я думал... – продолжал он с очаровательной неуверенностью. – Я надеюсь, вы не упрекнёте меня в самонадеянности за моё предложение, профессор... это всего лишь предложение...
– Какое? – жёстко спросил Эмерсон.
– Мне кое-что известно об этой местности, сэр – возможно, достаточно, чтобы сэкономить вам время и силы. Я очень хотел бы присоединиться к вашему персоналу.
– Сейчас? – Эмерсон вынул трубку изо рта. – Естественно, я был бы рад видеть вас, но не думаю, будто Рейснер простит мне то, что я лишу его рабочих рук.
Джеффри сел и обнял согнутые колени.
– Он не только простит вас, сэр, но и навсегда останется у вас в долгу, если бы вы позволили кому-то заменить меня – кому-то, чья квалификация намного выше моей. – И добавил с мальчишеской усмешкой: – Он не так щепетилен, как вы, профессор. Признайтесь, Рамзес — Рейснер несколько раз пытался убедить вас поработать с ним.
Глаза Эмерсона вспыхнули.
– Я так и подозревал! Гр-рр! Чёрт побери, все раскопщики одинаковы — среди них вообще порядочных не сыщешь! Рамзес, это правда?
– Да, сэр. Кажется, я упоминал в прошлом году — после сезона с ним в Самарии — что он предложил мне место в своей команде, работавшей в Гизе. Он не скрывал этого.
– Да и не должен был, – вставила я, увидев, что лицо Эмерсона побагровело. – Ты всегда говорил, дорогой, что Рамзес волен заниматься тем, чем пожелает.
– Ну да, но... – замялся Эмерсон. – Хм-мм...
– Мне неинтересно работать ни на кого другого, сэр, – сказал Рамзес.
– Да, но твои таланты здесь действительно тратятся попусту, – пробормотал Эмерсон. – Мы вряд ли найдём много надписей. А вот мастабы Четвёртой династии в Гизе... 
Джеффри перевёл взгляд с удручённого лица моего мужа на невыразительное лицо Рамзеса.
– Я не намеревался становиться причиной неприятностей, – серьёзно произнёс он. – Моё решение уже принято. Возможно, уход от мистера Рейснера — это профессиональная ошибка, но другие соображения с лёгкостью её перевешивают. Вы полагаете, сэр, что я не знаю об опасностях, с которыми вы сталкиваетесь – я, в чьём присутствии на миссис Эмерсон напал неизвестный вооружённый преступник? Может, пользы от меня и не так уж много, но в час испытаний моё место – рядом с женой.
Он потянулся к руке Нефрет и поднёс её к щеке.
– Хм-мм, – промычал Эмерсон. – Так ты рассказала ему, Нефрет?
– Ей и не требовалось ничего говорить, – возмущённо выпалил Джеффри. – Даже не будучи знакомым с вашей прошлой историей, нельзя быть настолько глупым, чтобы не обращать внимания на знаки. Слишком много подозрительных происшествий. Смерть бедной Мод относится к ним же. Я не знаю, что за всем этим стоит, и если вы решите не просвещать меня, спрашивать не буду. Всё, что я прошу – оказать мне честь помочь вам в меру моих слабых способностей.
– Красивое предложение, – заметил Рамзес. – Даже не представляю, как мы сможем отказаться.
Эмоциональное напряжение было настолько сильным, что, стоило Давиду откашляться, мы дружно вздрогнули и уставились на него. Когда мы собирались вместе, он почти всегда молчал; остальные говорили громче и быстрее, чем он, и мягкий характер юноши не позволял ему грубо перебивать нас. Но сейчас он тихо промолвил:
– Я согласен. По крайней мере, мы можем сообщить Джеффри, что кроется за этим. Или ты уже рассказывала ему о подделках, Нефрет?
– Нет. Я думала... Не было времени.
Рамзес, сидевший на ковре со скрещёнными ногами, слегка изменил положение. Нефрет взглянула на него и отвернулась.
– Ты боялась поставить меня в неловкое положение, – нежно улыбнулся Давид. – Очень хорошо с твоей стороны, дорогая, но в этом не было необходимости.
Нынешним утром я рассказала ему бо;льшую часть истории. Теперь он повторил её Джеффри, который слушал с удивлением, явно проступавшим на простодушном лице.
– Но тогда… – пробормотал он. – Тогда… это объясняет нападения на вас. Этот человек боится разоблачения. И стремится убить, чтобы предотвратить его!
