Опрокинутые в небо глаза

Стефан Садовников


Памяти незабвенного города Вellecia,
рожденного волею Слова и душою
созидательницы литвинки Рингайлы,
всем его удивительным обитателям:
ушедшим и живущим, талантливым
и умным, убогим, забавным и блаженным,
реализовавшимся, а также недооцененным
и невостребованным – с любовью
и нежностью посвящается


Стефан Садовников –
художник, историк, литератор,
и по совместительству шнуроперевязчик
неопознанных объектов искусства.
Некогда родился и еще проживает
на пространстве бывшего СССР.
За годы жизни он своими картинами провисел
более чем на 80 выставочных пространствах разных стран и городов.
Опубликовал около десятка научно-исторических статей
по исследованию генезиса и семантики
геральдической символики на материале средневековых монет
одного из княжеств балкано-карпатского ареала.
Издал книжку стихов
«у черты чернильной очутиться и с чертою вместе раствориться».
 «Издал» в интернете иллюстрированное путешествие
по «городу, которого нет…»
Многие его рассказы и статьи были опубликованы
в Екатеринбургском журнале «Веси».




Повестория Садовникова
«Опрокинутые в небо глаза»
это необычно странная книга о странных людях,
живших и живущих в провинциальном городе,
но, надо полагать, что подобных людей немало было,
есть и будет на огромном человеческом пространстве,
от гор карпатских и до охотского моря.
Это своеобразная летопись памяти души человека.
И это, возможно, история сотен тысяч поселков,
малых и больших городов, чьи «лица» подвергались,
и по сей день подвергаются насильственным
«пластическим» операциям,
после чего души и сердца
старинных уникальных
городских центров
навсегда вымирают.

избранные цитаты,
способствующие пониманию повестории летописи души



любое дело, исполненное человеком в этом мире, уже является актом записи, и тем самым происходит своеобразная перезапись или переписка прошлого переосмысленного знания и умения, не умаляющие заслуг
прежних первопроходцев мысли и дела…

Из книги времен
провинциального города



самые таинственные страницы книги души всплывают к нам во снах,
и эти страницы чаще всего не поддаются осмыслению и переписке.
И если переписываемый фрагмент книги души
не совпадает с реальностью бытия, то переписчик
либо возвышается над ней, либо в ней утопает.
Чаще всего утопает…

Из книги перемен
провинциального переписчика



все мы в этом мире переписчики…

Из записных книжек пророчеств
городского сумасшедшего


интродукция

Экспертная группа «Interproza.X Technologies», ознакомившись с произведением, предупреждает досточтимого и дотошного читателя, что город, который в книге будет не раз упоминаться, обладает некими тайнами, легендами, странностями и маловероятными фактами. В какой-то мере он напоминает своеобразный живой организм с незначительными психологическими дефектами и аномалиями, что позволяет обнаружить в нем нестандартный, парадоксальный тип мышления и поведения его обитателей. По нашим запросам выяснилось, что даже ученые мужи города эти в целом необъяснимые странности воспринимают со вниманием, достойным уважения. К сожалению, не удалось узнать, верят ли они сами в эти городские явления и обстоятельства. Но коль никто из них ни разу не опроверг их существование, то, вероятнее всего, следует согласиться с их молчаливой оценкой. Исходя из выше сказанного, рекомендуем самим разобраться в истинности и правдоподобии содержания книги, что может оказаться вполне интересным и увлекательным занятием. Следует отметить, что многие странности города и персонажей были с любовью подмечены и зафиксированы, а посему – «Interproza.X Technologies» снимает с себя ответственность за достоверность существовавших и, возможно, до сих пор происходящих странных почти фантастических историй и событий.

непролог

Как-то на бескрайних черноморских пляжах тихий и скромный выпивоха астроном Семиглазов пединститутской обсерватории по кличке «телескоп» подружился и поддерживал связь с одним из засекреченных инженеров королёвского «ЦУПа». Талантливый, любознательный и начитанный астроном был, в общем-то, нелюдим, ни с кем кроме цуповского инженера не общался, и предпочитал уютное одиночество, чтение научных монографий и новости центральных газет. Во снах пел итальянские серенады, общался с НЛО-шниками, и прочитывал межпланетные новости на бесконечной «бегущей строке», созданной на основе светящихся лептонов. Не любил дамское общество и эстрадные песни, зато обожал голос Левитана, когда тот сообщал о новых достижениях советской космической науки. И очень гордился и даже был счастлив, что живет в Эпоху Великого Покорения Космоса.
Семиглазов, находясь вечером в обсерватории, ждал от подмосковного друга информацию о завершении первого в мире облёта Луны советским аппаратом «Зонд». После принятой от скуки приличной дозы «белого аиста» он уснул. Но среди ночи сладкий астрономический сон был прерван телефонным звонком:
- Тут у нас такое творится! – чуть ли не кричал друг инженер - Среди большого количества снимков переданных в «ЦУП», сделанных нашим космическим аппаратом, мы увидели, что над территорией твоего города обнаружено «нечто»! Да такое, что никто понять не смог! Это нечто напоминает огромное облако. Оно прозрачное, достаточно плоское, эллипсовидной формы и огромного размера, по центру которого находится некое крупное шаровидное образование, в виде глазного зрачка. Можно охренеть!
- Ты что ли пьян? Такое несёшь! – не удержался нетрезвый Семиглазов, услышав нечто фантастическое.
 - Какое там выпил! Да ты дослушай до конца! - чуть ли не кричал инженер - По нашим расчетам площадь этого «нечто» под квадратный  километр, если не более! Находится оно над городом на высоте от трёх километров. Оно достаточно подвижно, но в основном находится в состоянии покоя. После дешифровки информации детектора гравитационных волн, установленного на космическом аппарате, стало понятно, что это «нечто» странным образом отвечало совсем непонятными сигналами. И что еще крайне любопытно, и это нас весьма насторожило. Это нечто на некоторых снимках меняло свою форму, становясь чем угодно, вплоть до человеческого обличия. Ты это себе представляешь? Что это за субстанция – игра природы, некая неизвестная энергия, или что-то искусственное, мы так и не знаем. Да, вот еще. Это «нечто» в целом напоминает оболочку глаза со зрачком. И мы назвали эту непонятную субстанцию Оноглаз.
Астроном Семиглазов, ошалев от фантастической цуповской новости, придя в себя, зачем-то заглянул в узкие оконца обсерватории, где ничего не было видно кроме тьмы и смеющегося жёлтопузого спутника Земли. Тщетно попытался рассмотреть через окуляры учебного телескопа это «нечто», парящее над городом. В конце концов, дошло, что оно прозрачно и не видно. Машинально подлил воды в горшочек с подросшим саженцем дерева памяти Гинго, некогда семечком слетевшим к нему из клюва заморской перелетной птицы. Затем, подумав, что «цуповская» информация должна остаться тайной для горожан, и чтобы не сойти с ума, допил бутылку коньяка и лег спать под всезнающими звездами.   
А над спящим астрономом, размышляя о вечном, висел, распластавшись над городом, невидимый Оноглаз:
«Странное это образование с названием «город». Загадочное и, кажется, совершенно непостижимым.  Как и когда эти люди решили жить вместе, построив дома, проведя улицы, открыв всяческие торговые, ремесленные, духовные, прихожие и присутственные места? И непонятно зачем им вообще это было нужно? Но вместе с тем, город является большой моделью дома, в котором население проживает, подобно одной огромной семье. И чтобы слух, глаза и сердца обывателей не заросли и не зачерствели – их души должны, хотя бы время от времени, наполняться музами. И человеческая среда большого дома будет неполной, если рядом с музами не будет бродить и будоражить сознанье, хотя бы один городской сумасшедший, или блаженный. Ибо без этого обыватель не сможет в полной мере познать самого себя. И кто смог бы объяснить горожанам непостижимую им тайну возникновения места обитания и стекания людей в одно время, в одном городе? А ведь никто из них не способен описать хотя бы один час жизни города. Кто из них может угадать или определить в маленьком, только что рожденном тельце, способности, талант или гениальность, вписанные ему в его глубинную, практически неосязаемую, молекулярную ткань Разума Вселенной. И вообще, кто они, да и откуда, новоявленные маленькие пришельцы, решившие родиться и поселиться среди таких же маленьких, взрослеющих и постаревших отпрысков, но так пока ничего не понявших ни о жизни, ни о себе».
Оноглаз, совершив небольшой невидимый снизу маневр, вдруг подумал, что из всех горожан, пожалуй, только Автор со своим нестандартным аналитическим умом, и обладающий некоторыми знаниями истории города, смог бы стать одним из талантливых переписчиков «Книги Времён».
 
1. клей и ножницы памяти

Маленький и невзрачный на вид человечек постоянно посещал одну и ту же библиотеку. Был он затрапезно одет в поношенные одежды, говорил с каким-то странным гнусавым придыханием, и вызывал у окружающих не самые приятные эмоции. Всегда какой-то смущённый, словно бы за что-то извиняющийся, он обычно садился за самый дальний стол читального зала. Заказывал в основном энциклопедии и справочную литератур, и чтобы не шуметь, всегда очень осторожно, вытаскивал из поношенного портфеля свои исписанные листы, и зачем-то начинал сверять их со справочными страницами. За столом сидел словно мышь, стараясь не обращать на себя внимания. Вот и сейчас он после работы почти незаметно проскользнул в читальный зал и сел в самый дальний уголок за то же самое, уже облюбованное, место. На столе его уже ждали заветные тома энциклопедии, заранее принесенные миловидной библиотекаршей Синневич. Он вынул из своего потертого портфельчика множество весьма потрепанных от частого ношения чистых и от руки исписанных листов, и разложил их на столе. Затем из недр портфельных достал стеклянную баночку канцелярского клея с кисточкой, вмонтированную в крышку, и старинные, патиной покрытые, портняжные, кованые фирменные ножницы с клеймами «кондратовъ 1870» и царским двуглавым орлом. Аккуратно открыл один из старинных энциклопедических томов с золотым обрезом и погрузился в давно ушедшие и затерянные миры забытых знаний и времен. К нему изредка подходила симпатичная, вероятно, знакомая ему Синневич, и в эти моменты они о чем-то тихо переговаривались. Но надо было видеть глаза других сотрудниц, с каким показным пренебрежением и неприязнью разглядывали они этого читателя. И на их лицах явно читались немые вопросы:
«Что потерял тут, в этом чистом читальном зале, этот неопрятный, и малоприятный человек. И как она может с ним, таким, общаться!».
Человечек, налиставшись старых книжных страниц, перешел к осмотру своих исписанных листов, затем взял ножницы и стал вырезать из них определенные фрагменты в виде полос, а потом, перетасовав их, как игральные карты, начал склеивать их в каком-то порядке, понятном ему одному. Склеенные фрагменты превращались в очень длинные листы, так что приходилось их сворачивать в рулончики, очень напоминающие древние свитки. Время подходило к закрытию. Человечек собрал со стола все бумаги, свежие рулончики и принадлежности, и, сложив в виды видавший портфельчик с одной застежкой, вышел на крыльцо, дожидаясь библиотекарши. Минут через пять она вышла, и они двинулись в свой обычный путь бесед и размышлений.
– Скажи – тихо и осторожно спросила попутчица – Ты же знаешь, как я к тебе хорошо отношусь, и я давно хотела тебя спросить, да все как-то неудобно… А что ты так долго ищешь в этих толстых старинных книгах?
Человечек долго молчал, отмеряя шагами мысли свои, и также тихо произнес:
– Правду.
– Ну, а разве в них есть правда? – еще осторожней спросила библиотекарша.
Человечек промолчал и лишь внимательно посмотрел на девушку с какой-то невыразимой печалью в глазах.
– Но в этих книгах только короткие тексты, да лица разных людей, да карты, и какие-то чертежи, и разные всякие здания и дома…
И помолчав, добавила:
– А ты говоришь, что ищешь правду…
Мимо них проносились машины и троллейбусы, неся за собою хвосты дыма и пыли, а человечек все продолжал молчать.
– Я, конечно, извини, ничего в этом не понимаю. Но что это за правда, которую ты ищешь? Имеет ли она название или образ?
Человечек остановился, осторожно взял девушку за руку и тихо произнес:
– Да, ты права… Правда, которую я ищу, имеет свой образ. Я ищу правду дома.
– А как это понять? – удивленно спросила библиотекарша – Разве у дома бывает неправда?
Человечек смущенно улыбнулся:
– Есть дома праведные и неправедные, а есть только со своей правдой. Может быть, как-нибудь я тебе очень много чего расскажу. А теперь, пойдем-ка, да побыстрее, скоро совсем стемнеет.
Они молча двинулись, и за их спинами уже вырастала небольшая история познания. Маленький, ничем не привлекательный книгочей и миловидная работница книжного зала шли по мосту мимо грустного «западного» вокзала, с которого просто так попасть на запад – никому не было дано. Под мостом сверкали рельсы отблесками заходящего солнца. По другую сторону моста рельсы резко поворачивали на восток, в сторону еврейского кладбища. Где почти у самых рельс лежат старинные развороченные плиты с письменами, напрочь заросшие веками и мхом. По дороге человечек что-то вспоминал и рассказывал своей спутнице. Девушка, только ему одному доверяя, иногда читала свои стихи.
– Я прошу тебя писать больше, у тебя они очень хорошие, романтические.
У библиотекарши зарделось лицо от услышанного комплимента.
Пыльная, серенькая, старая, длинная, кривоватая улица «имени комдива григория», освещенная редкими фонарями, неспешно вела их по своему руслу, и ничего им пока рассказывать не обещала.
Прервав молчание, девушка спросила:
– А почему ты не пишешь о своей правде дома. Или правду о своем доме. – А кому она нужна?

 
2. фонотекстограф

Это был один из тех обыкновенных, южных, жарких дней, когда окна открыты настежь и круто настоянный воздух казенного помещения, густо и волнообразно, смешивался с запахами цветущих дерев и растений. И в эти чрева распахнутых оконных глазниц, вместе с тополиным пухом и мошкарой, залетали редкие звуки проплывающих мимо окон людских голосов и гомона вечно выясняющих и ссорящихся воробьев.
Друзья давно не виделись. Каждый из них был занят своими делами, и даже на редких посиделках с друзьями-приятелями встречаться не приходилось. Автор, отложив на время свои историко-литературные исследования, с головой погрузился в расшифровку загадки текста чеховского «вишневого сада». А друг его Мастер – сердцем, душою, глазами и пальцами ушел в разгадки завораживающей тайны теней, света и цвета.
И вот он, Мастер, по фамилии и способностям, молодой темноволосый человек с бородкой «шотландка», стоит в дверном проеме с необычным, лакированным старинным ящиком довольно внушительного размера – по виду капитанским. Замок у ящика был ржавый, не открывался, и Автор относил его Мастеру, у которого обе руки были «правыми».
Мастер аккуратно поставил на стул это замечательное полированное чудо с надраенными латунными кольцами-ручками:
– Принимай работу! Все налажено! Но в нем есть маленький секрет, так что, открывая, смотри, не потеряй дар речи. На, вот, ключик! – хитро улыбаясь, предупредил Мастер – И, кстати, совершенно неожиданная для тебя новость – наш закрытый белокаменный собор вроде бы превращают в музей, к зиме обещались открыть, а директором собираются назначить хорошо тебе известного любителя археологии Краевенко.
– Тот самый историк энтузиаст и организатор школьных походов? Лучше бы просто собор открыли. Ладно, давай показывай. Не терпится взглянуть на это чудо изнутри.
Автор с Мастером присели к ящику. Он был сделан из черного эбенового дерева с тонкой латунной окантовкой. Размер крышки составлял 50 на 30 сантиметров. С боковых сторон ящика врезано по металлической пластине с кольцом. Крышка ящика для письменных принадлежностей сделана таким образом, что в открытом виде образует с самим ящиком наклонную плоскость, состоящую из двух частей. Крышкой можно пользоваться как письменным столом, так как ее длина в два раза превышает длину самого ящика. Как раз это очень понравилось Автору – можно писать прямо на нем, и не нужен письменный стол.
На внутренней стороне крышки прикреплена латунная пластинка в форме эллипса, на ней готическим шрифтом вырезана дата 1722, а под датой мелко – amsterdam. По контуру пластинки шла надпись –
«capsela sjmnium et amor».
– Поразительно! – воскликнул Автор – Глазам не верю, и быть того не может!
– Что именно?
– А ты понял смысл надписи?
– Ну, вроде бы тут что-то про любовь и сосуд... А сосуд добра до дна не исчерпать – пошутил Мастер.
– Да нет! В переводе это звучит «ящик грёз и любви». Ты себе представляешь! Я же, не зная, как открыть крышку, так этот ящик для себя и назвал!
– Ничего себе! Может, случайно так произошло?
– А ты знаешь, что ничего случайного нет в этом нашем мире? – и, увидев кивок согласия Мастера, добавил – То-то…
Друзья, разглядывая ящик, обнаружили, что на выцветшем сукне внутренней поверхности крышки остались какие-то пятна, возможно от красного вина. Подняв крышку, предназначенную для письма, друзья заметили под ней пространство, слабо пахнущее мускатным орехом, со следами просыпавшегося табака. Между латунной рамкой ящика и покрытой сукном поверхностью для письма, в верхней его части, они увидели несколько маленьких отделений из светлого и темного дерева. В одном из них, по-видимому, когда-то стояла чернильница, так как на дереве осталось несколько зеленых клякс.
– А вот если мы вынем левую стенку среднего отделения, высвободится потайная пружина – сказал Мастер – И на том месте, слева, из глубины, выскочит выдвижной ящичек из розового дерева. Одновременно с его появлением начинает звучать музыкальный механизм, скрытый где-то внутри так, что его нельзя ни увидеть, ни пощупать, а можно только услышать. Я сам проверял. И это будет для тебя сюрпризом!
– Говоришь, что в самой утробе ящика для письменных принадлежностей скрыт еще один ящичек с музыкальным механизмом?
– Именно так! Будешь себе писать и слушать старинные мелодии!
Автор, следуя инструкции Мастера, выполнил манипуляции, но по каким-то причинам голос мелодий пропал, и спрятанный механизм неожиданно начал очень тихо как бы что-то невнятно бормотать. Звуки доносились словно из морской раковины. А временами казалось, что сквозь этот шум даже слышен какой-то голос, но говорящий на непонятном наречии. И вдруг механизм резко заглох. Приятели удивленно переглянулись.
– Ну и дела! Ничего не понимаю. Я же сам слышал мелодии. Что же могло произойти? Слушай, а может ящик что-то нам специально рассказывает? Ну, вроде записи на магнитофоне! – сказал Мастер.
– Мы с тобой еще не полные сумасшедшие. Это же в каком году сделан механизм? Тут же четко указан год. Ладно, потом разберемся с голосом! Капнем ему маслица, поколдуем над ним, может и возвратится голос его музыкальный.
– Постой, глянь-ка, а зачем тут вмонтировано маленькое зеркальце? – обратил внимание Мастер – Да еще и странной формы плоскость его! И не вогнутое, и не выгнутое, а вогнутое и выгнутое одновременно.
– Наверное, этот ящик был когда-то женским – пошутил Автор – А потом он снова стал мужским. Шутка! А плоскость зеркальца могла деформироваться от тропической жары на нулевой параллели, где отсутствует тень от полуденного солнца.
– Ну, прямо так, от солнечной жары со стеклом не бывает.
– Тогда есть другая версия – улыбнулся Автор – Такое потайное зеркальце необходимо капитану, чтобы подправить свои бравые усы перед выходом на берег.
– А почему потайное? Разве нельзя иметь на борту нормальное зеркало и не только для капитана?
– Нет, мой друг, нельзя. По древним поверьям на кораблях опасно держать зеркало, потому что оно притягивает беды.
– Это каким образом? – удивился Мастер.
– Дело в том, что зеркало обладает свойством отражения любой информации, в том числе и негативной. А гладь воды в штилевую погоду, заметь, подобна зеркалу. Вода же, по сакральным знаниям, является передатчиком и носителем, заметь, всевозможной информации. И в тот момент, когда вращающиеся ребра секстанта начинают лихорадочно искать землю, тем самым создавая невидимое вихревое поле, то в нём плоскости зеркала и глади морской воды, обладающие свойствами взаимного притяжения, сливаются. И тогда, откуда ни возьмись, на чистом ясном небе, вдруг возникает маааленькая незаметная черная точка, которая просто на глазах превращается в огромное черное небо. А вода резко вскипает и начинается «девятый вал».
– Совсем ты расфантазировался. Давай досмотрим устройство этого красавца. Тут внутри ящика есть еще маленькие ящички для монет. Ящичек для монет открыть труднее всего. Чтобы добраться до него, следует нажать на стенку соседнего отделения – пояснил Мастер.
– Зачем мне этот ящичек – ни денег, ни монет. Смотри, тут на ящичке еще одна мелко написанная на латыни фраза: «Quod qui semper cogitat tantum hostium invenies, amici occidant», что в переводе означает… Не помню… Погоди, сейчас гляну.
Автор заглянул в сборник латинских изречений:
– Вот, послушай: «Постоянно думая о врагах, и, тем самым, их увеличивая, ты теряешь друзей». Понял?
– Великолепный будет у тебя инструмент для познания тайн и работы над текстами – пошутил Мастер, погладив ящик по его лакированной поверхности.
– Ну и подарок же мне достался – сказал озабоченно Автор – Думаю, это не инструмент, а скорее напоминает большую табакерку, с претензией на волшебство. Нет, ровным счетом ничего пока не понимаю. Хоть бери и неси его на передачу «очевидное – невероятное», или на «что-где-когда». Представляю, как задается вопрос игрокам: «Кто в этом ящике живет?». Постой! А может, это своеобразный фонотекстограф, наполненный звуками и текстами, и, возможно, он обладает многими и многими тайнами? Как думаешь? Ладно, не ломай голову, это я так сам себя проверяю на способность остранения ситуации.
– Что это остранение?
– Остранение это феномен осмысления, связанный с изменением видения и понимания. Умение остраняться позволяет человеку увидеть и услышать информацию, многим на поверхности недоступную. Слушай, а давай-ка лучше проветримся.
 

3. и все же техноглас

Они свернули с «пушкинской» улицы и пошли по «пионерской» вниз, к старинному «пивзаводу».
– Хорошее ты придумал название этому ящику: фоно-тексто-граф. Скажи, а как он к тебе попал?
– Это подарок Мостика – задумчиво ответил Автор – Но самое любопытное в его рассказе, что этот ящик-шотландец долгое время жил в нашем городе. И это меня очень интригует.
– Чем же, если не секрет?
– Видишь ли, обстоятельство, связанное с неожиданным исчезновением и появления мелодий и этого таинственного голоса, вынуждает меня подозревать в этом некое волшебство. А быть может это шутки вселенского разума, странным образом в ящике оказавшегося.
– И это говоришь ты, ярый поклонник и сторонник чистого факта и документа?
– А ты не заметил, что кроме документов, созданных человеческой рукой, коих я поклонник, существуют иные факты и документы, на которые, если не выгодно, а так делают почти что все, можно закрыть глаза? И как пример, задам тебе вопрос: не заметил ли ты, что в нашем городе в определенные летние дни дуют одновременно два противоположных ветра – северный и южный?
– Нет, не заметил. Может это относится к неким климатическим аномалиям?
Автор улыбнулся, и, помолчав, ответил:
– Каждый из нас уже частица аномалии. Мы все в некотором смысле «аномальны» друг другу. А вот эти ветры, постоянно повторяющиеся, не аномалия. Между ними возникает волновая энергия очищения воздуха. Тот, кто попадает в самый их эпицентр, может необъяснимым образом освободиться от отчаяния и прочих комплексов старения души.
– Хочешь сказать, что твои ветры связаны с этой коробкой?
– Да нет. Ветры – это как пример иного документа, игнорируемого учеными. А вот тайна ящика, я так предполагаю, связана с его способностью улавливать и подражать голосам. Но вот как у него все происходит, и что за непонятный записывающий и воспроизводящий механизм имеется – не понимаю. Скажу совершенную глупость. Возможно, ящик словно бы слышит голоса из других слоев времени, или из некоего параллельного мира, и тут, сейчас, это транслирует. Есть такое подозрение, что мы с тобой находимся по другую сторону невидимой вневременной плоскости. То есть, мы сегодняшние – с этой стороны, а информация прошлого – как бы за прозрачной стенкой этой невидимой плоскости. Ну, а ящик – посередине. Насмешил?
– И, правда, загадка. А что за история с этим ящиком?
– История вполне детективная, и вполне в духе братьев Стругацких. Но каким образом он попал в наш город – это действительно занимательная история. Так вот послушай. Мой друг Мостик снимал комнату в центре нашего города у одной древней и славной интеллигентной старушки, а в квартире напротив, проживали соседи – семья, решившая покинуть страну навсегда. Эта семья выносила все из своей квартиры, чтобы ее отремонтировать и вернуть по требованию государства в первозданном виде. Что могли – продавали почти за бесценок, а что уносили на мусорку. И вот Мостик увидел, что в общем коридорчике, среди прочего барахла валяется этот агрегат, напоминающий деревянный чемоданчик времен революции. Он ему очень понравился и решил его выторговать у них, чтобы сделать мне подарок на память. Судя по всему, как Мостик передавал рассказ главы семьи, когда-то этот ящик принадлежал некой питерской капитанской семье, корни которой вроде бы тянутся к известному в далеком прошлом «морскому волку» – шотландцу Огильви, служившему на флоте Петра Первого. И после сложных перипетий, в конце концов, ящиком уже пользовался их дед – капитан первого ранга, но последнее его плавание закончилось печально. Об этом Мостик особо не расспрашивал. Как говорил он – узнав тайну, и сам становишься частью тайны, и, мол, зачем это ему нужно. Больше ящик в море не выходил. А потомки этого капитана первого ранга, спасаясь от ветра революции, оказались в наших краях. Им этот ящик достался по наследству. Но, увы, им сейчас срочно приходится менять места обитания, да вот так и не успели, как они сказали, купить хорошую скрипку своему младшему. Мостик тут же нашелся и предложил обменять свою скрипку на этот ящик, тем более, что она ему была скучна, и он еще толком не знал кому бы ее подарить.
- Да вы не волнуйтесь, сказал он, скрипка почти волшебная, научена семи мелодиям, нужно лишь смычком до струн дотронуться – и она тут же запоет, как у Ойстраха.
– Действительно волшебная? – спросил, улыбаясь, Мастер.
– Этого я точно не знаю, но, правда, что когда брал ее в руки, то из ее глубин лились такие возвышенно грустные мелодии, словно настоянные на древнейших просторах пустынь и камней, и вековых оливах, говорящих о горе гонений, что душа разрывалась.
– Смотри, как интересно, вот и твой ящик тоже почти говорящий. Такое ощущение, что ящик пытается нам донести некие знания – воодушевился Мастер – Я где-то прочитал, кажется в «науке и жизни», о сенсационных открытиях японских ученых, которые утверждают, что рукотворные предметы в процессе их изготовления способны записывать звуки и голоса из окружающей среды. Они сейчас при помощи громадных вычислительных машин начали работу по считыванию информации с древнейших археологических находок. Даже смогли вычленить голос леонардовской Джоконды, представляешь? Недавно по радио я сам слушал, передавали ее механический голос, извлеченный из сути холста! А голос из ящика по тембру просто чуть ли не родной брат того самого, что японцы записали. Нет, тут явно не все так просто.
– Очень интересно! Ну, а если про наш говорящий ящик… Если это не только плод нашей фантазии или акт галлюцинации. Может он просто ретранслятор. Любопытно было бы узнать кто источник.
– Кто источник нам никогда не узнать. Смотри, у тебя ящик говорящий, а у меня завелся странный кот, но немой или молчун. Глаза у него очень интересные, почти человеческие. Он ими со мной словно разговаривает.
– Что за кот?
– Обычный с виду кот, серо-коричневый, полосатый. Сам ко мне пришел, правда, хвост обрубком в виде шишки. Видно кто-то ему отрубил. Спрашивал соседей, как его кличут, и сказали, что ничейный, бездомный, жуткий воришка, и гнать его надо.
– И как его назвал?
– Ну, раз хвост шишкой, так и назвал – Шишкин.
– Правильно назвал. У художника должен быть кот Шишкин.
– От меня ни на шаг не отходит, так и трется у ног, даже на ходу. Странный кот. Такой понятливый. Что ни скажи – тут же понимает.
– Не забудь Шишкину от меня привет передать.
Друзья долго прогуливались, в конце концов, вернулись на «пушкинскую» улицу и попрощались. Автор вернулся к себе. И первым делом подошел и присел к ящику. Осторожно открыл крышку, вынул левую стенку среднего отделения и нежно нажал на панельку розового ящичка, где проживал тот самый таинственный механизм. Ящичек мягко выдвинулся, уставившись на Автора своим зеркальцем, словно вглядываясь в него. И вот он услышал тихую мелодию, но почему-то она звучала не изнутри ящика, а вроде стекала с его плеч. В некотором недоумении он покрутил головой и догадался, что звуки доносились из противоположного дома с постоянно занавешенным окном, где изредка включался свет по вечерам, и неизвестная женщина садилась за рояль. Автор встал, подошел к окну.
Да, он не ошибся, оттуда, из противоположного окна, звучала одна из трогательнейших и грустных тем Альбиони – его адажио. Он, забывшись, вслушивался в эту замечательнейшую музыку, словно постигал гимн забитой, но не сдавшейся души. И кто же эта пожилая дама, что постоянно так грустна – в который раз он задавался вопросом. Рояль замолк. Да и ящик тоже молчал. Он снова осторожно присел к нему. Зеркальце снова уловило его присутствие.
«Оно действительно какое-то необычное – подумал Автор – Своей причудливо-неправильной поверхностью словно так и норовит поймать твой взгляд. Только зачем?».
Он осторожно встал и отошел, как бы проверяя свою догадку о слиянии двух подобных поверхностей – зеркала и воды. Но ведь вместо воды вполне может подойти влажная оболочка глаза. И тут до него дошло. Ящик ждет не созерцателя, а внимающего слушателя. Он ввел себя в состояние покоя и замер, направляя в него свой взгляд, как это делают гипнотизеры. Через некоторое время послышался шум, напоминающий гул морских раковин, а сквозь гул послышался голос металлического оттенка, с очень замедленной речью замедленной пластинки, шепчущей о каком-то неизвестном адвокате Бероне. Да и голос был странным – как бы старческий, но не мужской, и не женский, и не детский. Какое-то техно.
«А может это – техноглас? И произносить правильнее было бы, с ударением на второй гласной «О». И кто такой адвокат Берон?».
Автор улыбнулся от удачно придуманного слова, быстро достал ручку и приготовился записывать. Но звуки тут же прекратились. Он отложил ручку, закрыл и снова открыл ящичек с шумящим механизмом. Вновь зеркальце упорно всматривалось в него. И вновь включился таинственный голос и стал тихо, очень протяжно и медленно что-то нашептывать. Но как только Автор дотронулся до ручки – голос техногласа тут же пропал.
«Понятно – догадался Автор - Ящик позволяет мне слушать, но не записывать. Однако, он с характером. Интересно бы знать, сколько же он сам запомнил историй, проживая в нашем городе. Но другого выхода нет – придется долго и внимательно слушать, и запоминать».
Автор, тряхнув головой, тихо произнёс:
– Стоп-стоп. Один из нас точно сумасшедший: я или этот техноглас.

4. император

Кончался холодный март 1818 года – тягуче и медленно шептал техноглас своим голосочком – Император Александр I решил принять участие после раздела Польши, в ее первом сейме, в Варшаве. В путешествии императора сопровождали ближайшие придворные: князь Волконский, генерал Уваров, секретарь, лейб-медик и ближайший друг царя – флигель-адъютант, генерал-лейтенант, военный писатель, историк Александр Иванович Михайловский-Данилевский. Многообещающая речь Александра I на сейме содержала намеки на введение конституции на всей территории Российской империи и на расширение Королевства Польского за счет присоединения к нему земель, находившихся прежде в составе Великого княжества Литовского. Эта речь произвела большое впечатление на поляков. Особых пререканий и фронды не было, депутаты вели себя лояльно, император был счастлив.
Ранним апрельским утром, пока спала его супруга Луиза Баденская, мучаясь животом и гуляя в отсыревшем от дождя парке королевской резиденции, среди унылых и еще голых дерев, императору пришла шальная мысль. Ему, уставшему после заседания сейма от постоянных приемов, от жирных «кивбасок» да кислого свекольного «барщика», от постоянно пришепетывающего языка, и фальшивых польских улыбок, вдруг мучительно захотелось на юга, куда-нибудь в Одессу, к Румянцеву, в конце концов. В это же время, он на какой-то аллейке, выложенной мелкими гранитными камешками, сталкивается со своим другом Санванычем – его личным флигель-адъютантом. Лицо флигель-адъютанта было скучновато.
– Послушай, Санваныч, не утомила ли тебя Польша? – спросил император.
– Как можно, мой Государь! Только что присоединили! – взбодрился Санваныч
– Да я не о том! Вот же, суки, щей варить не умеют! Рыбу едят, а икрой, стервецы, брезгуют! Кривят свои спесивые мордочки: «То кавиар! Ядать невольно!» Ну, как сговорились! Видите ли, пшеки этого не едят! А мне так икорки захотелось, просто спасу нет.
– Понимаю, ваше высочество, очень даже понимаю – улыбнулся Санваныч.
– А скажи-ка мне, друг любезный, а не махнуть ли нам к Румянцеву? Как тебе прогулочка?
– Слушаюсь, мой Государь!
– Ладно-ладно тебе, мы тут с тобой одни, можно и попроще. Ну, что, тогда седлай, брат, коней!
И вот что пишет сей историк – императорский флигель-адъютант:
«На следующий день, апреля 18 числа, в прекраснейшее утро мы выехали из Варшавы в Каменец-Подольский с тем, чтобы оттуда продолжить путь наш в Одессу. Апреля 26 числа, в восьмом часу утра мы выехали из Каменец-Подольского. И тут император, ко мне обратившись, и говорит:
– Дорога на Одессу тут одна – древняя она, еще Бог знает с каких греков. Есть у меня одна мысль. А не заскочить ли нам, дружище, по дороге в бывшее старинное имение пани Мазовецкой, в главное местечко ее вотчины? Ранее про эту этой пани мне поляки рассказывали, утверждая, что их польские просторы аж до моря черного доходили. Представляешь, до какой степени их наглость доходит? Так вот, мне в том местечке, в мае о годе двеннадцатом, рассказывали, что давным-давно основала его литвинка или полька по фамилии Мазовецкая, жена местного Доброго господаря. Вот они там, в местечке это все помнят. Даааа… Бывал я там, в тех краях – прелесть, как те места богатые понравились! А в местечке-то как принималииии! Ну, что, решено?
– Как изволите, мой Государь!
И не успели мы переехать через Днестр, как всё переменилось – земля, люди и само наречие. Десять лошадей помчали нас из всей мочи, и мы на самое короткое время останавливались на станциях. Таким образом, привезли нас с неимоверною скоростью до местечка пани Мазовецкой, где был Государем назначен ночлег. Государь по дороге улыбался и озирал изобильные луга, живописные местечки и сёла. И, то ли на радостях от предвкушаемого гостеприимства, а может это императорский каприз, одному Богу лишь известно, но император, и говорит мне:
– Надо бы это славное местечко городом назвать. Уж больно оно мне в душу запало.
– Как прикажете, мой Государь!
– Ну, так и порешим!
Государя с супругой отвели в дом брата дворянина Кипренского, а мне отвели славную квартиру у одного бедного мещанина. Вокруг всей этой комнаты были сделаны наподобие диванов большие скамьи, покрытые коврами. Я заходил из любопытства во многие дома и видел в них то же самое убранство.
Но вот ранним утром 27 апреля прибыл гонец и доставил императору радостное известие. В тот же день, в 7 часов утра в небольшой Свято-Николаевской церкви, православным священником были совершены литургия и молебствие в честь рождения цесаревича Александра. Большая часть полуторатысячного населения местечка собралась на соборной площади, чтобы приветствовать императора.
Перед отъездом Государь указом повелел с этого дня – местечку городом быть.
В тот же день мы покинули уже не местечко, а – город…»
Техноглас затих…
Вот тебе, и вся история с городом и императором. Любил он путешествовать, сей император – подумал Автор, выслушав таинственный голос ящика, и вспомнил эпитафию Пушкина на Александра I: «Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге».
 

5. необычное дыхание

Вторник был для Автора почти всегда днем свершений и непредвиденных ожиданий. И длился он, этот его очередной трудовой вторник, кажется, без конца…
Утомившись от количества деловых и любопытствующих посетителей, да и от дыма выкуренных ими сигарет, он встал, отвернулся от не закрытой двери, и настежь отворил окно. С неким странным блаженством стоял и вдыхал необыкновенно густой, свежий и волнующий воздух разгулявшейся поздней весны. Затем подошел к фонотекстографу – ящику грёз и любви. Отключившись от суетного дня, он стоял, глядя на него, замерев в предвкушении начала. Сколько он так стоял, замерев – не помнит. Помнит только ощущение накрывшей его некой прелестной, неизведанной паузы покоя и, наконец-то возникшей, и просящейся наружу, внутренней тишины…
Но вот какая-то притягательная сила вдруг заставила его обернуться.
В дальнем углу, на одном из стульев, что занимали всю длинную стену от окна и до самой двери, сидел незнакомый маленький человечек, глубоко поглощенный своим каким-то удивительным и странным делом. Совершенно не обращая внимания на хозяина помещения, он вытащил из своего потертого и виды видавшего портфельчика множество потрепанных от долгого ношения машинописных листов, и разложил их на соседние стулья. Затем достал стеклянную баночку канцелярского клея с кисточкой, вмонтированной в крышку баночки, и старинные фирменные, остро заточенные, портняжные ножницы. Незнакомец был настолько сосредоточен и погружен в свое, с виду малопонятное дело, что, казалось, ничего вокруг не замечал.
Автор оторопело и с крайним удивлением рассматривал непонятно откуда попавшего сюда незнакомого ему человечка. На нем была застиранная до прозрачности рубашка, наверное, бывшая когда-то голубого цвета, слега мятые брюки серого отлива и стоптанные летние туфли. Голова его с коротко стрижеными волосами, отливающими серебристыми искрами, которые можно было посчитать за раннюю седину, чем-то напоминала серебристый одуванчик. Да и сам он выглядел неким божьим одуванчиком. На вид ему было лет тридцать с небольшим. Автор, не выдержав долгой паузы, тихо спросил:
– Извините, а вы кто, собственно, будете?
Гость взглянул на Автора, и легкая улыбка озарилась на его округлом лице с маленькими светло-голубыми глазами, но еще больше она засверкала в его зрачках. Незнакомец еще какое-то мгновенье молчал, затем встал, сделал пару шагов и протянул руку:
– Привет, Автор, я к тебе – все еще продолжая улыбаться, произнес незнакомец негромким голосом с легким акцентом далеких средиземноморских песчаных ветров и каменистых земель, и с трудно усваиваемым для слуха дребезжащим прононсом. И вместе с тем чувствовалось в его голосе вечное извинение за то, что приходится выдыхать слова только таким способом.
– Да-да, ну, конечно же. Извините, что так странно получилось – вот вы зашли, а я и не заметил.
– И часто так с тобой бывает? – участливо поинтересовался незнакомец.
– Как-то не замечал. Извините, а собственно кто вы и откуда знаете меня?
Человечек все еще стоял и, улыбаясь, внимательно всматривался в глаза собеседника, и было ощущение, что он совершенно не торопится отвечать. Автор вслушивался в его необычный глуховато-гнусавый голос, с трудом пробивающийся из его души. Незнакомец выговаривал слова одновременно ртом и носом, словно не хватало дыхания. А может, это был голос с необычным дыханием?
– Я Переписчик – тихо ответил незнакомец.
– Очень приятно, а я… – и уже хотел, было признаться, что является Автором, но передумал и продолжил – А я вот тут просто работаю.
– Я знаю – коротко и улыбающимися глазами отреагировал переписчик.
– Что же мы стоим? Присаживайтесь, прошу вас!
– Спасибо тебе, но я зашел, чтобы тебя повидать. Много наслышан. Но мне спешить надо, и зайду в следующий раз, если разрешишь.
– Ну, конечно же! Эти стулья всегда свободны – сострил Автор.
Переписчик стал спешно собирать все то, что было выложено из захудалого портфельчика, затем протянул свою маленькую крепкую ладонь:
– Ну что? До встречи? – произнес гость.
Автору показалось, что он словно растворился за открытой дверью, за которой даже не послышалось характерного звука шагов. Он все еще стоял, так толком и не поняв, кто это у него только что был. И, все еще находясь в явном недоумении, выглянул в пустой коридор, затем закрыл дверь, и подошел к открытому настежь окну.
«Да-а-а-а… Ну и чудеса! А кто же это был? – подумал он про себя, стоя у открытого окна, упиравшегося в глухую серую стену соседнего здания, в которой тоже было окно, но всегда занавешенное наглухо. А между зданиями был узкий проход с узенькой высокой металлической калиткой. За калиткой проживала старая и очень уютная, обжитая деревьями и цветниками, улочка имени «комдива фрунзе», давно облюбованная любителями уединяться. Народ этим проходом пользовался крайне редко, так как почти никто не знал тайну его возможности короткого перехода из одного квартала в другой. И если кто-либо по нему проходил, то его всегда выдавал протяжный всхлип ржавых не смазанных петель. А с левой стороны прохода, почти обнимая здание, росло большое красивое раскидистое дерево ореха. Нижние ветки его всегда касались окна его рабочего места. Он любил это дерево и эти волшебные ветки его. Они, казалось ему, то ласкали стекла окна, то тревожно стучали в него, то умиротворенно покачивались, как бы укачивая кого-то в своей колыбели. Порой в непогоду он слышал то заунывные песни, то шепот невразумительной для нашего сознанья чьей-то повести, а иногда сквозь листья его прорывался ритмический лепет, напоминающий обыкновенные стихи. Автор все еще смотрел в противоположное окно, чью жизнь изредка выдавал неяркий электрический свет, да появлявшийся из темной глубины его едва различимый женский силуэт. А когда силуэт садился, то сквозь толщу занавесей и стекол пробивались приглушенные звуки рояля, издающего минорные аккорды баха. Звуки оживших клавиш обволакивали его душу нежностью мелодии и одновременно горечью давно уплывших сладких воспоминаний.
Он отошел от окна, сквозившего теплом и запахами цветенья, вновь подошел к своему любимому лакированному, местами затертому, ящику. От него приятно пахло тончайшими запахами далеких неведомых трав и дерев, и, как из морских раковин, казалось, доносились еле уловимые голоса, говорящие на неизвестных языках. Прислушиваясь к этому легчайшему шуму неясных слов и наречий чьих-то далеких странствий, Автор ощутил острую необходимость овладеть тайной энергии, заложенной в живописных глубинах материальной субстанции слова. Какое-то время он заворожённо вглядывался в отражения на лакированном теле ящика, и понял, что сегодня ему уже не удастся побыть в его таинственном пространстве. Еще раз, на шлейфе воспоминания, взглянул на противоположное наглухо закрытое окно и, затворив свое растворенное, вышел из помещения. Закрывая на ключ необычно высокую дверь с нарочно прибитыми забавными металлическими табличками «ни Мэ», «ни Жэ», некогда принесенными ему Следопытом, он еще раз вспомнил странного переписчика и вышел на улицу.
 