– Это ни черта не объясняет, – буркнул Эмерсон. – Или, точнее выражаясь, не решает наши затруднения. Мы не достигли прогресса в поиске мерзавца. Он может быть кем угодно; он может быть где угодно.
– Где-нибудь в районе Каира, – поправила я. – Если только само насилие не было совершено наёмными головорезами – в таком случае, согласна, он может находиться в другом месте. Если мы сможем поймать кого-нибудь из злодеев в следующий раз, когда они нападут на нас…
Давид поднял руку.
– Извините, тётя Амелия. Я знаю, что ожидание нападения – ваш излюбленный метод поимки преступников, но предпочёл бы попробовать что-либо менее опасное. Вы проявили такую чуткость к моим чувствам и моей репутации, что упустили из виду следующий шаг, который нам необходимо предпринять. По сути – единственный шаг, который следует предпринять человеку чести.
– Что ты имеешь в виду? – с опаской спросила я. Когда мужчины заговаривают о чести, наверняка следует ожидать сложностей.
– Я намерен написать всем торговцам, которые сталкивались с подделками, и сообщить им, что у моего дедушки не было коллекции антиквариата, и что человек, продававший им эти предметы – самозванец. Полагаю, вы можете предоставить мне список?
Какое-то время единственными звуками, нарушавшими тишину, были шуршание разносимого ветром песка и жужжание мух. Рамзес, конечно же, заговорил первым:
– У меня есть список. Он не полный.
– Главное – начать, – отозвался Давид. – И слухи будут шириться. Они могут привести – а могут и не привести – к сведениям, которые помогут идентифицировать разыскиваемого нами человека, но это не главное.
Трубка Эмерсона погасла. Медленно и неторопливо он вынул её изо рта, вытряхнул золу и положил в карман. Затем встал и протянул Давиду руку.
– Я, – заметил он, – чёртов идиот. Это просто доказывает, что нельзя позволять сантиментам вмешиваться в здравый смысл. Пожмём друг другу руки, мой мальчик, и прими мои извинения.
– Не за что, сэр. Это моя вина – я женился и отвлёк всех.
И рассмеялся, глядя на нависающую над ним впечатляющую фигуру. Какой красивый, честный парень! Женитьба придала ему уверенности и зрелости. Мне показалось (ибо и у меня бывают моменты сентиментальности), что его дед определённо был похож на Давида – в том же возрасте, задолго до того, как мы с ним познакомились. Абдулла до самой смерти остался красавцем. Он искренне гордился Давидом. И возгордился бы ещё больше, если бы услышал его слова.

 

В деревнях не так строго соблюдается разделение полов, вызывающее возмущение иностранных гостей. Отдельные гаремы или женские помещения существуют только на виллах зажиточных людей, и только богач может позволить себе содержать женщину, которая и пальцем не касается ведения домашнего хозяйства. Такая женщина – просто украшение, признак мужского успеха. (Мне не следовало бы указывать на некоторые неудобные параллели с нашим собственным обществом; но в случае, если Читатель окажется слишком бестолковым или ослеплённым предрассудками, чтобы увидеть означенные параллели, я напомню ему – или ей – о дамах из высших сословий Англии, которые мало что делают, но зато богато одеваются и выезжают в собственных каретах навестить других богато одетых дам.)
Египетские женщины-феллахи (282) много трудятся, и, на мой взгляд, им от этого только лучше. Во многих отношениях их положение оскорбительно, но у них есть права, которых англичанки всё ещё не имеют. Собственность египтянок принадлежит только им, и в случае развода или смерти мужа они по закону имеют право на часть его имущества. (283) Пожилые женщины, пережившие нескольких мужей, считаются одними из самых богатых гражданок страны, ссужают деньги по ростовщической ставке (и, несомненно, пользуются своей властью).
Но я отвлеклась. Деревня Атия, где жили наши рабочие и их семьи, была в своём роде образцовой – не только необычайно чистой, но и имеющей право хвастаться рядом удобств, не часто встречающихся в таких маленьких местечках. Как сам Абдулла, так и его родственники требовали (и заслуженно) высокого жалованья, и осмелюсь предположить, что долгое знакомство с нами изменило часть их взглядов на мир. Египет менялся, медленно и не всегда к лучшему, но молодые люди – такие, как Селим – были гораздо более открыты для новых веяний, чем их отцы.