6. зачатье будущего

Улица встретила его легко, и мягко повела к центру, к самой площади города, мимо симпатичных домов и особняков. На вечереющей площади никто из знакомых Автору не встретился, и он предавался своим новым мыслям: «А я не только не узнал, откуда он, но как и зачем он меня нашел? – все еще не успокаивался Автор. И кого мне о нем спросить, когда я не знаю, кто мог бы оказаться с ним в знакомстве. Дааа… вот дела… И все же, кто он такой? Говорит, что переписчик. Имя ли у него такое, фамилия ли? А может какая-то, не совсем понятная очень древняя, давно исчезнувшая на земле, профессия? А ведь именно так он назвался – переписчик. А что, с чего, куда и зачем он переписывает – не понятно. И переписывает ли вообще?».
Незаметно площадь вывела его на улицу, к тем самым домам, где находилось его жильё. Остановился невдалеке от дома и стал рассматривать свое окно, за которым ничего хорошего не было. Там ждал его неуют, требующий ремонта. Заходить почему-то не хотелось. Ему казалось, что если он войдет в какое-либо помещение, то потеряет очарование от встречи с незнакомцем. Он еще помедлил, потом развернулся и пошел кружными улицами в сторону своего казенного рабочего места.
Небо густело своей несмываемой краской заката.
Свет площади, теряя яркость дня, перетекал в цвет ночи. Асфальтовая ее поверхность озарялась сочным живописным свечением, текущим из окон, и освещалась неописуемо загадочными полутонами вечерней зари и электрическими разливами света фонарей. А обыватели, тем временем, вовсю занимались своим самым любимым делом после трудовых будней – бесцельнонаправленным гулянием и площадным праздношатанием. Одни медленно фланировали «туда-назад» по всей ее длине – от «достоевской» улицы и до 30-го магазина. Другие удлиняли свою прогулку до драмтеатра и «театральной» улицы. У касс кинотеатра молодежь толпилась за билетами – последним сеансом давали очередной франко-итальянский фильм с любимым и непревзойденным Жаном Марэ.
Автор, никого из знакомых не встретив, пройдя всю площадь, вышел на одну из прилегающих улиц – «московскую». Под желтым потоком света одного из дальних фонарей неожиданно появился, идя ему навстречу, пожилой человек, толкающий тачку, заполненную чем-то. Автор, глядя на странное появление в столь поздний час человека с тачкой, замедлил шаг. Нет-нет, да, бывало, столкнешься на улочках города с тем, кто на тачке везет неизвестно что, и идет вместе с ней неизвестно зачем, и неизвестно куда – подумал он, глядя на человека, бредущего по улице с тяжелогруженой тачкой непонятного груза. Пожилой тачечник подошел почти вплотную. Тачка оказалась загружена стопками перевязанных книг. Глаза Автора округлились, когда он прочел название самой верхней книжки «зачатье будущего».
«Или я чего-то сослепу не то увидел, или не так прочел»;– удивился он названию.
Мужичок с тачкой прошел до освещенного перекрестка и повернул за угол в темноту. Автор еще постоял в раздумье, а затем бросился вслед, чтобы попытаться как-то выпросить или выторговать у тележечника это странное «зачатье». Добежав до поворота, он увидел слабо освещенную, но совершенно пустую улицу.
«И куда мужичок так быстро запропастился? – удивился он – Ведь только что повернул на эту вот улицу и вот… Какой-то странный, необычный и удивительный выдался день – недоумевал он – Преподносит мне одни загадки… Странно всё это, очень странно…».
Улица «московская» вела его по своему живописному мощеному телу, испещренному мелкими ухабами и неглубокими рытвинами. Дома с зажженными окнами внимательно всматривались и провожали его, а их палисадники разливали в воздухе прелестный и тончайший запах ночной фиалки. Свисающие над заборами листья плодовых деревьев то жестко причесывали, то ласкали его шевелюру. Но вот он услышал, как из окон одного из домов зазвучало нежное фортепианное сопровождение, которое вплеталось в негромкий, томный грудной женский голос, поющий романс «гори, гори моя звезда…». Автор остановился и долго стоял, прислушиваясь к голосу. Вдруг непонятно отчего затосковал, и нехотя поплелся к себе на ночлег.

7. не востребованное «до востребование»

И пока он отсыпался, парящий над городом Оноглаз, записывал в «Книгу Вселенной»:
«Сей Автор, родился в этих местах, во времена, кем-то и зачем-то явленной или заявленной «жизни до востребования». Переживание состояния данной явленности было для него, по его же наблюдениям, подобно протеканию рабочей жизни главпочтамта. Приходит, бывало, на этот почтамт жизни и спрашивает в окошке у сурового женоподобного существа каких-либо весьма нужных и важных для него вестей, возможно пришедших на его имя, а в ответ ему, небрежно поковырявшись в огромном ящике с засургученными бумагами, это существо отвечало – Ничего нет! И если в ответ почтамщица слышала вопрос – почему нет? – отвечала еще суровее - Не востребованы!
И отходил, вестей ожидавший человек от окошка и в привычном, невостребованном, но уже подпорченном настроении, продолжал свой отмеренный или заказанный ему путь. И никто не мог ясно ему объяснить смысл необходимости существования данной эпохи «не востребованного до востребования», что продолжало жить «эпохальностью», плакатно-барабанными настроениями масс, развесив над страной призывы к кадрам двигаться куда-нибудь туда, где под крылом самолета кто-то и зачем-то о чем-то там поет. Автор не был ни поэтом, хотя иногда, как у всех, прорывались какие-то рифмы, ни писателем, хотя что-то постоянно записывал в свои многочисленные блокноты, ни художником, хотя в ранней юности очень даже баловался карандашами «сакко и ванцетти». Ко всему, не обладал ни особой музыкальной одаренностью, ни тем более конструкторскими способностями. Статистически он относился к весьма усредненной личности, коих тысячи, ничем особенным от всех не отличавшейся. А был он всего лишь одним из поколения вечных учеников, постигающих жизнь и слово, и на данный момент он вел занятия на факультете «мало кому нужных профессий». И ко всему еще был собирателем, дешифровщиком и толкователем еще ненаписанных историй. Но втайне, он с детства воображал себя морским путешественником, открывающим новые места для обитания и человеческого понимания. Иногда волшебником-таксистом, развозящим-разводящим «кого-куда» по времени и пространству, ибо не раз во снах окунался в невероятно неведанные вселенские дали, развозя никому не нужные сокровенные знания памяти души. Иногда ему представлялось, что ведет его, как и всех людей их «путеводные звезды» или некие персональные «ангелы хранители». Но он даже не подозревал, что всё человечество ведёт и существует благодаря Разумной Оплодотворяющей Энергии, часть которой некогда поселилась на Земле.
Надо отметить, что Автор не только родился, но рос и превратился, в эту же самую эпоху, в молодого человека. Просто другой эпохи не было, либо какой-то иной на него не хватило. А может, выпал ему один на всех некий неоднозначный жребий, чтобы вместе с другими, на огромном пространстве, названном родиной народов и не совсем непонятно чего-то развитого, выжить, раскрыть и пронести, не расплескав понапрасну, свое предназначение».
Вот только в чем оно, то самое его предназначение – этого, естественно, пока никто не знал.
 
8. странный сон

Но спал Автор плохо.
Ему снился какой-то, вроде бы, до боли знакомый огромный и странный город, полностью залитый восходящим солнцем. Но там же во сне он точно знал, что в нем никогда не бывал. И этот сон постоянно прерывался другим, протекавшим в беседах о вечности со странными персонажами из нечитанной им книжки «зачатье будущего».
Действие этой книжки происходило почему-то в каких-то бескрайних песках или безжизненной пустыне, с бедуинами и верблюдами, с пыльными, желтыми бурями и флюоресцирующими оранжево-синими миражами или оазисами. А временами пейзаж волшебным и калейдоскопическим поворотом приобретал иные окрасы южной степи какой-то незнакомой земли, на просторе которой виднелся некий таинственный город с куполами храмов, базиликами синагог и сверкающими минаретами.
- Как же я здесь оказался? – спрашивал он во сне сам себя – Кто эти люди, куда они идут, о чем они говорят?
Он беззвучно кричал им, вопрошая о месте, на котором он находился. И вот откуда-то, будто бы сверху, услышал незнакомое ему название – «иль-тиль». Что за «иль-тиль» такой – неслись во сне его встревоженные мысли. Временами эти неизвестные люди, словно персонажи арабских сказок, поразительным образом видоизменялись и обретали узнаваемые черты знакомых и друзей. И среди них почему-то был какой-то старик с огромными голубыми глазами, и этот самый переписчик, одетый в некие белые одеяния, внешне чем-то очень сильно напоминающий Максимилиана в Крыму, бродящего по берегу моря в римской тунике. Но, странное дело, Переписчик все время молчал и лишь глаза его, то, увеличиваясь, то уменьшаясь в пространстве, все время как бы сообщали Автору какую-то, малопонятную, но, казалось, очень важную информацию. Он куда-то вдруг исчез и затем неожиданно появился в странной ослепительно белой коляске о трех колесах. По ее бокам были прикреплены небольшие рукоятки в виде крыльев лебедя. Он медленно катился в этой странной, словно небесной колеснице, и не сидел в ней, а восседал торжественно и грустно.
– Откуда ты?
– Я к тебе сейчас из будущего!
– Скажи мне, а где я?
– Видишь вокзал, на котором можно в Индию Духа купить билет – указал он на восходящее солнце.
– Нет там никакого вокзала! Я тебя сейчас освобожу!
– Я уже и так свободен! Помни, что наша свобода – только оттуда бьющий свет – крикнул он и мгновенно исчез.
Затем он, почему-то, уже появился на совершенно пустой незнакомой улочке маленького невзрачного местечка, похожего на здешние маленькие городки и поселки. И шел к закатному горизонту прозрачным золотым силуэтом, и силуэт его постепенно растворился в лучах заходящего солнца…
«Неужто еще сплю» – зашевелился Автор, открыв глаза, вяло разглядывая маленькие картинки-холстинки, висевшие в его однокомнатном неустроенном быту, чем-то похожие на выцветшие и потускневшие снимки из его архива, и служившие заслонками настенных трещин. Залеживаться было некогда, так как заоконное пространство своими резкими звуками тормозов и громкими голосами прохожих сообщало о вновь наступивших ударных буднях.
«И что это за город такой «иль-тиль»? – вспомнил он – На карту бы посмотреть, что ли, да и античной карты нет в доме, кроме старого школьного атласа. Ну и сон… А ведь сновидения – это бессонница воображения».
Он протер глаза, так как от сна еще оставался песок воспоминаний на кончиках ресниц, вышел на балкон и, увидев нарядно одетых и шумных школьников, идущих с букетами цветов, с редкой проницательностью заметил, что на носу каникулы. И вдруг вспомнил, что ему надо было с утра срочно позвонить приятелю и договориться о встрече. Телефон у него отчего-то не работал, соседей тревожить не хотелось, и он пошел к ближайшему телефону-автомату, стоявшему в соседнем квартале.
По пути к телефонной будке, в который раз, с интересом разглядывал двух-трехэтажные старые дома, все еще тихо осыпающиеся от их абсолютной неухоженности и жэковской беспризорности.
«Надо бы их срочно сфотографировать – подумал он – Ненароком еще снесут. Слухи идут о якобы полном сносе. Эх, не сносить, а ремонтом заняться надо бы…».
Подойдя к телефонной будке, он увидел молодого человека, стоявшего к Автору спиной, и находящегося не в будке, а возле нее. Он с кем-то говорил, держа трубку, кабель которой в натяжку тянулся из самой будки. Время от времени он откладывал в сторону трубку и восклицал в пространство: «Ну, он точно сумасшедший!»
Автор стоял рядом и слышал, как из трубки чей–то мужской голос вопрошал: «Какое сейчас время? А? Какое сейчас время? А? Какое сейчас время?».
Молодой человек подымал трубку к уху и отвечал:
– Ты, что, меня не слышишь? Я тебя спрашиваю – куда делся вчерашний день. А ты все о своем!
Из трубки все доносился требовательный голос: «Ответь мне, какое сейчас время!».
Отложив трубку в сторону в очередной раз с той же фразой: «Ну, он точно сумасшедший!» – он развернулся и увидел Автора. Трубка в его руке продолжала неистово вопрошать. У молодого человека был несколько опечаленный взгляд, но, вместе с тем, на лице блуждала несколько странная полуулыбка. Судя по выражению его лица, можно было бы предположить, что у него, как говорят в народе, слегка «не все дома». Несмотря на несколько непропорциональные, слегка перекошенные черты лица из-за приподнятой левой брови, очень коротко стриженые волосы «под машинку», и глаза с слегка блуждающим взглядом, он выглядел вполне интеллигентно.
«Что-то он явно мне знаком – промелькнула мысль Автора – Где-то я его видел».
– Будь добр и передай мне, пожалуйста, трубку – попросил Автор – Очень срочно надо позвонить. И, погоди, не уходи.
Молодой человек безропотно отдал трубку. Автор коротко позвонил, повесил телефонную трубку на клацающие рычаги аппарата:
– Извини, надеюсь, меня знаешь, и, если ты не против, то прошу ко мне.
 
9. бальзак

Комнатёнка, которую Автор снимал у выехавшего артиста, поглотила их в свое невеселое нутро. И вот, когда наконец-то, каждый себя поместил в некие подобия кресел, молодой человек, озирая комнату, ни с того ни с сего, тихо спросил:
– Скажи, а ты никогда не задумывался над проблемой чувств и эмоций в постижении окружающего пространства?
И через паузу, будто бы самого себя проверяя:
– Сколько их, как они классифицируются, каковы их окраски, каковы степени и уровни их энергетики?
Автор удивленно взглянул на молодого человека:
– Тема действительно интересная. С чем-то подобным, напоминающим проблему энергетики, энергии слова, мне уже приходилось встречаться, например, у Чехова. А скажи-ка, где я мог тебя видеть?
Молодой человек как-то сразу приник, и на лице его снова появилась, та самая, виденная Автором ранее, странная конфузливая полуулыбка то ли стеснения, а, возможно, беспомощности.
– Ну, так давай познакомимся – сказал Автор – Так ты и есть тот самый Бальзак, насколько мне запомнилось.
– Дааааа… а я тебя помню еще с института. Но ты был на четыре курса старше, а потому меня мог не запомнить... Так всегда бывает…
– Погоди-погоди…. А не в кругу ли почитателей Скитальца мог тебя видеть?
– Дааа… там я иногда бывал – сказал он и замолк.
– А связь с ним поддерживаешь?
– Иногда шлет забавные короткие письма. Могу даже на память прочесть:
И куда тебя снова занесло? Покой тебе не искать надо, а в душе иметь. По выезде я вышлю телеграмму, так что – встречай! Коли увидишь юношу в темных очках, в костюме болгарском, в плаще белом чешском, в туфлях замшевых польских да в галстуке итальянском, а в руках трость из Биариццы и портфель из Бобруйска – знай, что это я. Боюсь, что в гостинице мест не будет, поэтому нашел бы ты для меня какое-нибудь жилье. Может, у Квартирантыча?
– Вот такое письмецо – добавил Бальзак и замолчал.
– На Скитальца это похоже – улыбнулся Автор.
Беседа не продвигалась. Возможно, из-за Скитальца, а может от внутреннего бальзаковского зажима. Автор, как бы закрывая тему и тем самым, нарушая повисшее молчание, пошел на кухню ставить чайник. Возвратившись из кухни, он сказал Бальзаку:
– Кстати, тема отношения человека к пространству – весьма любопытна.
– Не просто отношения – оживился Бальзак – А важно, как измеряются и как классифицируются человеческие чувства по восприятию окружающего мира.
Сказал и тут же замолк, будто колпаком себя накрыл. Беседа явно не клеилась. На кухне засвистел чайник, объявляя о своем непреложном существовании.
– Знаешь, извини – снова сконфузился Бальзак – У меня сейчас пост, так что давай уж чай в другой раз.
– В вязи с чем?
– Очищаюсь от переполнения потоков мыслей.
– Вижу, что ты спешишь.
– Дааа…. Как-то неловко рассказывать... Да и рассказывать долго. Понимаешь, меня ждет в конторе участковый.
– Этого еще не хватало.
– Да сам толком не знаю зачем, но прийти к нему придется. Вот и повестка у меня от него в кармане.
– Если можно, то у меня к тебе вопрос – не знакома ли тебе, между прочим, кличка ли, либо профессия, а может фамилия такая – переписчик?
Бальзак встал, странно улыбнулся:
– Да… есть такой... и правда, что и по имени… и по делу своему… он переписчик. А чем он тебе так интересен?
– Просто вчера с ним странным образом познакомился.
– Ааааа… бывает. А я его совсем не знаю. Знаю, что в городской «лом» он ходит, там с ним и виделся.
– Не понял, что это за «лом» такой?
– Объединение поэтов.
Автор, будучи фотолюбителем, положив в рабочий портфель свою старенькую «смену», улыбнулся Бальзаку:
– Есть у нас и такое? Не знал, но звучит забавно! Переписчик – писатель?
– Скорее читатель.
– И что же он читает?
– Кажется, справочники.
– Занятно. Но узконаправленное чтение дело непредсказуемое, и даже опасное. Особенно телефонные справочники. Ну что, тебе, к сожалению, спешить на дознание в участок – пошутил Автор – Рад нашей встрече, и мне тоже пора на свой трудовой участок.
 
10. поэт

Вот и дверь рабочего помещения с теми же забавными табличками «ни МЭ» «ни ЖЭ». В одной из них была вложена записка «Был, тебя не застал, еще буду. Переписчик».
Повертев записку, он открыл дверь и вошел, как окунулся, в свое, уютное пространство. Глянул на любимое изречение, висевшее на стене под потолком – CACATUM NON PICTUM EST, и не успел он толком осмотреться, как в дверь постучали.
– Входите, открыто!
Зашел его друг Поэт. Улыбающееся лицо розоватого отлива, кривой и крупный с горбинкой и постоянно красный нос, как у пропойцы, курчавые черные волосы, не поддающиеся расческе, несколько сутулый, с небольшим брюшком и невысокого роста, ну, а в руке, как всегда, его гордость – огромный желтый кожаный портфель.
– Привет! У меня к тебе есть пару слов сказать – с легким причерноморским акцентом почти пропел Поэт – Я на минутку. Так вот, слушай меня сюда. Завтра я приведу Дапинчи к твоему товарищу Мастеру для знакомства.
– Мысль правильная.
– Считаю, что им давно пора познакомится. Так что Мастера ты предупреди. Ну, а мне пора, переезжаю на другую квартиру, к одной славной старушке, там Мостик раньше жил. Да, кстати, книжка хорошо спрятана?
– Спит под половицами.
– Отлично. Я ее скоро заберу. Ну, будь здоров!
Родом Поэт был «с адессы», заканчивал наш пединститут, любил хорошенько «поддать», и половину своего «ликбеза» проводил у друзей. Не имея ни голоса, ни слуха очень любил петь, но только под гитару, и обязательно в легкой «поддаче». И песен знал немало, но в основном бардовские, и когда Автор, бывало, брал гитару, Поэт всегда просил одно и то же: – А сделай-ка, «сапоги»! Любил он очень эту окуджавовскую песню о мальчишках, ушедших на войну, вероятно, потому, что все наше послевоенное поколение еще с детства было прошедшей войною пропитано. Поэт, еще не познавший прелести оседлой жизни, а потому часто мотавшийся по столицам, городам и весям, постоянно привозил интеллектуальные новинки. Он невольно стал для очень многих в городе первооткрывателем и носителем «андеграунда». То привозил откуда-то стихи и прозу запрещенных поэтов, отпечатанные на машинописной машинке, а иногда приносил книги, невесть как попадавшие на просторы советского пространства, изданные зарубежными антисоветскими издательствами. Обожал Пастернака и Мандельштама, и первый притащил в наш город стихи гениального юноши Бродского и замечательного раннего Лимонова. Надо сказать, что стихами жил Поэт, стихи свои почти роняя всюду, на ходу. Они, коряво написанные почти что детским почерком, проживали во всех его карманах, переполняли все его обмусоленные записные книжки, сочились из пальцев, проживали на его плечах, и буквально шептались его полными ярко-алыми губами. Его прекрасная память вмещала в себя массу стихотворений множества поэтов. Стихи для него были цитатами, философией и даже своеобразными молитвами, им читанны друзьям в моменты их невзгод и печалей. Казалось, что мир он, этот ребенок и мудрец, воспринимал исключительно через поэзию. Автор, задумавшись, закурил, сел на свой любимый стул и вдруг вспомнил необычный, недавно написанный стих Поэта:

мне ждать беды через четыре года,
часы особым стуком отстучали это,
через четыре года, душным летом где-то...
Необычность или странное предчувствие чего-то, а чего? Словно явленный знак, а может некое предначертание или пророчество? А возможно некая поэтическая блажь – и с каким поэтом это не бывает. Да кто, собственно, знает о себе хоть что-нибудь в своем будущем. А книжку-то забугорную надо хотя бы полистать-почитать – подумал он, отстраняясь от мысли о непонятном будущем. Правда, за такую книжку и срок могут дать.
В дверь снова постучали и сразу же ее открыли. И ввалилась компания молодых людей, недавних студентов педвуза, где-то встретившихся и желавших посидеть-покурить, да пообщаться. В свое время они провели с Автором несколько томительных лет изучения слова. Шумные и веселые, они, присев на стулья, сбитые в один длинный ряд, закурили и стали озираться на стены. Там висели небольшие картинки: портреты каких-то лиц, и пейзажи почти узнаваемых улочек и домов, подаренные Мастером.
– Глянь, не помещение, а будто музей – произнес кто-то из ребят.
– Глядите, а этот портрет так похож на нашего Ваню Дуба!
– Вы тут сильно не рассиживайтесь – предупредил Автор – В любой момент сюда может зайти мой Комизарыч, и мало не покажется.
Минут через десять накурившаяся компания тихо, почти на цыпочках, выскользнула и упорхнула.
«Зря их вспугнул парторгом Комизарычем, которого по традиции воспринимали суровым блюстителем порядка. Просто на них не было времени – подумал Автор – А по сути, он милейший человек. Некогда был офицером советской армии и участник Великой Отечественной с орденами и медалями. В юности, чтобы стать офицером, скрыл в биографии, что дед был священником на Смоленщине, расстрелянным большевичками. Был в тайне обижен на власть, потому что попал в число миллионников хрущёвского сокращения армии». 
Он запер дверь на ключ, чтобы никто не врывался, и полез вытаскивать из-под половицы спрятанную книжку издательства «посев». С трудом,  помощью гвоздодёра, приподнял край доски, и полез рукой в  подпольное углубление. И вот она у него в руке.
«Портреты». Издательство «посев», Париж, 1966 год. Эссе и рисунки антисоветчика художника Анненкова. Открыв книгу, он обнаруживает прекрасные графические несколько стилизованные портреты вождей-большевичков, и не менее интересные о них литературные эссе художника.
 
11. прощанья

«Даа... мы говорим Ленин – а подразумеваем… Ничего себе вождь, провозгласивший свободы и мир народам – содрогнулся Автор, закрывая опасную книгу - Какой убийственно-страшный портретик, превращенный партийными идеологами в икону непогрешимости, гениальности и справедливости! Нет, точно срок за нее можно схлопотать, быстрее бы Поэт ее забрал» – пронеслось в его голове. И он, наскоро прочитав еще пару портретных зарисовок, положил ее назад в углубление и заколотил половую доску.
«И тогда становится еще понятней почему стали, при появившейся возможности, уезжать люди, навсегда покидая город их детства, сколачивая огромные ящики, дабы вместить, если, конечно, втиснется, в них все свое, трудом нажитое. Они даже не знали, что государство обменивало их на зерно, которое так и не давало ожидаемого изобилия. Евреи шли по цене – тонна зерна за каждую живую душу. Уезжали со слезами на глазах, прощаясь с городом детства, с друзьями, приятелями и с соратниками по работе. А многие из них прощались с боевыми орденами и медалями, с дипломами и наградами за достойный труд. Им устраивали судилища на коллективных собраниях, заставляя присутствующих выступать с обвинительными речами, призывая к стыду и позору за желание эмигрировать. Партия их называла «предателями родины», а простые люди к ним относились совсем неоднозначно. Кто повторял и верил в партийные определения, кто относился с сочувствием, многие, в основном с пониманием, но никто не оставался безучастным. Покидала город интеллигентная часть населения: изобретатели и конструкторы, инженеры и ученые, медики и преподаватели, писатели и художники, музыканты и композиторы, и, вместе с ними, трудовой слой – прекрасные специалисты многих и многих профессий. Свято место пусто не бывает. Как сказал ему один из мудрых уезжавших: «Ты не волнуйся, город займет сельский контингент». Что вынуждало этих людей бросить все, навсегда расстаться с могилами родных и близких, с друзьями юности, с рабочими коллективами, и, в конце концов, со своим детством? Ответ для тех, кто знал истинную, а не припудренную, фальшивую и партийно-обрезанную историю, безусловно, был прост. Когда было надо – ими гордились, но, по приказу сверху, их же могли запросто превратить в ничто, в пыль. А потому их гнало бесконечное бесправие, позор издевательств и унижений на бытовом уровне, вековые погромы и гонения, постоянная неуверенность в завтрашнем дне и обыкновенная родины бездомность. Их просто гнал на молекулярном уровне страх двухтысячелетний».
И еще он вспомнил, как недавно поздно вечером ходил на вокзал навсегда прощаться с Теленештером – своим прекрасным другом по слову и духу. Фонари отчего-то были отключены. И поразил его жуткий факт момента прощанья. Когда наступила эта неотвратимая минута – довольно большая группа собравшихся друзей, родственников и близких, в кромешной темноте, перед приближающимся поездом, вдруг, сгрудившись, целуясь и обнимаясь, молча затряслась от слез и беззвучных рыданий. Даже выкричаться вслух и отрыдаться, дать волю голосу страдающей души – они, от страха, не могли себе позволить!
«Кстати – подумал Автор – Надо бы не забыть на завтра приготовить картонные трафареты для набивки на ящики адреса получателя по просьбе одного уезжающего приятеля». Но, вспомнив, что у него накопилось несколько важных заданий, погрузился в работу.
Он достал большие листы белого картона и стал наносить на них некие знаки и символы, сопровождая их текстом. Меняя цвет и форму, он достигал необходимого эффекта. Листы обретали завершенность и ложились для просыхания в узком коридоре за дверью его рабочего помещения. Изредка мимо них со шваброй бродила уборщица, громко ругаясь, что коридор завален Бог весть какой ерундой, и, что для нее нет никакой возможности наводить должный порядок.
Утомившись от срочных дел и однообразного монолога уборщицы, Автор решил немного проветриться. Быстро пройдя мимо всевидящих окон администрации во главе с Комизарычем, и, проскочив тесный проход меж зданиями, он снова оказался за железной узкой калиткой, всегда издающей несмазанный всхлип.
 

12. старик

Весна явно рядилась в летние легкие ласковые одежды.
Солнце нещадно палило, но на этой уютной тенистой улице «комдива Фрунзе» было просто прекрасно. Деревья полностью заросли своими ярко-зелеными прическами, провисающими на крыши и окна домов, а девы, спешно меняя свои наряды, обретали некую воздушность. Их легкие платьица так и стремились взлететь от ходьбы, от жадных взмахов мужских ресниц и по-юношески шаловливого теплого ветерка. Глядя на них, Автору так и хотелось думать о белых кораблях, о странствиях, уютных лагунах и теплых морских побережьях. Он пересек «пушкинскую» улицу, прошел по «пионерской» вдоль городского парка и, расположенного напротив него, старинного квартальчика с прекрасными особняками и фонтанчиками. Затем, миновал старинный армянский красавец собор, возведенный в Эчмиадзинском стиле, в котором разместилась боксерская секция с тренером Лепетухиным, пересек «достоевскую» улицу у гостиниц «октябрь», и вошел в ворота скверика, стоящие впритык со старой железнодорожной больницей. Тут было прохладно, немноголюдно, и была та благоговейная тишина, когда, устав от прогулок и забот, ты мог просто с удовольствием отсидеться-отдышаться, да газетку и журнальчик полистать. На скамейках, расположившихся среди старых вязов, в основном сидели старики и мамаши с детками, поедающими сласти. Сквозь стволы деревьев хорошо просматривалась вся центральная площадь, вплотную к скверу примыкающая. Сидя на лавочке у самой ограды, можно было незамеченным, яко сыщик, следить за вездесущим народом. У одной беседки сгрудились заядлые шахматисты. Рядом с ними явно выделялся старик, одетый в чесучовую пару в стиле «пикейных жилетов». Автор не раз замечал его, одиноко и величаво прогуливающегося по центральным улочкам с необычной тростью из какого-то редкого дерева с серебряным набалдашником в виде головы фантастического зверя, где вместо глаз были вмонтированы, вероятно, дорогие камешки. По слухам, старик был весьма загадочной и неординарной личностью, а знания его, как утверждали, были настолько обширны, что напоминал он ходячую библиотеку. По внешнему виду выглядел человеком без возраста, да он и сам, как впоследствии признавался, потерял вообще счет времени и, вместе с тем, обладал феноменальной памятью. Но к нему почти никто не обращался, так как никто толком не знал – о чем его спросить. Да, впрочем, и не подозревали о его необыкновенной памяти, но, поговорив с ним, с удивлением обнаруживали его знания не только о городе, но, и, страшно было себе представить, обладал знаниями обо всём мире. В последнее время этого старика изредка можно было увидеть лишь в очень жаркие летние дни, когда спасенье от жары и духоты народ находил под сенью раскинутых куполов вяза и акации городского парка или сквера. Он всегда тихонечко присаживался к шахматистам, вероятно, потому, что сам когда-то неплохо этой игрой забавлялся. Автор остановился у столика с игроками и заметил, что старик, искоса поглядывая на шахматную доску, незаметно для всех, своей тростью, на приасфальтовой земле, что-то увлеченно чертил. Автор осторожно подошел, и увидел, что старик, словно некий провидец, уже вычерчивал финал этой партии.
«Просто поразительно! Интересно, кто он такой, где живет, и вообще откуда он родом» – промелькнули у него вопросы.
В беседах с горожанами Автор отметил для себя несколько версий об этом старике провидце и занес их в свою заветную папку «исследования»: «Одни говорили, что он был сыном некогда богатейшего человека из Эритреи, сбежавшего в наши края через Болгарию в 30 х годах во времена народных эритрейских волнений. Другие доказывали, что предки старика ведут свое начало из древнего Рима. И будто бы эти предки попали в Эритрею в период ее итальянской колонизации. Ходили слухи о невероятных египетских жреческих корнях этого старика, что вполне могло бы совпасть с его забавной кличкой «фараон». Но были и такие, которые утверждали, что родом он был из далеких восточных пустынь, где он, как «подпольный миллионер корейко», работал счетчиком на строительстве советско-китайской железной дороги. Поговаривали также, что в свое время, еще до войны, он преподавал в городской мужской гимназии латынь и древнегреческий, что учился во Франции, получил звание бакалавра, и даже утверждалось, что впоследствии занимался переводами древнейших шумерских глиняных табличек, арамейских текстов и разных там манускриптов в самой «Сорбонне».
И Автор понимал, что никто не знал как звали старика, а кем он был и откуда родом никто не ведал. А старик, с гордо посаженной и красивой по форме головой, седые, редкие и слегка вьющиеся длинные волосы, правильные черты лица, напоминающие утонченный восточный тип, спокойный и молчаливый, с легкой, почти детской усмешкой на губах, внешне был совершенно невозмутим. Но портрет будет неполным, если не сказать о совершенно странном и необычном взгляде – мягком, словно затуманенном и, одновременно, будто бы просверливающим время и пространство насквозь. При виде подобного взгляда, невольно складывалось ощущение, что перед тобой, то ли сумасшедший, а может быть пророк или провидец.

 

13. писатели

Автор, покинув прохладно-тенистый скверик, вышел к площади. Над ней вовсю разливалась долготекучая зыкинская волга. И прежде чем выйти за ограду, он увидел в толпе двух людей, очень интересных и забавных. Разглядывая их, он улыбнулся пришедшей к нему мысли о том, что в маленьком городе, как нигде, проживает очень много странных людей, а оттого и происходит достаточно много удивительных событий.
Практически весь наш маленький город внешне знал этих двух странноватых молодых людей, ежевечерне прогуливающихся по центральной площади. Один из них Кайфун – сутуловатый, скрюченный, как засушенный перец, маленького роста, до безобразия худ, невероятно рыж и конопат, да так, что казалось все его лицо было обсыпано ржавыми мухами, а с его невыразительных губ практически никогда не сползала сигарета. Другой – Романтино был ростом выше среднего, стройный, спортивный, с залысиной на макушке, широкоскулый, с алыми тонкими чувственными губами и подвижными любвеобильными черными глазками. Любил ходить, поигрывая тростью, с инкрустированной курительной трубкой, держа ее в руке у самых губ, тем самым выражая свою значительность и неординарность. Ну, какой же писатель без трости и дорогой трубки! Намеренно, по старинной русско-писательской этике, друзья называли друг друга очень уважительно – по имени-отчеству – Михалыч, Петрович. С началом осени эти друзья надевали свои любимые костюмы и шляпы. Рыжий Кайфун носил маленькую куцую зеленую. Зато Романтино – черную, элегантную, с широкими полями. В дождливую и прохладную погоду они облачались в обязательные пальто. У рыжего было серо-зеленое, невразумительного оттенка, а у друга – черное «реглан».
На глазах всего города они намеренно и не стесняясь, демонстрировали себя неразлучной парой. Одновременно женились на девах с одинаковыми именами. Вместе поступили и заканчивали заочное «верхнее образование». Поговаривали, что они вместе пишут сногсшибательный грандиозный роман века, что даже «ильф-петрову» и не снилось. Оба любили на площади заигрывать с красивыми девами, а, в отсутствии жен, частенько устраивали посиделки в квартирке Кайфуна, куда на стаканчик вина и лирические стихи со страстями «затаскивали» исключительно симпатичных девиц. Но самым удивительным и весьма необычным обстоятельством – на взгляд Автора – было то, что они всегда гуляли под ручку, либо за руки держась, отчего он с трудом удерживался от смеха. Ну, словно две барышни, безумно влюбленные друг в друга!
На прогулках эти молодые люди шествовали степенно, важно беседовали о литературе, критических заметках на книжные новинки, декламировали стихи классиков, часто публично спорили о целях и задачах современного литературного творчества. Свои декламации и беседы они вели достаточно громко, чтобы прохожие слышали и обращали на них свое внимание. Писатели! ¬– говорили им вслед. Но никто не задавался вопросом – что и о чем они пишут! Впрочем, они нигде и никогда не публиковались. Пока Автор занимался любованием, парочка исчезла.
«Любопытно – подумал он – А ведь время в провинции протекает совершенно по неким иным законам вселенной. И отличительной чертой провинциального времени является – неспешность, медлительность, значительность и постепенность. И для имитации полнокровной городской жизни провинциалам необходимы занятия.
Причем эти занятия совершаются ими всерьез, а некоторые даже истинно верят в это». Наблюдения ему надоели, и решил пойти домой, но на пути неожиданно встретился добрый приятель весельчак Серафино, отбывавший учительскую ссылку в далёком селе. Постояли, весело поболтали за жизнь. Приятель предложил  пойти к нему домой послушать шикарный диск Фредди с ночью в опере. Дома он рассказал, как побывал на известной одесской толкучке, где приобрел себе настоящие джинсы  «lee» и этот импортный диск. Автор наслаждался великолепным пением Меркьюри на отличной аппаратуре с наушниками, воспроизводящими акустические эффекты оркестра. Вспоминали яркие студенческие денёчки, вкушая любимый рижский бальзам. Серафино рассказывал, смеясь, что от сельской скуки написал несколько фельетонов на злобу тоскливой неустроенной сельской жизни. Относил в районную газету, но, редактор, прочитав, отказался публиковать. Сказал, что он очерняет советскую действительность. Затем приятель под гитару спел несколько песен Челентано, великолепно его копируя. Вот потому в городе все его называли Серафино вместо настоящего имени Фима. «Ему с таким талантом во ВГИК бы да на киноэкраны, а он строчит фельетоны» – подумал Мастер, как он подражал голос и жестикуляцию итальянца. Просидели до позднего вечера. Возвращался Автор под манящими звёздами, мерцающие над опустевшими особняками с большими старыми деревьями. Из глубины дерев разносились сладострастные трели соловья, сзывающего серую подружку, чтобы вместе свить свой дом.