Прошло почти пять лет с тех пор, как Абдулла покинул нас, Но всякий раз, когда я появлялась в деревне, мои глаза автоматически искали высокую, величественную фигуру, которая некогда самой первой приветствовала нас. Теперь же нас приветствовал Селим, сын и преемник отца. Деревня была украшена флагами и гирляндами, и шум стоял просто оглушительный – собаки лаяли, барабаны грохотали, дети вопили, но всё это заглушали истошные женские крики. Почётный караул проводил нас до дома Селима, где перед фантазией должен был состояться пир.
Коврики и подушки покрывали пол главного приёмного зала, и нас пригласили занять на них места. Я взяла за правило садиться рядом с Джеффри, так как предполагала, что он оценит несколько тактичных намёков на то, как себя вести. Безусловно, египтологи были менее ограниченными, чем другие неегиптяне, но лишь немногие из них общались со своими работниками, а некоторые вообще никогда не пробовали египетской еды.
Невежественные люди воображают, что египтяне сидят на корточках вокруг подноса с едой и обеими руками запихивают её в рот. В действительности же процедура эта довольно изящна и по-своему изысканна. После того как мы расселись вокруг большого медного подноса, служившего столом, слуги облили наши руки водой, подставив внизу таз с продырявленной крышкой. Затем мы осушили руки с помощью лежавшей рядом салфетки (фута). Низким благоговейным голосом Селим произнёс благословение – Bismillahi(284) – во имя Бога, приглашая нас приступать к трапезе. Круглые плоские лепёшки хлеба служат тарелками и столовыми приборами: от них отламывают кусок, складывают вдвое и понемногу зачерпывают им еду. Чтобы сделать это аккуратно, требуется некоторая практика, но обращению с ножом и вилкой тоже приходится учиться! Ножи не понадобились; нам подали яхни, тушёное мясо с луком и другими съедобными продуктами, которые можно было изящно брать большим, указательным и средним пальцами. Конечно, полагается есть исключительно правой рукой; когда необходимо разделить на части жареную птицу, порой необходима взаимопомощь двух человек, каждый из которых работает только правой рукой (285).
Я не буду подробно описывать блюда; среди них оказалось несколько моих любимых, в том числе большое блюдо бамийе – слегка отваренный стручок гибискуса, сбрызнутый соком лайма. По мере того как тарелки подавали одну за другой, а еда становилась всё горячее, бледное лицо Джеффри всё больше краснело, и наконец он откинулся на подушки с приглушённым стоном.
– Я не хочу кого-нибудь, миссис Эмерсон, – прошептал он. – Но не уверен, что смогу продержаться дольше. Я никогда в жизни не ел так много!
– Вы ведёте себя очень благородно, – заверила я его. – Просто чуть-чуть отведайте.
Мы вышли из дома на деревенскую площадь, где должна была происходить наша фантазия, насытившись сверх всякой меры. Для нас расставили стулья (я увидела, как Джеффри заметно посветлел, когда понял, что ему больше не нужно вставать на колени), а по периметру помещения повесили разноцветные фонари.
Основные развлечения на таких торжествах – музыка и танцы. Египтяне очень любят музыку; это традиция, уходящая корнями в древние времена. Поначалу современное египетское пение звучит странно для западного уха. Но нынче я находила его очень красивым, когда не подводит исполнение – и сегодня я надеялась, что никто не оплошает.
Барабанщики настроили свои инструменты – глиняные кувшины разных размеров, покрытые шкурами животных, плотно натянутыми на широкие раструбы – и начали потихоньку бить по ним. Было замечательно наблюдать за движениями длинных пальцев и гибких запястий, а ещё чудеснее – слышать разнообразие тонов и громкости, вызываемых умением музыкантов. Бой учащался и становился громче, и к нему присоединялись другие инструменты – дудки и флейты, лютни и цимбалы, а также кемендже, диковинный струнный инструмент, на котором играют смычком, как на альте.
Pi;ce de r;sistance (286) стало выступление самого известного местного певца, который по этому случаю любезно согласился прервать давний отказ от выступлений. Он был уже немолод, но когда сложил ладони рупором вокруг рта и позволил своему голосу подняться ввысь, звук был таким прекрасным, что другие музыканты замолчали, и даже мягкий удар барабана не прервал золотые ноты.
Акробаты и жонглёры, танцующие мужчины и женщины (хотя и не вместе), знаменитый рассказчик – зрелище продолжалось и продолжалось, ибо это было празднование не только заключения брака, но и официального оформления отношений между двумя группами людей, ныне соединённых как юридически, так и узами взаимной симпатии. Я бы по этому поводу охотно сказала что-нибудь, но Эмерсон предупредил меня заранее: если я попытаюсь произнести речь, он тем или иным образом остановит меня. Вместо этого речь произнёс он сам – на своём самом цветистом арабском, выразив признательность обеим молодым парам и процитировав несколько стихов, которые оказались не такими вульгарными, как я опасалась. Выступление очень хорошо встретили, особенно стихи.
Вечер закончился фейерверком – купленным, как гордо объяснил Селим, за большие деньги. Когда мы отъехали, взрывы петард и прощания наших друзей растворились в тишине. Дорога домой в открытых экипажах была долгой, но очень красивой, потому что звёзды сияли, как драгоценности, а ночной ветерок охлаждал лица, покрасневшие от удовольствия и возбуждения. Эмерсон нежно завернул меня в шаль. Возможно, он надеялся на большее, но его спугнуло присутствие Рамзеса, который с неопровержимой логикой объяснил, что в другой коляске пятерым было бы слишком тесно.



ПРИМЕЧАНИЯ.
273. Sic — латинское слово, которое означает «так», «таким образом», «именно так». В контексте цитируемого текста оно используется, чтобы указать, что предыдущее слово, фраза или фрагмент были воспроизведены точно так, как они представлены в исходном материале, а не изменены или исправлены. В оригинале — непереводимая игра слов: использован глагол, означающий не собственно «лежать» (Lie) , как и следовало бы, а «класть, положить некий предмет на поверхность» (Lay). Позволю себе предположение: эта умышленная оговорка сделана из-за того, что второе значение глагола  Lie — лгать!
274. И тем самым вызывавших у чопорной английской публики непристойные мысли. В обществе, которое даже гетеросексуальную половую жизнь предпочитало обходить молчанием, гомосексуальность превратилась в «неназываемый порок».
275. Силлогизм — это форма дедуктивного умозаключения, в котором из двух суждений (посылок) неизбежно вытекает третье.
276. Непереводимая игра слов. В оригинале: «‘Good Gad,’ I said. ‘Good God,’ Emerson corrected». Слово «Gad» – устаревшая форма «God», Бог. Так что слова Пибоди звучат несколько архаично. Я постарался подобрать наиболее подходящий эквивалент.
277. Гелиополис в Египте — это два разных объекта с одинаковым названием. Первый – древний город Гелиополь (также Гелиополис, Илиополь) — один из древнейших и важнейших городов Древнего Египта, расположенный к северо-востоку от современного Каира. Был центром 13-го нижнеегипетского нома Хека-анджу. Но в данном случае имеется в виду современный район Гелиополис (Маср эль-Гедида, «Новый Египет») — район в составе мухафазы Каир. Был построен в начале XX века как город-спутник Каира. Основан в 1905 году бельгийским промышленником Эдуаром Эмпеном (1852 – 1929 гг.).
278. Как ни странно, но первый «афоризм» Пибоди, «Things will look better in the morning», не имеет никакого отношения к известной пословице «Утро вечера мудренее», которая в английском языке звучит совершенно по-другому: «Sleep on it», «Переспи с этим». А вот второй  имеет как буквальный, так и переносный смысл. С научной точки зрения, непосредственно перед восходом солнца небо ещё не посветлело — наступают утренние сумерки. В этот период, пока солнце ещё не появилось над горизонтом, темнота кажется особенно глубокой, потому что нет прямых солнечных лучей. Метафорическое же значение этой фразы – самый тяжёлый, кризисный период часто предшествует позитивным переменам. Самое раннее известное упоминание этой мысли встречается в 1650 году в трудах английского церковника и историка Томаса Фуллера (1608 – 1661 гг.): «Всегда темнее всего перед рассветом».
279. А точнее – с момента первой встречи с вышедшим из младенческого возраста Рамзесом. См. второй роман – «Проклятье фараона».
280. Амазонка — женское платье из бархата, сукна или плотного шёлка с юбкой особой асимметричной конструкции, предназначенное для верховой езды в дамском седле. Юбка амазонки была заметно длиннее с одной стороны, чтобы полностью закрывать ноги женщины, сидящей боком в седле. Под амазонку надевались штаны, но демонстрировать их было верхом непристойности.