 
14. однажды

Пасмурным днем с невесёлыми от сырости тучами, старик-провидец, сидевший с непременной тростью на лавке возле «дома пионеров», окликнул проходящего мимо него маленького человечка, с вечно смущенным и грустным лицом, в поношенном одеянии и задрипанным портфельчиком:
– Молодой человек! Не кажется ли тебе, что пора бы познакомиться?
Человечек подошёл, внимательно разглядывая старика, и с трудом, в нос говоря, удивленно спросил:
– Извините, а разве вы меня знаете?
– Присаживайся, мой юный друг – улыбнулся старик и продолжил – Я знаю, что ты Переписчик. И послушай, что я сейчас скажу – и после паузы продолжил – Я знаю всю твою историю. И ты давно ищешь свой дом детства. Да-да, не удивляйся! И не удивляйся даже тому, что я еще тебе сейчас расскажу, но помни, что этот разговор останется только между нами.
– Погодите-погодите – пролепетал человечек – Но ведь моей истории, кроме моих дяди с тетей, никто не знает! И никто не знает даже даты моего рождения.
Старик легким взмахом ладони остановил собеседника:
– Не буду тебе рассказывать о твоем, мягко говоря, жутком военном детстве, о твоем маленьком погибшем братишке. Знаю, что погибла твоя мама, и что приютила тебя твоя родная тетя.
– Но откуда вы все это знаете – еще тише пролепетал человечек с бьющимся сердцем – Вас же тогда не было с нами!
– Я же тебя предупредил, что знаю многое, а твоя судьба просто на тебе так и светится.
– Вы правы – снова непроизвольно пробормотал человечек – Я давно хотел и хочу найти свой дом детства и даже несколько раз пытался это сделать, но все безрезультатно…
– А ты просто еще не знаешь, как и где его искать.
– Это почему?
Старик внимательно посмотрел в глаза своему собеседнику и очень тихо произнес:
– А теперь слушай и запоминай. Чтобы найти свой дом тебе надо выйти на восточную окраину города, туда, где аэропорт, и, не доходя до него, свернуть вправо, в сторону лесочка. Пройдешь наискосок к лесу, словно по тропиночке. Ты ее не сразу увидишь, но, как только войдешь в лесок, она сама тебе покажется и словно поманит тебя. Ты сам это почувствуешь.
Провидец не спешил в своем рассказе.
Человечек оживился:
– А вы знаете, я часто задумывался над этим. Вот прямо как в вашем рассказе – дорога, идти по ней, и она будто бы выведет. И как-то я понял, для того чтобы вернуться к своим истокам и к своему дому – надо найти дорогу к себе. И я стал спрашивать ее у людей, чья жизнь в детстве, каким-то образом пересекалась с моей. Спросил я эту самую дорогу и у самого себя. И однажды я услышал странный голос: «Пойдешь прямо и увидишь холм, а за тем холмом будет еще холм, а потом еще холм. Там и будет твое детство.
– Именно так, мой друг, именно так. Тебе уже были посланы первые знаки, но ты еще пока не готов им поверить, потому что ты еще – не готов.
– Извините, что перебиваю – нетерпеливо продолжил человечек – И мне приснился странный сон, что будто ведет меня куда-то тот самый голос, и приводит меня, кажется, к тому месту, которое я искал… Вроде бы и та улица, по которой я когда-то бегал, вот, кажется, и какой-то дом, похожий на тот, в котором мы когда-то жили… Но постойте, кричу я во сне, но почему я не вижу своего дома? Почему я не вижу людей, которые меня когда-то окружали? И я почему-то оказываюсь в сплошной высокой траве на огромной ее территории. И вдруг, как знак, вырастает на моих глазах какой-то одинокий куст сирени, похожий на тот, что рос когда-то возле нашего дома, напомнивший место, где когда-то было мое родовое гнездо.
Человечек виновато замолчал, невольно вглядываясь в необыкновенно странные глаза старика, устремленные сквозь собеседника в невидимую даль.
– А теперь, мой друг, дослушай мой сказ до конца.
– Пойдешь по той тропинке, и выйдет она из лесочка, и будет она не раз петлять по травам высоким, да оврагам и кручам, но ты с нее не сходи. И когда ты сам себе скажешь, что уже устал, что нет в тебе уже веры в успех, и, что нет больше сил идти, то увидишь холм. И будут тебе две реки: белая – памяти и красная – забвения. И окунешься ты в каждую, дабы памятью укрепиться и душу приготовить к успокоению. А за ними ты увидишь холм, а за тем холмом будет еще холм, а потом еще холм. Там и будет то самое искомое тобой место. На этом месте, на окраине, найдешь ты огромный пустырь, и будут на нем обломки камней, но ты должен точно, не ошибившись, определить свой камень. Помни – свой камень! Он-то тебе и расскажет очень многое о том, что ты сейчас хотел бы, но пока узнать не можешь. Камень тот тебе все расскажет!
Старик глубоко вздохнул и внимательно посмотрел на молчаливого и потрясенного Переписчика со странным голосом и нелегкой судьбой.
И напутствовал старик человечка:
– Но прежде чем двинешься по дороге судьбы, к своему дому, помни, что к этому ты должен быть готовым. Ибо не ты устремишь себя в дорогу, а сама дорога позовет и поведет тебя в нужный час. И этот час, и зов дороги тебе подскажет твое сердце. Ну, а теперь ступай, и да хранит тебя Разум Вселенной!


 

15. знакомство

Мастер шел к себе в мастерскую по улице «имени вождя» и остановился у давно пустующего симпатичного старинного двухэтажного особняка с полукруглыми балкончиками, стоявшего рядом с рестораном, названным именем известной реки, впадающей в черное море. Про этот дом, брошенный богатой семьёй  после войны и затем превращенный в общежитие, как это было в практике городских властей, ему рассказывал друг школьных лет Леонидас. Стены дома в предпраздничные дни уродовали грубыми слоями штукатурки и жэковскими красками. Но в какой-то момент, по совершенно неизвестным причинам, он неожиданно опустел, и долго стоял осиротевший. И лишь в одной из комнат второго этажа еще проживала пожилая семья, ждущая решения своего квартирного вопроса. Двор этого опустевшего особняка стал засоряться, загромождаться всяким хламом из соседних домов, и пространство постепенно превратилось в помойку.
«И почему бы особняк не почистить да отреставрировать, и в нем бы, например, разместить музей искусств, а может балетную школу какую-нибудь – думалось тогда Мастеру – Или отдали бы его под студии-мастерские».
Но в одну из безлунных ночей, у этого особняка с первого этажа вдруг исчезли рты и глаза его – окна да двери. Мастер смотрел на этот особняк с пустыми глазницами окон, достал блокнот из кармана своего желтого пиджака и сделал несколько зарисовок. И тут ему вспомнилось, что рядом еще недавно находился очень симпатичный одноэтажный дом с колоннами у входа. В одном из окон стояли большие часы. Маятник у них был интересный – девочка, сидящая на качели, двигавшиеся вверх-вниз. И в этом доме жил, по рассказу Леонидаса, знаменитый городской Часовщик из рода Каменецких. А если свернуть на «хотинскую» улицу, то можно было бы увидеть каменные ступени, ведущие в полуподвальную квартиру. И жил там Малоевший человек, умевший делать чудесную свиную пастрому. К нему, по рекомендации, можно было зайти выпить самого лучшего домашнего вина и закусить этой самой пастромой. Все городское начальство, говорят, там паслось. А однажды на концерте гастролировавшего одного московского эстрадного ансамбля, местный конферансье что-то говорил о нашем городе и закончил так: «И тот, кто побывает у Малоевшего, тот становится многоевшим!» Шуточка имела бешеный успех, ее горожане еще очень долго повторяли.
«Как давно и недавно все это было, и этого дома уже нет…» – взгрустнул Мастер, делая набросок особняка с пустыми глазницами. Мимо него проходили люди, не обращая никакого внимания на рисовальщика. Затем он поспешил в мастерскую, и, повернув на «пушкинскую», столкнулся с Автором. Их ждала важная встреча.
Мастер открыл дверь, и к нему стремительно подлетел Шишкин.
– Извини, брат, сейчас мне не до тебя – сказал он коту.
Кот словно все понял, спокойно запрыгнул на подоконник и внимательно стал разглядывать Автора, словно желая ему что-то сказать. Через несколько минут открылась дверь.
– Знакомься – сказал Мастеру входящий Поэт, вводя за собой двух молодых людей – Это вот известный художник Дапинчи со своим спутником по творчеству художником Скрипкой.
Перед Автором и Мастером стояли эти двое, довольно импозантно одетые, как и подобает уважающим себя творческим личностям. Один из них – Дапинчи – невысокого роста, с большими выразительными, магнетически притягивающими, и черными, как смоль, глазами на смуглом лице, и такими же черными, слегка вьющимися на голове волосами и аккуратной черной бородкой. Мастер, с ним за руку здороваясь, почувствовал его не по-мужски утонченные пальцы. Скрипка был ростом повыше, светловолосый, узколицый, с рыжеватой бородкой, и маленькими тускловатыми серо-голубыми глазами. Несловоохотлив, косноязычен, но всей своею внешностью и манерами он пытался оставить о себе впечатление интеллигента. Дапинчи тут же обнаружил картинки, висевшие на всех стенах. И сказал после долгого разглядывания:
– Я даже не предполагал, что в нашем заштатном городишке еще могут быть такие люди! Ну, я тебя поздравляю! А вот под этой работой – он указал на картинку с русским офицером времен первой мировой, глядящим на даму в белом на фоне старинного городского центра – мог бы смело подписаться!
Автору показалось, что Дапинчи рассматривал картинки не только с повышенным интересом, но и с неким удивлением. Скрипка глядел на картинки, молчал, слегка улыбаясь репликам Дапинчи. И лишь однажды вполне серьезно проронил:
– Однако, интересно! Ежли работать дальше, то что-нибудь да, наверняка-то получится.
– Ну что, собрат – с неким повышенным пафосом произнес маститый Дапинчи – Будем почаще заходить. Ты, надеюсь, не против?
Мастер молча кивнул в знак согласия. Гости, попрощавшись, ушли, а кот спрыгнул с подоконника к ногам Мастера, и стал тереться, но не как обычно трутся коты своими боками, а головой. Это у него был особый знак большого доверия или одобрения, а может любви. Поэт, улыбаясь,  похлопал Мастера по плечу:
– Ну, вот вы и познакомились – и, повернувшись к Автору – Может, пройдемся, заодно и проводишь. Мне на «западный», поезд встречать.


 

16. западный вокзал

Поэт, спешивший к поезду на «западный» вокзал, закуривая на ходу, неожиданно спросил:
- Как ты думаешь, с чего таки вообще начинается город?
- Хороший вопрос. И ответов может быть много – ответил Автор – Думаю, что одни, вероятно, скажут, что город начинается с главного собора. Другие - с центральной площади. Некоторые, наверное, с памятника в виде вождя или танка. Кто уточнит – с колокольни, кто – с крепостных стен. Ценным ответом может стать – родительский дом. И у каждого обязательно найдется свой внутренний азимут определения точки, с которой начинается его город. А я предлагаю – вокзал, с которого началось мое познание мира под названием «беллеция». И этот маленький «западный» вокзал является для меня главной вехой и ориентиром – началом и продолжением линии моей судьбы, и свидетелем моих бесчисленных проводов друзей и приятелей, уезжавших навсегда. Этот «западный» занюханный вокзальчик, специально построенный для публичных бесконечных встреч и разлук, радости и горьких слез, стал для меня своеобразными вратами познания своего города, мира и людей.
А вот как начинался город – этот вопрос для меня пока остается открытым.
Автор, попрощавшись с Поэтом, встретившим поезд, стоял под стенами «западного вокзала», озирая его пространство с этой крохотной, криво мощеной булыжником площадью. И зашептала память его души:
«За исключением времени прихода  нескольких поездов, была она всегда пустой и тоскливой. Иногда сюда забредали подвыпившие солдатики, сбежавшие в самоволку, бродили бездомные собаки, и здесь же разворачивался самый первый в городе автобус, чтобы уйти к другому большому вокзалу – «северному», стоящему в отдаленном районе города «слободке», в самом конце «киевской» улицы. Тут же проживала сбоку вокзала небольшая пивнушка, а напротив неё стоял скучный приземистый «продмаг», на углу которого всегда можно было купить вкусно пахнущие, вынесенные прямо с маслозавода, жареные семечки. Торговал ими угрюмый безногий инвалид с потёртой медалью на засаленном пиджак. Сидел он на укороченной табуретке со свисающими культяшками ног. Перед табуреткой, прямо на тротуаре, находились три почерневшие от грязи и времени сумки, заполненные жареными семечками разных сортов и стаканами для развеса. А в нашем городе все прогулки и гуляния без семечек не проходили. Напротив торговца, у вокзала, возвышалось громадное деревянное сооружение, напоминавшее собой скворечник, со ступеньками к его окошку, в проеме которого стояли большие стеклянные трубки, заполненные разноцветными сиропами, а между ними размещался большой блестящий никелированный кран, разливающий газводу. За сиропными трубками виднелось широкое и добродушное скучающее лицо «газировщика дяясёмы». А от «газировщика», как водится, всегда начиналась длинная кривая улица «28 июня», уводящая в город приезжих».

 

17. город

Автор, свернув с улицы «имени 28 июня», шел он по самой длинной в городе «ленинградской» улице. Поэт невольно вынудил его на размышления о времени возникновения города - когда, и в какой именно географической точке мог он появиться. И вращались в его пытливой голове мысли и всевозможные знания: 
 «Возможно, город начался в районе старинной главной красавицы-почты, как нулевой километровой точкой города. Но почта – это всего лишь центр сегодняшнего города, и ведь не с центра же он начинался. Известно, что в древности все поселения возникали возле воды. И наш городок тоже не стал исключением, возникший на широких причерноморских степных просторах, на болотистом месте, где встречалась тихоходная речка «коварная» со своим ленивым «коварненьким» сыночком ручьем. А для полноты географии, уточним, что у речки «коварной», кроме лентяя сыночка, есть еще две совсем маленькие дочки – «древица» да «голодица», впадающие в нее, в северном районе города. Данное коварное название мамы-речки вполне соответствовало ее характеру, так как ее малоподвижные воды, частенько выходили из берегов, затапливая громадное пространство суши. И вот, в этой, местами болотистой пойме речки «коварной», где-то в туманных веках, задолго до 1420 года, скорее всего, возникло поселение, что в последствии станет нижней частью города. Это поселение естественно постепенно застраивалось улицами, домами, мастерскими, лавками да шинками. В городе появилась старообрядческая церковь, построенная гонимыми Никоном людьми, обустраивались синагоги. Поселение, уже имевшее настоящее имя своё, всё дальше отдалялось от «коварной» реки, подымаясь по холму к сегодняшнему центру города. Увеличивалось население за счет пришлых людей с разных регионов. Сюда стекались польские повстанцы и обедневшая шляхта, беглые старообрядцы, вечно гонимые евреи, армянские купцы и торгаши. И даже посещали и проживали  известные личности».
Автор продолжая путь познания, вспомнил рассказы старика-провидца из истории города. Старик утверждал, что известный изгнанник императора Августа поэт Овидий Назон бывал в наших местах и даже написал стихи об этом путешествии. И еще он поделился знанием, почерпнутых из сведений немецких хроник 15 века, что в городе какое-то время проживал известный князь Влад Дракула – внук Александра Доброго, что был женат на основательнице города Рингайле Мазовецкой. И что к концу 18 века в нём уже существовали улицы «староградская», «старопочтовая», «старопограничная», «речная», «свобода», «шинкарная», «духовная», «церковная», «кузнечная», «каретная», «слободская». Был построен Николаевский собор, улицы застраивались двух-трёхэтажными домами и особняками.
По своим исследованиям Автор знал, что ареал города конца 19 века включал в себя территорию «сахспирткомбината», районы «слободку», «цыганию», «высланку», нынешнюю площадь у «дома советов» с новым парком. На сегодняшний момент из старых времён на этом месте сохранился только Николаевский собор. Но как маркеры этого городского ареала можно перечислить городской стадион, стадион «локомотив», «роддом», «ликероводочный» завод, «северный» вокзал, железнодорожная школа номер пять, «мехкомбинат», известный магазин «1000 мелочей», и новый восьмой квартал со школой и трикотажной фабрикой. И в основном всё это было заново построено после Великой Отечественной войны. Но весьма печальна и трагична история этого ареала. По сведениям старожилов города Автор узнал, что этот ареал нижней части современного города был практически полностью уничтожен бомбардировкой немецких самолетов в самом начале войны. Любопытно, что вся остальная часть города осталась нетронутой. Подробный план этой самой старой нижней части города нацистам был передан румынскими властями. И лишь потому, что там были еврейские кварталы с синагогами, и проживало множество еврейских семей. И еще отметим, что город состоял из нескольких районов с устойчивыми народно-географическими названиями, как «высланка», «липки», «слободка», «старопочтовый», «цыгания», «корея», и «земляки». Но уже вовсю подымались этажи новых кварталов в районе «земляки». А на пустующих полях, расположенных севернее еврейского кладбища, телевизионной вышки и полуразрушенного «погорелова моста», что когда-то нависал над рекой «коварной», вырастали новые многоэтажные микрорайоны со смешными, и так же народными, названиями: «бам», «тында», «уренгой». Этими необычными названиями обыватели мгновенно нарекли эти микрорайоны потому, что их строительство совпало с началом великой стройки страны с коротким названием «БАМ».
Вдруг он услышал голос, его словно сверху обтекающий:
«И все же надо бы уточнить и разобраться в этой истории с географией. Покопаться бы надо в архивах и библиотечных фондах, а, возможно, в старинных книгах и ревизских сказках, собранных по приказу властей и сброшенных в закрытом красавце белокаменном соборе. Вспомни, что про свалку рассказывал Следопыт».
Автор стоял как громом ударенный, не поняв, что это с ним было.
«Или я схожу с ума, или это воздушная галлюцинация, а может некий разум сверху нашептал» – подумал потрясенный Автор, и, помедлив, направился по «ленинградской» улице к Романтино, дабы узнать что-либо о Переписчике.