281. Прерафаэлиты (англ. Pre-Raphaelites; от лат. prae — «перед» и «Рафаэль») — группа английских художников, поэтов и писателей второй половины XIX века, создавшая объединение «Братство прерафаэлитов» (The Pre-Raphaelite Brotherhood, PRB). Их целью было противостояние академизму, слепому подражанию классическим образцам и условностям викторианской эпохи. Молодые английские художники ориентировались на духовные идеалы Средневековья, интернациональной готики и произведения художников эпохи раннего итальянского Возрождения, периодов проторенессанса и кватроченто, то есть художников «до Рафаэля» (периода Высокого Возрождения в Италии). Рафаэль Санти (Раффаэлло Санцио, Raffaello Santi, Raffaello Sanzio; 1483 — 1520 гг.) —  итальянский художник, живописец, рисовальщик и архитектор, один из крупнейших мастеров эпохи Высокого Возрождения. Вместе с Микеланджело и Леонардо да Винчи входит в традиционную триаду величайших мастеров того периода. Уильям Холман Хант (1827 — 1910 гг.) — английский живописец, один из основателей Братства прерафаэлитов. Данте Габриэль Россетти (1828 — 1882 гг.) — английский поэт, переводчик, иллюстратор и художник, один из ключевых представителей Братства прерафаэлитов. Его творчество оказало значительное влияние на европейский символизм и стало одним из провозвестников эстетического движения в Англии.
282. В арабском языке есть слово для обозначения женщин-феллахов – «феллаха», но в русском языке «феллах» исключительно мужского рода.
283. До второй половины XIX века в Англии любые деньги или имущество, полученные замужней женщиной на своё имя (будь то заработная плата, инвестиции, подарок или наследство), мгновенно переходили в собственность её мужа, как и любое имущество или деньги, которыми женщина владела на момент вступления в брак. Только в 1870 году был принят Закон о собственности замужних женщин, который позволял им быть законными собственниками заработанных денег и наследовать имущество на своё имя.
Далее, по общему праву вдова имела право на долю имущества умершего мужа. Традиционно эта доля составляла одну треть недвижимого имущества (земли). При этом право на dower возникало автоматически — вне зависимости от того, оставил ли муж завещание. Однако на деле ситуация была сложнее. В некоторых случаях вместо прямой доли в земле вдова получала пожизненную ренту (jointure). Часто размер и форма обеспечения обсуждались и закреплялись заранее в брачном контракте, который заключался при помолвке.
Ключевой нюанс: даже получив право на dower или jointure, вдова часто не становилась полноправной собственницей. Она получала лишь временное право пользования имуществом — обычно до своей смерти или до нового замужества. При этом основная масса имущества (особенно недвижимость) по закону уходила к наследникам мужа (чаще всего к его братьям, сыновьям), а не к вдове. И только Закон о собственности замужних женщин 1882 года (дополнивший предыдущий) кардинально изменил правовое положение замужних женщин: теперь каждая из них получила право владеть и контролировать личное имущество, которое она принесла в брак или приобрела самостоятельно, а также могла самостоятельно составлять завещания и распоряжаться своими доходами.
Наконец, до 1857 года развод в Англии был очень сложной и невероятно дорогой (после 1857 года – просто дорогой и сложной) процедурой. Процесс мог затянуться на несколько лет, а судебные издержки исчислялись сотнями фунтов. Лишь в 1857 году был принят Закон о бракоразводных процессах, который упростил и удешевил процедуру расторжения брака. Для жён была предусмотрена важная уступка: разведённые и покинутые мужьями женщины получили право частично распоряжаться своим имуществом.
284. «Бисмиллах», «бисмиллахи» (также «басмала») — исламский термин, обозначающий фразу, которая начинается с имени Аллаха и имеет смысл «во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». Это сокращённая форма от полной формулы «бисмилляхиррахманиррахим».
285. Мусульмане во всех сферах жизни стремятся следовать примеру пророка Мухаммада. Это касается не только религиозных обрядов, но и самых обыденных действий — от этикета приёма пищи до заботы о семье и обществе. Одной из таких сунн является начинать все дела с правой стороны и делать их правой рукой. Применение левой руки во время приёма пищи не расценивается как грех, но считается нежелательным. Разрешено использовать левую руку, если существуют какие-либо препятствия в использовании правой (например, болезнь или травма).
286. Pi;ce de r;sistance – здесь: гвоздём программы (фр.).