 

18. дворник

На «ленинградской» улице по пути к Романтино, Автор заметил, как по тротуару в его сторону семенил среди идущих прохожих, громко шаркая стоптанными башмаками, маленький горбоносый старичок в пенсне, водружённом на крупном носу, явно выделяясь на иссохшем лице пергаментного цвета. Его жидкие истончённые седые волосы на морщинистой коже головы развевались от движения, идущих ему навстречу. Необычность старика, одетого в черный поношенный костюм, была в том, что на протянутой ладошке он нес очень красивую большую, серебром инкрустированную, пепельницу с крышкой. В общем-то, старик внешне  был ничем не примечательный, если бы не его глаза, смотрящие на мир взглядом изумленного младенца.
«Может быть таким и родился, сей младенец с ручонками старика?» – мелькнуло в голове Автора.
Старичок иногда останавливал курящих прохожих и протягивал им пепельницу:
– Молодые люди, я вас прошу, не сбрасывайте окурки на тротуар – снимая пенсне, просил старичок.
Удивленные и несколько опешившие курильщики, непроизвольно останавливались и, следуя совету, машинально стряхивали пепел и окурки, и уходили, непроизвольно покручивая пальцем у виска. Старик на этот жест не обращал никакого внимания, надевал пенсне и продолжал медленно шаркать в непонятном направлении. Но вот, идущая ему навстречу, роскошная волосоногая девица с ярко накрашенными чувственными губами, на которых еще виднелся вчерашний поцелуй, остановила его и спросила:
– Извините! А зачем вы носите по улице пепельницу? Это же так странно, так странно. Чтобы у нас в городе, да с пепельницей в руке?
Допытливая девица ждала ответа, с удивлением глядя в глаза постаревшего младенца с отрешенной улыбкой в зрачках.
Старичок, слегка улыбнувшись, внятно прошептал:
– Я, милочка, очень ценю свой труд. Всю жизнь я убирал эти прекрасные улицы.
– Да какие же они, простите, прекрасные, эти оплеванные улицы? Вы только посмотрите, сколько вокруг пыли и мусора, и все бросают на тротуары все, что ни попадя! – С еще большим удивлением воскликнула она.
– Это очень печалит меня – с грустью сказал старик – Но ведь надо же когда-то начинать учится не сорить вокруг себя.
– Вы предлагаете всех научить?
– Нет, что вы! – воскликнул старик – Если не можешь научить других, то начни с себя – скромно пофилософствовал, и, раскланявшись, продолжил свой удивительный путь очищения.
- Как-то странно видеть вас с пепельницей на улице – сказал Автор, остановив старика.
- Ничего странного, сударь – ответил он, вновь снимая пенсне – Я не могу видеть окурки на наших, дорогие мне с детства, улицах, которые чистил как стих от заплесневелых слов, и подметал всю свою жизнь. Надеюсь, милейший, я вас не обескуражил своим ответом?
– Что вы, что вы! Ответ достойный пера классика. Жаль, что ваш уникальный поступок никто более не подхватывает – сказал Автор, держа в руке свой еще дымящийся окурок – А разрешите-ка мне воспользоваться вашей чудесной пепельницей? Вокруг, к сожалению, нет ни одной урны.
Старик протянул пепельницу, Автор осторожно опустил в нее окурок, старик захлопнул крышку, галантно откланялся и… и неожиданно исчез, словно и не был. А на тротуаре, на том месте, где он стоял, оказалось несколько маленьких затертых записных книжек. Автор поднял их.
Никаких данных о владельце записей в них не оказалось. Он положил их в сумку, в надежде передать их старику, так неожиданно и странно, волшебным образом, исчезнувшему. Пророк ли был с любимой пепельницей, привиделось ли? Неведомый поэт или писатель, иль переписчик неведомо чего?
Старик с пепельницей Автору больше не встречался. И лишь остались его записные книжки, на листках которых читались весьма странные фразы, но записанными в японском стиле – вертикально, словно стекало сознанье откуда-то сверху, и остановилось на их плоскости синими просохшими чернилами. Некоторые буквы в словах были, возможно, намеренно повёрнуты-перевёрнуты в разные стороны. Каков в этом был смысл, оставалось неясным. Порой расшифровка фраз давалась с большим трудом. Создавалось ощущение, что это некий замысловатый дневник, но без чисел и дат:

Кран истекал. Сопит наполненный бачок. Стояла ванна ожиданна, а в ней нежданная весна.
Она молодая глядела из своего сновиденья на него, стареющего не во сне.
Персонаж Святаева – обыкновенная волосоногая женщина
Заикающаяся печатная машинка.
Перепечатывание и переписывание самого себя
Пишет собственное третье дополненное издание
Дождь лил вертикально, грязь плыла параллельно.
Выключил выключателем свой поток сознанья.
Сердца водоворот. Сердцеворот. Есть ли у сердца ворот?
Провал памяти, яма памяти, обнаружил пропасть в своей памяти.
Потеря слов. С утра искал буквы…
Вящее, высшее, вещее, вечное, встречное, млечное
и вертикальное, и поперечное…
Чувство вещи, сверхмерность мер и мерность чувства.
Доска учета или тоска почета
Месяц с него не сползала улыбка
Как хорошо, что небо не испортили словами
Неистоптанная земля.
Говорящие дома – объявления на фасадах: «Продаю два дивана, торшер и немецкую красную коляску. Заходите в любое время после вечера. Этот дом до ночи ждет не дождется встречи».
Пустеют дома. Пропадают обеденные столы. Стоят нетронутые супницы.
Еда порознь.
Сначала стали пропадать родственные отношения. Находили их на свадьбах, потом на похоронах, и там они куда-то навсегда исчезли.
Гладкие стихи. Непричесанные стихи. Стихи напробор…
Чесать стихами, словно гладить кошку.
Стихами пишутся стихи, стихов не замечая.
И то, что видеть не дано, он рисовал словами.
И чья душа в меня переселилась?
Ах, здравствуй, мое одиночество без имени и без отчества
Оно молчит во мне, не умолкая!
Движение – это куда-нибудь вторжение!
Он стоял над прекрасной пропастью сна.
Жить с непривязанным сердцем в этом отвязанном доме…
Между часами 11 и 12 повисла пауза.
Идущий по холсту человек.
Бывают ли поцелуи до востребования?
А также – пожелания, романы, стихи и многое чего бывает только до.
А также – люди, дружба, и даже любовь.
Город шел по нему, как по асфальту.
Наступавшая ночь наступала без ног, не ступая ногами.
Он шел по небу, земли касаясь головой.
Запад неожиданно расположился на плоскости восточного полушария, но скорее на плоскости его лево-восточной стороны.
Древо желаний, разодранное по листочкам
Листья древа трепетно прикасались друг к другу, испуская разряды удовлетворенных желаний.
Осенью опадают листья прозы, весной взрываются, растут.
Сидеть в тени благоухания НИЧТО.
Чувства подкожно и внутривенно.
За окном, под балконом рухнул ливень.
Поздний вечер казался необыкновенно светлым, а утро ясным обещалось.
Они незаметно промокли от света, бродя среди разлитых фонарных луж, вглядываясь в их глаза, и говорили, говорили. Парили!
Шум-гам свисал из окон развевающимся флагом.
Чтобы свинку подложить – надо очень подло жить…
Жизнь – это парадокс другой жизни.

19. зеленая лампа

Заходи-заходи – протягивая руку, заулыбался Романтино и повел Автора в комнату.
– Скажи-ка, друг мой, а кто такой Переписчик?
– Тебе нужен Переписчик? – удивился Романтино, нервно подергивая пальцами, словно его насильно оттащили от чего-то очень важного.
– Я пришел только спросить тебя кто он и где его можно встретить.
– Ну, брат, тогда давай погутарим, если зашел с таким вопросом. А Переписчик, скажу я тебе, это темная лошадка, так как никто не знает, что он там себе пописывает или переписывает – ответил Романтино – А вообще, это хороший милый добрый парень, очень стеснительный и очень отзывчивый, кажется сирота – продолжал Романтино, проходя с Автором в комнату – Ходит в ЛОМ. А в редких случаях, в нашей газете можно натолкнуться на его скучные, маленькие статейки на производственные темы. И где-то он работает, толком не знаю, но говорят водопроводчиком или каким-то прорабом. А вот где встретить его – не знаю.
– Понятно. А ты как? Чем занят, окромя трудов праведных?
– Ну, брат! Я, знаешь ли, творческое место себе хочу оборудовать, да зеленым сукном застелить, чтобы душа и руки смягчились, разгладились, а глаза радовались. Недавно старинную лампу с зеленым абажуром добыл. Дорогущую, но зато красотища-то какая! И хочу, наконец-то, засесть за большой роман! Скажу проще – роман века! Понимаешь, мощный позыв возник! Такие, брат, дела. Пора бы и тебе, мой друг, осмыслить да охватить громадную тему, да такую, чтоб всем мало не показалось! А то, извини, занимаешься всякой пылью исторической.
– Ты это серьезно? А что тогда скажешь, о нашем приятеле Имажинисте, который, как он говорит, «мажет» маленькие и невзрачные картонки, не имея ни мольбертов, ни мастерской?
Романтино достал сигаретку, нервно ее потеребил, закурил и, выдохнув первый дымок, важно ответил:
– Знаешь, брат, это ставит меня в двойственное положение… Вроде бы надо сказать правду и в то же время, правда – это такая всё же нехорошая в личностном, субъективном плане штука, и как бы ею не навредить, не обезволить кого-либо.
– Ну, а если попроще, да без твоих хитроумных окружементов?
– Скажу тебе, что среди моих мыслесофизмов есть такой: «нечто» соединяется с «чем-то» и получается нечто другое или «новое». Под «нечто» у нашего Имажиниста я подразумеваю инструмент, инструментарий, которого у него не было, и которого он не желает, как я подозреваю, возможно, иметь. Понимаю, что нет красок, холста, простейшей бортовки – Романтино задумался и продолжил – А старые белые штаны и рубашки? Разрезал, натянул на подрамник – вот и вечный материал. В общем, ты понимаешь, кто хочет…
– Да прекрасно понимаю, о чем ты говоришь – ответил Автор – Но тебя зачем-то все время несет в инструментальную сущность творчества, в хозяйственную деятельность по особенному оснащению своего творческого рабочего места. По-твоему, получается, что не будь специального писательского инструмента в виде настольной лампы и зеленого сукна на столе у Тургенева – не написал бы сей писатель даже первой строчки своего романа! Верно? Но я же – о другом. Вот, например, тебе знакомый Имажинист – чихал на все эти твои проблемы с «нечто». И практически не обращает внимания на то, чем и на чём он пишет. И «мажет» картонки, не задумываясь ни о быстротекучести времени, ни о преградах, обычно всегда стоящих на сложном творческом пути – горячился Автор – И выставок у него никогда не будет!
Романтино озадаченно молчал.
– Да и причем здесь инструментарий? – продолжил, горячась, Автор – И все же Имажинист, не смотря ни на что, продолжает радовать меня, себя и близких, своим искренним, искрящимся и чистым творчеством! Ты – это понимаешь?
Романтино, поигрывая желваками широких скул, и не зная, что ответить, закурил, нервно заходил по комнате, потом с определенной позой прислонился к стене и, демонстративно скрестив руки на груди, глубокомысленно заговорил:
– Действовать ради цели надо. И все же надо понимать, что очень важен инструментарий, и надо сделать всё, чтобы его иметь. Условное резюме: одно из ряда нечто, то есть холсты, он мог бы иметь. И рейки, также из старой мебели можно было бы приспособить. Ан, нет! А если этого важного нечто нет, то нельзя и с «чем-то» соединить...
На минутку Романтино замолк и, забавно воздев руки к потолку, совершенно неожиданно с пафосом римских патриций изрёк:
– О, космос, упаси меня от правды!
Автор, не выдержав театральности Романтино, засмеялся, но, видя недоуменный его взгляд, подавил смех:
– Извини, ты в какой-то мере прав. Да, очень жаль, что его картины написаны даже не на клеенке, как у грузина Пиросмана, а на картонках. Да, в любой момент картон может от обычной влаги искорежиться. Но, заметь, что как бы ни менялись у Имажиниста социальные обстоятельства и инструментальные возможности, картинки его напоены красотой цвета, игрой необычных пятен и линий и неординарными композициями предметов в пространстве, лишенных всяческих горизонтов. Они у него космического происхождения, а горизонт, заметь, свойство чисто земного представления о приземленном пространстве – улыбнулся, потушил сигарету, сменил тему – Ладно, давай о другом. Кстати, а не сходить ли нам на прогулку, если не занят и не возражаешь.
– Нет уж, брат, у меня, знаешь ли, позыв! Вот, если не лень, зайди к Кайфунчику – он завсегда готов лишний раз пошляться, да за девками приударить.
– Спасибо, пойдука-ка я по делам. А вот к нему, да еще «по девкам» – как-нибудь в другой раз – ответил Автор, прощаясь.
 
 
20. легкое дыхание

Невидимый с земли парящий Оноглаз как-то для себя отметил:
«У обывателей города был свой местечковый сленг. И одно из расхожих выражений было «пойти в город». Пойти в город – означало пойти или поехать в центр города за чем-либо. «Был в городе», «ходил по городу», «гулял в городе», «встретился в городе» – все подобные действия относились к центральной части города».
Оноглаз любил наблюдать за жизнью городской, выделяя из них наиболее  для себя любопытных. . Среди немало интеллигентствующих горожан ему был любопытен Романтино, ярко выраженный городской типаж, тянущийся к творчеству, с манерами и поведением, претендующим на галантность значимость. И проживал этот романтик на крутой улочке «героя доватора» района «высланки» рядом с давно закрытой старообрядческой полуразрушенной церковью.
И вот в один из непогодным четверговых дней Оноглаз увидел мятущегося Романтино, смертельно и окончательно отравленного бунинским «легким дыханием». И он, слив до дна свои сомнения, тщательно отутюженный и застегнутый на все пуговицы с необычайным видом непомерной важности и невзирая на погоду, решил пойти в город покупать самому себе обещанные вожделенные предметы особой радости и мечты. А мечта выражалась заветным определенным набором – кипой белой глади для будущей несметной стаи слов и фантазий, да черным чернильным конторским прибором из отшлифованного и инкрустированного серебром мрамора цвета индиго. А к прибору должен был быть обязательно приложен самый толстый орфографический словарь, ну, и, конечно же, обожаемый им, кожаный, коричневый портфель профессорского покроя.
«Нет, без всего этого – шептал он, подымаясь по пригорку – Не написать мне ни строчки!». Взмокнув от крутизны подъема, порозовевший гордый Романтино вышел к Николаевскому собору и неожиданно наткнулся на своего лучшего друга из округи.
– Ты это куда? – оторопело спросил его закадычный рыжий друг Кайфун, стоявший со своей дурно одомашненной и очень тощей дворнягой, помоечной вполне.
– В канцтовары, мой друг, в канцтовары! Хватит бездельничать! Накуплю вот много чистой бумаги и чернил, и пора написать, мой друг, роман века! Да, кстати, напомни своей супружнице о том заветном зеленом настольном сукне, что мне давно обещала подарить, как грянет срок. А срок, брат, настал! Позыв пошел! Так что, уж извини, я спешу! – ответил нетерпеливый Романтино и свернул за угол соборной ограды.
Кайфун удивленно посмотрел вслед приятелю своим взмаргивающим бесцветным взглядом. Его лицо на тот момент выражало сразу несколько возникших чувств: зависть, удивление, досаду на самого себя, и немедленное желание пойти и хорошенько выпить, все равно с кем. Обгоревший окурок еще торчал во рту, размокая от нахлынувшего разнообразия эмоций. Затем он глянул вверх, где кудлатое небо, проржавев и вконец, прохудившись, оросило его растрепанную рыжую голову и поскуливающую собаку. Подосадовав на безденежье, небо, сырость и пса, сплюнув окурок, двинулся он по направлению к теплу. Там ждало его любимое продавленное кресло, журнальный столик, забитый доверху «огоньками да работницами», обязательная чашка простывшего недопитого кофе и дешевые сигареты. На журнальном столике, кроме немытых чашек, блюдец и алюминиевой пепельницы в виде юлы лежала гора недочитанных газет, записные слегка потрёпанные книжки и бесконечные кроссворды. А надо всем этим – пыльное окошко с заоконным облачным небом. И еще, к его сожалению, ждала очень ученая и очень сварливая жена Арлисса, всю свою жизнь посвятившая разгадке тайны текстов Чехова и ему, обожаемому ею Кайфунчику. Она все еще надеялась, что наконец-то он начнет, самому себе обещанный, роман «зияющая пустота».
Романтино, вернувшись домой с зеленым сукном и покупками, отправил после очередной крутой разборки свою жену по делам и к подругам, и, улыбаясь от предвкушения действа, быстро организовал на кухне свое рабочее место. Застелил стол принесенным от Арлиссы зеленым сукном, установил настольную лампу с классическим стеклянным зеленым абажуром, разложил стопки бумаги рядом с великолепным чернильным набором. А на табуретку водрузил новенький кожаный портфель. Он считал, нет, просто был уверен, что романы всегда пишутся не только в хорошо оборудованном месте, но, вместе с тем, обязательно с первой буквы, с первого слова, с заглавия, наконец.
Минут пятнадцать он с восхищенным и радостным взглядом кругами ходил вокруг этого, им оборудованного великолепия. И все же, уговорив себя, сел за это вожделенное, сукном зеленым накрытое место, и наконец-то решился приняться за свой тяжкий труд. Его романтическая душа тяжело дышала, отравляясь от предчувствия рождения, доселе, невиданного и ненаписанного величайшего романа века.
«Надо брать крупную тему, да такую, чтобы все обалдели, даже дураки – поучал он всех – Ну что там «война и мир», графская прихоть! Роман века это «любовь и развод»! Вот что надо людям!».
А дуракам-то было невдомек, да, собственно, как и всем другим болеющим творчеством обитателям города, что в это самое время совершается невиданное таинство – попытка начертания Романтино первой буквы «романа века» на непорочном поле его творческой судьбы.
Еще недавно Романтино стоял за токарным станком, у станины которой юный Автор, обучаясь ремеслу точильщика железа, с ним познакомился. Он наблюдал как фехтующая талия Романтино изящно изгибалась в ритме рабочего дня. Никогда сей романтик не одевал грязной спецодежды. Всегда, до чистоплюйства, ежечасно протирал свои черные лакированные остроносые туфли. Носил островыглаженные черные брюки и в тон им элегантно распахнутый модный пиджак, под которым на теле Романтино покоилась белоснежная накрахмаленная рубашка со стоячим воротничком в стиле «а ля паж», а поверх – непременный легкий, романтический, почти воздушный шарфик, обвевающий его, еще не целованную тонкую шею. Его непременно свежевыбритые широкие скулы, гладко уложенная на голове «канадка» черных слегка вьющихся волос, тонкие красные от страсти губы и, горящие, глубоко посаженные глаза и небольшой, слегка вздернутый нос, выражали подобие неопределенной значимости. Было в нем что-то от лермонтовского героя, и, вместе с тем, временами наблюдалось явное позерство. Глаза его иногда сверкали таким блеском, что, казалось, они были наполнены эмоциями всех книг о романтических скитаниях. С подобным блеском в глазах французы рушили Бастилию. Но наш романтик не был разрушителем. Романтино искал только сочувствия и любви, читая наизусть девицам пару самых чувственных стихотворений Блока и Лорки, посвященных прекрасной даме. Вовсю восторгался Паустовским и особенно захлебывался легким дыханием Оленьки Мещерской, некогда рассеянным в мире в этом бездонном облачном небе, в этом холодном весеннем ветре…
«Ах, легкое дыхание! Воздушное! Не поймать!» – не раз восклицал он так чувственно и горько, что казалось покатится слеза из его глаз.
Честолюбивое и обильное чтение романтической литературы переросло в такое же честолюбивое и яростное желание писать.
 
21. белые туфельки

«До прихода жены еще оставалось несколько часов, а если повезет, что она задержится у родителей, то впереди у него целая ночь – подумал Романтино – Надо спешить, пока позыв еще неодолим».
Он включил зеленую лампу. Белые непорочные листы на зеленом сукне томно призывали его к свершению акта. И Романтино понесло…
Белые туфельки были красивы. Очень красивы и белы.
Они слетели по ступенькам во двор. Солнце облило их лаской.
Туфельки зажмурились. Потом открыли глаза.
– Здравствуйте – сказали они.
– Здравствуйте – сказали ботинки.
– Куда пойдем – сказали они.
– Не знаю – сказали ботинки.
– Пойдем на озеро – сказали они.
– Пойдем – сказали ботинки.
Озеро было большое и холодное. Оно жадно ловило солнце. Солнце билось, вырывалось. Белые туфельки пускали кораблики. Бумажные кораблики. Белые туфельки подталкивали их. Один туфелек сорвался и сам закачался на воде, как кораблик. Ботинки склонились над водой и достали туфелек. Потом они пошли на холм, к рощам.
В лощинах лежал еще снег. Земля была сырая. Белые туфельки тонули в грязи. Грязь прямо влюбилась в них.
– Лак испортится – сказали ботинки.
– Пусть.
– Ты любишь ворон? – сказали ботинки.
– Люблю.
– Пойдем дальше – сказали ботинки.
– Пойдем – сказали туфельки.
И они шли, шли, и просто шли.
– Смотри, бабочка – сказали туфельки.
– Первая – добавили ботинки.
– Как хорошо – сказали туфельки.
– Я прихожу сюда часто – сказали ботинки.
– Ты мальчик – сказали туфельки.
– Ну и что?
– Ты можешь – сказали туфельки.
– Ну, и что?
– Ты сильный – сказали туфельки.
– Ну, и что?
– Ты все можешь – сказали туфельки.
Они затаенно глянули. Они так затаенно глянули, что ботинкам захотелось потрогать их. Или счистить немного грязи.
– Хочешь, сниму? – сказали они.
– Что?
– Грязь – сказали ботинки.
– Угу.
И ботинки коснулись туфелек. И вымазали туфельки. Потому, что они волновались. И белые туфельки волновались. Белые туфельки сильно волновались. Они потянулись к ботинкам. Но остановились.
– Пойдем дальше – сказали они.
– Куда? – спросили ботинки.
– В лес.
– Пойдем – шепнули ботинки.

Романтино поставил точку. Затем он подошёл к окну, закурил и подумал:
«Хорошим рассказ получился. Эротическим!».
Затем поставил чайник на конфорку и стал собирать измятые перепачканные чернилами листы, уже отжившие и уставшие от его позыва. Достал утюжок и с нежностью выгладил зеленое сукно от вмятин его локтей и пальцев. Вскипел чайник. Он налил себе кружку крепкого грузинского чая, и, прихлебывая горячую жидкость, подумал:
«Надо б рассказ отослать в журнал «ивановские ткачихи», пусть знают про настоящие мужские чувства!»
И тут его словно прострелило:
«Эврика! Туфельки прелестны! Наконец-то я понял, каким должен быть гениальный роман века – бунинским по стилю и шолоховским по содержанию! Вот она новая формула литературного успеха!»
Романтино тихо рассмеялся своей гениальной концепции и пошел в душ отмываться от позыва. Под дырявой головкой душа, отмывая тело от  прожитых чувств, он еще раз мысленно возгордился своим ноу-хау:
«Надо срочно об этом рассказать Кайфунчику. Пусть и ему улыбнется успех! А то совсем от безделья расслабился».

 

22. одинокое антидерево

После знакомства с Дапинчи и Скрипкой, Мастер решил навестить своего давнего приятеля Имажиниста. На улице накрапывал дождь, соскучившийся по запыленной зелени.
– Задам тебе, Имажинист, парадоксальный вопрос. Как тебе удается жить с картиной, над которой ты работаешь? – спросил Мастер, войдя в его лабораторию.
Имажинист, увидев Мастера, улыбнулся и, как на экзамене, четко и просто сформулировал свой ответ:
– Отношения очень простые. Что картина просит в данный момент, то рука и сделает. Отгадаю, чего она хочет – работа удачна, а не разгадаю – все усилия напрасны.
– То есть, не ты ведешь картину, а она тебя. Понятно. А почему картины твои все такие размазанные?
– То, что ты видишь на картине – это обратная, ее сторона. Ты видишь не сам цвет, но его обратную сторону, как реверс монеты. Я бы сказал – ты видишь реверсивный цвет мира.
Имажинист рассказывал, показывал свои картонки, а Мастер думал про себя:
– Странный он все же этот парень. Высокий, худощавый, с вечно загорелым лицом, симпатичный, с мягкими чертами лица, интеллигентный и совершенно не назойливый. К своей работе лаборанта относится с пониманием, но ею себя не особенно нагружает, и тянется к искусству. Мастер никак не мог точно зафиксировать момент знакомства с ним. И вот он вспомнил, что Имажинист как-то пришел к нему с кипой полуободранных картонок подмышкой и разложил их на столе. И, ничего не говоря, отошел в сторону, искоса поглядывая, пытаясь уловить его реакцию. Мастер, разглядывая крашеные картонки, никак не мог сразу сообразить – зачем ему Имажинисту это вообще надо? Замечательная, по рассказам, жена, хорошая квартира, приличная зарплата, работа, заполняющая его весь день, друзья и книги, с которыми можно коротать вечера. А тут, гляди, его еще куда-то заносит. Да еще как заносит! Это же какое усложнение вносит он в свою судьбу! Несомненно, красить картонки – это вам не тортики печь на кухне рядом с улыбающейся женой. Это внесение некоторого неординарного дискомфорта в размеренную совместную жизнь и, одновременно, в свою собственную.
– Однажды, когда не помню точно – продолжал рассказывать Имажинист – Я нашел в лаборатории пару тюбиков масляной краски, кем-то когда-то забытых в одном из ящичков громадного медицинского шкафа. Прочитал наклейки на тюбиках, помял пальцами свинцовые тюбики и, убедившись, что в них еще не высохла краска, положил их к себе в карман. Работа в этот день мне казалась утомительной, а день рабочий никак не кончался. Мое непонятное состояние все время натыкалось на вопрос: а могу ли я что-либо нарисовать? И все мучительно размышлял, что я же никогда не умел рисовать! И решил, что, если не умею рисовать, то покрасить, наверное, смогу.
За окном уже вовсю хлестал дождь. Мастеру почему-то стало неуютно, хотя собеседник был очень приятен. Возможно уличная сырость и эта стерильно-тоскливо-стеклянная обстановка лаборатории не создавали в его душе хотя бы маленького комфорта. И совершенно чужеродными казались несколько картонок, которые Имажинист вставил в стеклянные шкафы среди медицинских приборов.
– Вот вам и выставка – с улыбкой сказал Имажинист.
Они сидели в лаборатории среди разнообразных реторт и мензурок, штативов и множества всякого такого, чем наполнены подобные помещения, и пили чай из каких-то колб, не боящихся крутого кипятка. На пальцах Имажиниста были следы краски цвета охры. Мастер слушал и смотрел на этого лаборанта, мажущего пальцами на картонках свои эмоции и чувства, и он, в этом помещении, тоже казался чужим.
«Вот еще один пример несовпадения желания души с приобретенной профессией» – размышлял Мастер.
А Имажинист все рассказывал, и было ощущение, что он давно ни с кем не общался, возможно, от нехватки окружения, которое могло бы его понять, и с кем можно было бы отвести душу. В его голосе слышалось скрытое глухое одиночество. Может быть это внутреннее одиночество и потянуло его в мир, что способствует погружению и отрешению от всех и от всего.
– Скажи, а как ты догадался, что делать с этими тюбиками – спросил Мастер.
– Придя домой, я долго соображал, что бы этими красками покрасить. Выдавив краски из тюбиков, и не имея ни кистей, ни разбавителей, стал просто пальцами «писать», а точнее – размазывать краски на картонках. Потом осваивал краски на разных тканях. Отказался от ткани и грунтовки и продолжал «мазать» красками на картоне.
– Вот так ты испортился. Был нормальный советский лаборант. А теперь кто? – произнес, улыбаясь, Мастер –  Скажи, а что вдруг тебя потянуло к краскам?
– Однажды произошла любопытная история. Когда я еще был студентом, как-то проходил мимо лотка с продажей книг и открыток. И вот этот лоточник из всех любопытствующих обратился только ко мне и стал всучивать какой-то открыточный наборчик, уговаривая, что это именно то, что мне надо. Я так же настойчиво отнекивался, но упрямый лоточник все не унимался, все продолжал говорить о необходимости приобретения именно того, что он держал в руке. В конце концов, я просмотрел открытки. Это был комплект репродукций, среди них я обнаружил картину, на долгие годы меня ошеломившую и очаровавшую. Это была – «обнаженная» Дега.
В дверь без стука вошел серьезный высокий остроносый человек в очках и строго спросил:
– Чем вы тут занимаетесь и почему тут посторонние?
– Да это мой товарищ. Спасается от серых дождей, не дающих спать на боку – ответил Имажинист.
– Какими-то загадками говорите. Нет бы попроще объясняться. А что у вас с пальцами, товарищ лаборант? – так же строго спросил человек.
– Да вот проводил один анализ, не успел руки отмыть.
Человек подошел к Имажинисту, слегка наклонился к его рукам, глянул на пальцы, зачем-то несколько раз потянул носом:
– Маме своей скажите, что проводили лабораторный анализ! Ваши пальцы даже не пахнут, а, извините, воняют гнилым импрессионизмом, замечу я вам, товарищи философы. Цвет и запах ваших пальцев говорят совершенно о другом анализе. Так что не морочьте мне голову и срочно освободите шкафы от этих уродливых картонок. Этого еще не хватало, чтобы какой-то сюррррр чего-то там, занимал место в стерильном государственном помещении! Тоже мне выставку здесь устроил! Надеюсь, что объяснено внятно и понятно.
Человек, поправив очки на носу, развернулся и вышел.
– Это кто? – спросил Мастер.
– Главный городской «пилат» ветеринар, медицинский надсмотрщик.
Мастер сидел у окошка, и ему было видно, как продолжается серый дождь. Имажинист открыл шкафы, вытащил картонки, сложил их стопкой и спрятал в стол, взял стул и подсел к Мастеру.
– А из наших городских «мазил» кого знаешь? – спросил Мастер.
– Да, вот вспомнил об одном знакомстве. Как-то раз, гуляя на городском озере, увидел человека, рисующего красками пейзаж с озером. Я остановился около него. Он увидел меня и спросил: «Ну как тебе моя работа?». Я ему сказал, что не понравилась, и что это хреновая работа. Он удивился. Представился директором городской «художки», и пригласил к себе для продолжения беседы.
– Знаю, о ком говоришь. Так это же стукач – остроносая, зловредная серая птица, по кличке «дятел», внештатный доноситель и ярый ненавистник всего, что не является советским реалистическим искусством.
– Вот я, как и он – ярый, но только наоборот. Пришел я к нему, и мы вконец расскандалились, когда он стал ругать Пикассо и некоторых наших живописцев грязными словами.
Дождь наконец кончился, выглянуло солнце.
Мастер, понимая обстановку, сказал:
– А не прогуляться бы нам на солнышке?
– С удовольствием пройдусь – ответил Имажинист.
Улица «николаевская» после долгого дождя окрасилась в серый цвет от серой воды, а в огромных лужах отражалась она серыми крышами. Они медленно шли, подолгу обходя эти лужи, и видели в них себя между отражениями крыш. И каждый видел только себя, ибо у каждого перед глазами была своя огромная лужа. Медленно продвигаясь, шли они и беседовали.
– Скажи-ка мне, знаешь ли ты Автора?
– Если ты говоришь о Всея Создавшем, то естественно знаю.
– Я говорю про городского Автора.
– Нет, с таким не знаком. А что, у нас в городе есть такой блаженный? – удивился Имажинист.
– Хорошо, я тебя с ним обязательно познакомлю. И будете вместе блаженствовать – ответил с улыбкой Мастер.
Лужи закончились ровно на перекрестке. Приятели свернули на улицу «28 июня», в сторону все еще закрытого белокаменного собора.
– Знаешь – продолжил Мастер – Вот всё смотрю на твои работы, и меня никак не оставляет ощущение одиночества, прорывающееся из их сути. Чье это одиночество? Картины или твоё?
– Отвечу тебе так. Как-то я познакомился с одним человеком, который как бы интересовался или занимался психологией, и он однажды попросил меня нарисовать дерево. Посмотрев рисунок, он сказал, что так нарисовать дерево может только очень одинокий человек. Я думаю, что одиночество есть в каждом человеке, да и в каждой картине тоже можно найти ее флюиды.
– Не первый раз я смотрю на твои картонки и обнаружил нечто любопытное – почти все предметы в твоей бессюжетной основе – перевернуты. Нет, скорее находятся на разнообразных горизонтах.
– Однажды я просто лишился линии горизонта – этой вечно ускользающей и воображаемой представительницы нашего пространства. И эта псевдолиния исчезла и пропала у меня – навсегда.
– У тебя предметы и люди порой ходят вниз головой, а не кажется ли тебе это несколько странным?
– Пусть это будет сказано в виде шутки, но не кажется ли тебе странным, что люди в Америке по отношению к нам – ходят вверх ногами.
– Знаешь, а мысль о перевернутых людях, меня накрыла в 5–6 классе, когда я очень любил разглядывать глобус – сказал Мастер. – И вот тогда задавался вопросом – как это люди на другой стороне земли ходят? Неужто на руках? Но учительница географии быстро поставила меня на место, накрыв мои заблуждения той самой воображаемой линией горизонта.
– Вот-вот, объяснила так, как положено по учебнику. Но мир наш намного сложнее, и порой приходят такие парадоксальные мысли, что никакие учебники и никакие ученые не могут ничего толком объяснить. Дело в том, что люди взяли за основу теории Ньютона, что в природе все находится в движении, что материя обладает весом. А я исхожу из физики древних астрономов. Если хотя бы одну частицу мира вырвать из своего места, то на том месте образуется дыра. Вот и я вместо предмета часто оставляю голое место, и оно у меня изображает антиматерию. Картина мне сама указывает на эти дыры и вместо спиленного, уничтоженного дерева – появляется антидерево в виде пустоты, дыры. Мы его не видим, но оно угадывается. То есть, если, например, вместо солнца я пишу пустое место, то это и есть подобие форм из антиматерии. В картине я соединяю материю и антиматерию одновременно, чтобы показать, что мир именно таков, а не такой, каким мы его видим, или знаем, а вернее – не знаем его совсем.

 

23. долина легенды

Недавний прошедший дождь так и не дал облегчения городу, и к вечеру жара взяла свое. Медленно тянулась теплая и душная ночь, а Бальзак все не спал и никак не находил себе места. По природе своей был он постоянно замкнут и молчалив. И с годами эта молчаливость в нем заметно прогрессировала, отчего все более утончалась энергия его для занятий общеполезным трудом. Но временами его отчего-то переполняло неожиданно жуткое желание высказаться, да только не знал, кому.
Вот и сейчас, в эту душную ночь, у Бальзака молчание готово было выплеснуться, извергнуться, и он с трудом дожидался не только утра, но и, кажется, первого встречного.
Оказывается вчера, на площади, у центрального телеграфа, Бальзак неожиданно столкнулся с Пионером, который в очередной раз пропал из города на целый год, и услышал от него весьма необычную историю. Следовало бы сказать, что этот Пионер – круглолицый, розовощекий брюнет, брызжущий невероятной энергией и оптимизмом, был гениальным фантазером. Всегда веселый и вечно юный, после очередного своего исчезновения, легко врал всем некие невероятные истории. То о своем, каком-то особо-секретном, добровольческом походе в джунгли вьетконга, где он, заслужив героя, воевал с «янки», то о поездке в европу с неким спецзаданием сбора воспоминаний ветеранов эскадрильи «нормандия-неман», то о своих, естественно героических, таежных подвигах на;новостройке «бама». Ни дать, ни взять – просто чистый Мюнхгаузен или Фенимор Купер! Подобных историй он мог запросто напридумывать сколько угодно. И чаще всего жертвы его пионерских баек, все эти бредни воспринимали, все же с улыбкой, ибо нигде не мог он побывать, тем более за границей, будучи рядовым сельским учителем, меняя, разве что, адреса школ.
Но на сей раз Пионер, возможно впервые, был настолько озадачен, и даже не в меру задумчив, что Бальзак внимательно выслушал его очередной рассказ. А вернувшись домой, он долго не мог прийти в себя от истории, рассказанной Пионером, ничем не мог толком заняться, и все слышалась эта жуткая история.
Это было в «долине легенды» – рассказывал Пионер.
Как-то стою в опустевшем классе в ожидании директора. И, чтобы не скучать, подошел к окну и стал тупо, и долго озирать давно опостылевший горизонт. А горизонт, обычно, открывался однообразным тускло-зеленоватым цветом всевозможных зарослей, отчего скука лишь усиливалась, и в такие минуты клял себя за то, что подался в учителя, а не ушел в геологи. Но уже стояла поздняя осень, сорвавшая последние летние платья с полей и деревьев, и вдруг вижу на самом краешке горизонта белую гряду, очень напоминающую стадо овечек. Ну, думаю, вот и подались они на зимние квартиры. Через день-другой я снова к окну, так как стало намного интересней наблюдать горизонт – зашевелилась хоть какая-то жизнь. А там, смотрю, вроде бы то же, а может другое белое стадо – пасется, либо стоит, отдыхает. Продолжаю наблюдать еще несколько дней, но картина не меняется. Белое стадо словно слилось с пространством.
Странно – подумал я – так же не бывает! Тогда что это за явление я вижу уже который день? С этим вопросом подхожу к директору, а он мне и отвечает, что это вовсе не стадо, а груда обычных камней. Сам он туда не ходил, но слышал от сельчан. И что это обычная история, когда на горизонте может проживать что угодно, даже белые камни. Вполне возможно, что кто-то, навезя туда камней, решил себе построить дом – закончил директор. Этим я вроде бы и успокоился. Прошла зима. И вот как-то в начале лета, сидя на теплом пригорке и, уткнувшись взглядом в уходящую даль, я вдруг вспомнил о белом стаде. Сижу я так, отрешенно, покуриваю «шипку», и когда я зачем-то повернул голову, то увидел, что рядом сидит незнакомый мне старик. От такой неожиданности даже немного вздрогнул, и мгновенно подумал – как и откуда он так незаметно тут очутился? Словно джин из бутылки! Да и на джина, честно говоря, очень смахивал. Необычный какой-то, скорее даже странный, особенно его глаза – то ли блаженного, а может и пророка. И я, подумав, что он местный, все знающий житель, ибо посторонних тут, в большом отдалении от главной дороги, не бывает, возьми, да и спроси:
– Извините за нескромный вопрос. Вы случайно не знаете, зачем на горизонте люди складывают камни. Дом что ли решили построить?
Старик улыбнулся, с интересом посмотрел на меня и ответил:
– Это разбитые плиты, чтобы вы знали, память о времени «разброса камней», и для стройки они не годятся.
– Как вас понимать?
– Ну, так и понимайте, молодой человек. Всё по вечной «книге времён» – есть время разбрасывать, и есть время собирать – с той же улыбкой, и с тем же мягким очень необычным взглядом, произнес незнакомец, внимательно глядя на меня.
Ответ его еще больше заинтриговал меня, и я ему сказал:
– Знаете, поначалу мне показалось, что вижу на горизонте стадо белых овечек.
– Да-да, вы правы, молодой человек – не дав мне закончить фразу, ответил старик – Там действительно жертвою пали ни в чем неповинные овечки человеческие.
– Хотите сказать, что там, на горизонте – кладбище? – еще более удивился я словам этого странного старика с глазами пророка или провидца.
А он мне и отвечает:
– Это была одна из испорченных страниц переписчика вечной книги времен…
– Какого переписчика? Каких времен? О чем вы? И о какой испорченной странице вы говорите? – засуетился я в нескольких вопросах – Извините, а сами вы кто и откуда всё это знаете?
– Молодой человек – улыбнулся этот старый мудрец – Я из той самой книги и есть.
И мгновенно исчез, как будто и не был…
Бальзак, вспоминая рассказ Пионера, устав от бессонницы и ходьбы по тусклому пространству комнаты, прилег и под утро как-то легко заснул.

 

24. белое стадо

Автор пришел с работы домой, ополоснулся от жары и усталости, и на кухне принялся заваривать «краснодарский» чай, купленный по случаю. Неожиданно услышал стук в дверь.
– Заходите, не заперто – крикнул он из кухни.
– Привет, я к тебе – входя в захудалую комнатенку, сказал Бальзак, прошел и тяжело сел в одно из полупродавленных кресел.
– Привет-привет, рассказывай, какие вести-новости принес – произнес Автор, выйдя из кухни.
– А все новости в газетах – улыбнулся Бальзак – Но в газетах, к сожалению, в основном, рапорты без новостей и репортажи о рапортах.
Оба улыбнулись, помолчали. Но было видно некое волнение-возбуждение Бальзака, и Автор спросил:
– Ты, я вижу, чтой-то не в себе. Мне привезли вкуснейший рижский бальзам. Может капнем для успокоения бальзамчика?
– Капнуть? Нет уж, уволь. У меня пост.
– Ну, тогда поделись, над чем работаешь, чем занят?
– Да пока что-то исследования не продвигаются. Вот и начал фиксировать-переписывать жизнь в слухах в отсутствие новостей.
– Забавно – улыбнулся Автор – и как понимать твое переписывание?
– Да мы же все в этом мире – переписчики.
– Видимо ты прав. Даже отстраивая, после разрушения, город, мы невольно переписываем его судьбу, а вместе с ним и судьбы людские – сказал Автор – А с чего ты, позволь полюбопытствовать, переписываешь, и с каким это жанром твои переписанные слухи сплетаются?
Бальзак вяло улыбнулся, не ответив, но после паузы, и, как бы уйдя в себя, тихо произнес:
– Знаешь, дорогой Автор, жизнь кажется сложнее всяческих жанров, а в ней сплетается всё... А переписываю я – с самого себя… Скажи, а ты давно видел Пионера?
– А разве ты не знаешь, что наш город удивителен тем, что он словно бермудский треугольник – так же тихо ответил Автор – Люди откуда-то появляются, а потом исчезают на время, будто бы попадая в иное измерение. Затем неожиданно откуда-то вновь возникают и снова могут исчезнуть, и порой – навсегда. Один из этого числа и наш вечно юный Пионер.
– Извини, Автор, мне не до философии – заволновался Бальзак – Тут вот какая история… И она, как ни странно, от фантазёра Пионера.
Бальзак вкратце рассказал о пионеровой школе, о горизонте, загадочном старике и его рассказе. Затем, помолчав, он продолжил:
- Это было в «долине легенды». Спадала июньская ночь 41 года. К вечеру в село «дубравица» ворвалась колонна немецких мотоциклистов. Мгновенно разбуженное село встало под автоматными дулами и на ломаном русском услышало:
– Евреи, коммунисты, комсомольцы – есть?
Кто-то громко им ответил:
– Тут у нас таких нет!
Мотоциклисты спешили, их гнал «план барбаросса», они резко развернулись и умчались в глубь ночи. А за маленьким холмом мирно спала маленькая и уютная «долина легенд», не слыша рокота мотоциклов, так как мотоциклисты промчались мимо и не заглянули за бугор. Немцы неслись в этой разорванной ночи, ничего не зная и не подозревая, что в этой долине жили именно те, кого они так яростно искали и безжалостно уничтожали. И в ту же ночь половина села, выпив для храбрости, вооружившись, кто чем, с топорами и вилами, с одичавшими глазами от великого предвкушения, промаршировала за этот холмик.
И взвился в разорванной ночи долины вой неслыханный, да стон смертный. И убивали всех, от мала до велика, богатых и нищих, больных и здоровых, стариков и детей, женщин-тружениц и дев прелестных. И убиты были практически все, ибо никто не смог супротивиться озверевшим сердцам, испоганенным душам, неожиданности и вероломству. И никто перед занесенным топором не смог преодолеть смертный страх да пещерный испуг. И долго еще летал пух из вспоротых подушек и перин, и, тихо опадая, белым рваным саваном прикрывал поржавевшие раны смертные, лица застывшие и текущую по улочкам невинную людскую кровь. Из всей «долины легенд» в живых осталось несколько молодых человек, которым чудом спастись удалось, убежав от преследующих палачей. Они в ту ночь, преодолев от страха и ужаса десятки километров, пни и коряги, болотца и заросли, по абсолютному бездорожью, одним махом, добежали до нашего города и укрылись у добрых людей.
А была до войны эта «долина легенды» знатным местом торговым да центром знаний. И отделял ее маленький холм от соседнего, обычного села «дубравица», от проживающих в нем жителей мирных и смирных. И было в долине множество мастерских да умелых ремесленников, и стояла большая каменная мельница с искусственной запрудой и водопадом, крутящим ее жернова. И молола эта мельница для всей округи, для соседних сел и деревень, дабы люди могли вместе есть хлеб господний. А на самой вершине холмика, разделявшего соседей, проживала большая школа, в которой учились дети жителей долины и жителей соседнего села, ставших убийцами.

И за годы войны
разобрали соседи долину по камешкам.
Все добро из домов распродали, разграбили,
а что и в хаты свои занесли.
А из камешков этих
оград да заборов себе понастроили.
И от места когда-то жилого
остался лишь мельничный остов,
да памятных плит сотен сколько-то
на далеком отшибе долины,
что затем, по обычаю,
превратили соседи
в обычную груду белых камней…
Вот и всё...

Бальзак замолк. И зазвенела тишина…
Оба сидели подавленные и, казалось, что молекулы их окружающего пространства, словно заново пропитались энергией некогда пролившегося зла.
– Нет слов – с трудом раздвинув тишину, глухо произнес Автор – Мозги мои отказываются это принимать.
Бальзак всё еще молчал, но на его бледном лице снова начала медленно появляться его розовеющая улыбка с неопределенным подтекстом.
– Думаю, что эта история – тихо продолжил Автор – Требует своего летописца. Ты, например, точно не из этих рядов. Да и не твоя тема, не твой стиль.
– Да уж... не мой стиль. К слухам это не отнесешь.
– Постой-постой – отчего-то заволновался Автор – А что за старик прозвучал в твоем пересказе? А не тот ли, что в нашем городе иногда появляется? С глазами пророка. Очень уж знакомый портретик из твоего рассказа.
– Да мало ли на свете шастает таких стариков с глазами разных пророков-провидцев – отмахнулся Бальзак.
– Нет, мой дорогой. Мне кажется, что ты слегка преувеличиваешь, или обобщаешь – ответил Автор, вздохнул, затем резко встал и вышел на пропыленный улицей и временем балкончик – свой наблюдательный пункт, и оттуда крикнул Бальзаку:
– Слышь, писатель слухов, выходи на балкон жизни! И глянь, не тот ли старик провидец из пионерова сказа, что волоком тащит какой-то белый камень вон там, на углу гастронома?
 
25. кайфуцианство

Закадычный друг Романтино бездельник Кайфун в детстве мечтал стать героическим летчиком, или просто – героем. Но путевка в небо у него не состоялась из-за здоровья и внешнего вида. А потому несколько лет, после армейской службы, но только со слов Кайфуна, он с геологами пропутешествовал по нехоженым глубинам тайги, с рыбаками побывал на дальневосточных рыболовецких путинах, и даже прожил какое-то длительное время на крайнем севере у ведунов-оленеводов в яранге главного шамана Бредуна. Это был первый оленевод, встретившийся ему на долгой дороге, ведущей в заполярье. Бредун его ласково встретил, завел в свой шерстяной конусовидный дом, накормил, и по законам племени, спать, как дорогого гостя, уложил со своей женой.
Там, у шамана, он испытал истинный и неповторимый вкус волшебного напитка «айбат» – полный стакан горячей крови, только что забитого оленя, который выдается только самым дорогим гостям. Этот напиток, по словам шамана, на несколько дней превращает тебя в поднебесного героя. И в это же время, по ночам, можешь во сне следить за чужими героическими снами, фиксируя их на наволочках, выделанных из кожи рубашки только что родившегося олененка, специально изготовленными линзами, сделанных из роговицы глаза самки моржа. Эта линза на время сна крепилась тончайшими ремешками ко лбу, и она же выполняла фиксацию снов на наволочку. На каждую ночь приготавливалась новая наволочка и новая линза, так как информация прошлого сна могла наслоиться поверх нового. Напиток «айбат» принимался через каждые три дня. Каждый снимок обязательно должен был быть сопровожден полным описанием пережитого сновидцем ночного события. И чем талантливее сновидец – тем гениальнее были его героические сны и написанные о них повести, зафиксированные по свежим следам. Этот удивительный «айбат» не только сохранял визуальную информацию снов, но также сохранял всё подробное текстовое его содержание в течение 12 часов после просыпания. Волшебная сила «айбата», по утверждению Бредуна, возможна только на территории узкой приморской полосы бескрайнего севера. Покидая эти края, говорил Бредун, ты навсегда лишаешься его свойства воздействия на твои сны. Но, кроме того, становишься евнухом фантазий, словно проходишь обряд обрезания крайней плоти мозга, связанного с талантом и гениальностью. Зная это от Бредуна, наш Кайфунчик, будучи дорогим гостем шамана, все же не придал этому большого значения, ибо горячительные напитки, принимаемые им тогда в немалых дозах, способны туманить голову и не давать серьезно задуматься о последствиях. И всё же за время пребывания у шамана, Кайфун создал около сотни снимков редких по мощи и красоте героических снов и повестей. Но, к его великому горю и сожалению, он забыл взять их с собой. А как они ему пригодились бы! Но они так и остались у шамана, и через неделю после отъезда они, как и предупреждал Бредун, полностью выветрились из его памяти..
С виду очень искренний и отзывчивый, Кайфун легко рассказывал свои байки всегда с такой убедительностью, что вся его маленькая и тощая фигура по-шамански покачивалась в такт его жестикулирующим рукам, которыми он словно самоутверждался перед слушателем. Допытываться доказательств его занимательных невероятных похождений никто не пытался, так как время было особенное, героическое, и никого невозможно было удивить своими поездками куда-нибудь, например, на освоение чего-либо грандиозного
На момент знакомства с Автором, он давно нигде не служил. Выходя из дома, он для веса и пущей важности всегда вешал на тощую шею тяжелый фотоаппарат «киев 6С». Этот аппарат он носил на ремешке в футляре из рогов оленя, подаренном ему Бредуном в знак особой благодарности за снимки героических снов. На задней стенке аппарата было выгравировано «великому брату Кайфуну Южному от великого брата Бредуна Северного».
Кайфуна можно было увидеть где угодно: в парке с кем-либо, кому он продолжал рассказывать о своем героическом бродяжничестве, на центральной площади с приятелями, которым он тоже что-либо рассказывал. С ним легко было договориться о чем угодно и без особых проблем сходить в какой-нибудь ресторанчик и забегаловку, чтобы в более уютной обстановке побеседовать о его недавних годах странствий и познаний.
Человек с легким характером, легкий на подъем, легкий на любое предложение, с ним легко было встретиться и так же легко распрощаться. Легко устраивался на работу и, что самое любопытное, с такой же легкостью и скоропостижностью надолго или навсегда увольнялся.
Страстно любил он погулять вальяжной, почти морской, походочкой на просторах городской площади. Прифрантившись в белую свежую рубашоночку да с галстучком, в кепчоночке да с сигаретой «ява» в зубах, он с завистью смотрел на красивых и свежих девчоночек и еще симпатичных молодящихся фигуристых дамочек. Но они на него не обращали никакого внимания. И, несмотря на это, для него все же было в кайф остановиться и потрепаться с любой симпатичной женщиной, сказать ей пару комплиментов, тайком посматривая вокруг – видят ли проходящие, а еще лучше – знакомые, его – героя успеха. Такими минутами он просто оргазмировал, упивался и вырастал в собственных глазах. Смотрите, я – нормальный мужчина, такой же, как все мужики, как мои друзья, у которых есть и жёны-красавицы, любовницы, и успех. В такие моменты, внутренне собой любуясь, он хоть как-то компенсировал свои неспетые песни любви, мечты о героических полетах в небо, и грезы о литературной славе. И порой эта творческая неспетость и желание выдать в свет книгу «зияющая пустота» о героико-сомнамбулическом бытии приводила его в уныние, потому что фантазмы ума не давали ему благополучных снов.
 
 
26. курочка

Кайфунчик, очень расстраивался, когда жена Арлисса и закадычный друг Романтино не давали ему покоя, и всё призывали к необходимости взойти на олимп слова и славы. Он прекрасно знал, что жизнь интересна не только высокими темпами новостроек и перевыполнениями коммунистических планов заводами, комбинатами, фабриками, колхозами и совхозами по выдаче населению ширпотреба и продуктов питания. Он понимал, что параллельно этой, необходимой людям утилитарной жизни, текла не менее интересная – жизнь духовная.
Однажды, в серо-дождливый понедельник, когда число не совпадают с внутренним отсчетом времени, наскоро прогуляв свою вечно воющую собаку, проводив жену на работу и вкусив с утра крепкого кофе, он достал свою, надежно спрятанную от жены тоненькую задрипанную папку с пожелтевшими от ожидания листами бумаги. И наконец-то решил написать пусто не гениальную, но весьма современную житийную сказку. Он давно мечтал хоть чем-то заполнить пустые страницы задуманного романа века «зияющая пустота». И задумался:
«Пусть друг Романтино сам пишет романы по своей концепции «Бунин по форме – Шолохов по содержанию». Тоже мне благодетель, дарит мне идею как писать – хитро, усмехнулся себе под нос – Мы сами с усами. Мы будем писать по другой концепции».
И тут у него, может быть, впервые в жизни, блеснула единственная гениальная мысль: «Писать будем по моей схеме «гомеровское по форме и пилатовское по содержанию!».
Но идеи в голове Кайфунчика не сверкали. Он пил кофе, курил, и он долго ломал себе голову - о чем бы ему, этому миру, поведать. И вспомнилась забавная история влюбленности его школьного приятеля, что в браке так и не познал настоящей любви. И решил он написать житийный сказ об измене, как вечной спутнице несостоявшейся любви. И споро заскрипело перо, как некогда в гостях у шамана:
«Подцепил немолодой весьма любвеобильный Петушок совсем молоденькую миловидную Курочку, сочную и плотненькую, пахнущую еще не снесенными яйцами, маленького росточка, с черненькими глазками-маслинками. Была она студенткой и снимала квартиру. Петушок долго покорял ее цветами и конфетами, посиделками в кафе, посещениями кинофильмов, ну и, конечно же, долгими рассказами о своей невероятной, нелегкой и героической судьбе. И как-то сумел ее уболтать. И город заговорил. Зачем она ему была нужна – вопросов ни у кого, даже у части женского населения, не вызывало, понимали, что дело в обыкновенных страстных любовнических отношениях, не более того. А вот зачем ей он был нужен – вопрос, конечно же, не простой. Но история оказалось весьма обыденной. Сельская Курочка хотела жить в городе. И говорила себе самой, временами Петушку отдаваясь: «Да, не молод, да, не красив, да, не знаменитый, но зато квартира в городе!».
Как-то Петушок побывал с ней в гостях у нескольких своих друзей, чем-то уже заметных в городе. И вероятнее всего, именно в те вечера, Курочка про себя подумала: «О, меня уже представляет своим друзьям! Надо действовать!».
И вот как-то вечером, как в известных анекдотах, неожиданно приезжает из командировки, уставшая и взъерошенная, и лишенная гребешка немолодая Курица – жена Петушка. И видит она, что сидит юная Курочка на самом лучшем, не продавленном месте, в трусиках и бюстике, так, что впору в коечку. Петушок жене объясняет, что хозяйка выгнала Курочку из квартиры и ей негде ночевать.
– Да-да, конечно – пробормотала растерявшаяся Курица, и ушла спать на кухню.
Петушок, пошептавшись с Курочкой, приходит на кухню.
– Понимаешь – говорит он Курице – Курочка стесняется остаться при тебе. Стеснительна. Не хочет чтобы ты слышала скрип дивана.
– Да-да, понимаю. Сейчас уйду – ответила очень серьезная и пришлепнутая на всю голову Курица. Вышла в прихожую и стала одеваться.
Но тут Петушок ей и говорит:
– Понимаешь, Курочке нужны деньги. Хозяйка не отдаёт ей вещи.
– Да, сейчас – пролепетала Курица, окончательно прибитая новостью, вернулась в комнату, дала денежку и ушла жить к своей тётке.
Прошло пару месяцев. Весь город, узнав об измене Петушка, и сложном проживании немолодой Курицы вне своего дома, стал на ее защиту. Вскоре Курочка, устав от многочисленных сплетен и осуждений, поняв, что с квартирой у нее ничего не выйдет, была вынуждена слететь с уютной жёрдочки Петушка. Петушок загрустил и с горя запил. Перестал гулять и окончательно сдружился со своим продавленным местом, всё глубже погружаясь в несбыточные мечты и грезы. Немолодая Курица очень любила Петушка. Всё ему простила и больше не требовала от него денег, успехов и устройства на работу. Мораль сей «сказки» замечательно стыкуется с вечно мудрой народной песней:

Девушки, миледи и мадам!
Не верьте вы женатым петухам!
И не ходите с ними вы за реку.
А не то споете кукареку!».

27. проходяга

Под раскидистым старым дубом во дворе института у фонтана сидел Автор в ожидании не интересного для него заседания кафедры. Среди снующих студентов, преподавателей и сотрудников он заметил недавно появившийся в городе мотогона Проходягу, беседующего с некой симпатюлькой.  Автору был любопытен сей персонаж с удлиненным конусообразным лицом, на котором свисал тонкий длинный, приплюснутый нос с горбинкой, определенного горного происхождения. Его, хищноватые небольшие и маловыразительные, неприятно колющие, глаза всегда быстро схватывали ему необходимое, а показная независимость и завышенная самооценка были смешны и никак не совпадали с его подлинной сутью. Говорил редко, в основном отвечал на вопросы, с ощутимым гортанным специфическим акцентом и малоприятным фальцетом. В любую погоду ходил в слегка поношенном темном костюме и начищенных черных туфлях, что, по его мнению, должно было создавать у окружающих тип успешного и даже интеллигентного человека. И казалось, что обожал всех женщин на свете, но особо ухаживал за девами, как говорил он как автолюбитель  «с крупными буферами и большим задним мостом».
И уже не столь важно, откуда и как он возник в наших краях. Возможно, снежные лавины гор кавказских да и нашумевший всесоюзный мотокросс «приз первого космонавта» пригнали мотогона Проходягу в наш городок, чтобы жить и устроиться в качестве непонятно кого. Его маловразумительные россказни об огромном желании организовать мотосекцию и поднять институтские мотогоны на высокий международный уровень остались бреднями.
Но вскоре узналось, что сей хитрец, будучи малообразованным и невежественным, непонятным образом оказался студентом заочного отделения. Ну, и что тут такого, подумают многие, таких, как он, попадавших на заочные отделения – сотни. Но забавнее всего оказалось то, что этот бравый Проходяга каким-то чудом стал помощником проректора по учебной части, весьма щепетильного, достаточно жесткого и осторожного, товарища Клевако. Глядя на него, Автор всегда вспоминал лермонтовскую песенку «белеет парус одинокий», так и хотелось в лоб спросить его: «Что ищешь ты в краю далеком?».
Как личность он ничем собой не представлял. Разве что был в нем одна черта – он не умел смеяться, а это вызывало подозрение в его неискренности и скрытности. Но более всего удивило и озадачило Автора, что он оказался в компании с его давними добрыми приятелями Романтино и Кайфуном:
«Что общего у них могло обнаружиться. И где и на чем пути у них пересеклись? – подумал Автор, уходя на заседание.
 
 
28. странная фамилия

После скучного заседания кафедры факультета «мало кому нужных профессий», Автор, пройдя институтский двор, пересёк улицу «пушкинскую» и зашел перекусить в кафе студенческого общежития. За кофепитием ему вспомнился необычный старик-провидец. И почему-то ему казалось, что он будто бы некая энергия, одетая в человеческое тело. После кафе ноги сами повели АО «пионерской», где уже стояли в безутешной грусти опустевшие  особнячки. Автор напрвлялся в любимый скверик развеяться и отдохнуть. Там к своему удивлению, он увидел старика-провидца, одиноко сидевшего на лавочке. И Автор решил спросить у него о Переписчике, потому что, скорее всего, этот провидец точно что-нибудь да знает. Старик, увидев Автора, громко окликнул:
– Молодой человек! Вы, кажется, меня искали, не так ли? И вам очень хочется меня кое о чем спросить, если я не ошибаюсь.
Автор остановился в полном шоке от угадывания его мыслей.
– Присаживайтесь, молодой человек, в ногах вы сами знаете, чего не хватает.
Автор молча присел рядом, так и не зная, как спросить. И тут его выручил старик:
– Я знаю, что вы ищете Переписчика, не так ли? Хотите знать – кто он и откуда. Так вот, что я вам скажу: его сейчас нет в городе, но он скоро будет и зайдет к вам на работу.
– Откуда вы это знаете – еще более удивился Автор.
– Молодой человек! Это говорит моя древняя интуиция. Но давайте познакомимся. Так вот я вам скажу, что мало кто знает, а, возможно, никто, но моя фамилия Справка.
- Однако странная у вас фамилия – подивился Автор.
- Это для вас странная. Так знайте, что подобных фамилий, возникших в 16-18 веках, и записанных по определенным профессиям и роду деятельности, а порой, и по нарицательным прозвищам, было предостаточно. Но были среди них и фамилии-клички, я вам скажу, весьма унизительного звучания. Скажу вам, дорогой исследователь, что я знаю нашу настоящую древнюю фамилию, но мой отец в годы революции был вынужден сменить ее на фамилию своей профессии – служащегов кремлёвском отделе справок. Он, как очередной наследник жреческого рода мудрецов, практически знал всё, о чем бы его ни спросили. И когда кому-то надо было что-либо срочно узнать, кивали на отца, мол, ты обратись к товарищу справке, он-де все знает. Так и повелось – товарищ Справка. В те переворотные годы модно было менять всё, вплоть до истории своей судьбы. Многие, скрывая свое прошлое, как бы начинали жить с «чистого листа», в новой стране большевиков.
Справка помолчал и продолжил:
– Еще от своего деда я услышал, что на мне род прекратит свое существование. И когда у меня так и не появились дети – только тогда дошло до меня его прорицание.
Старик Справка замолк, внимательно и странно взирал на Автора, словно и не видя его. Его затуманенный взгляд как бы углублялся куда-то сквозь толщу наслоившихся времен. И было ощущение, что этот взгляд словно уводил за собой собеседника к тайнам вселенной.
– Скажите, а почему в городе вас называют и провидцем, и пророком, и даже фараоном. Да и глаза у вас какие-то очень необычные.
– Провидцем меня называли с детства, потому что видел все иначе, чем прочие. Вероятно, от рождения была мне дана некая сила видеть от одного края земли до другого, как на самом деле было предназначено человеку в первый день творения, когда на небе еще не было звезд. Но потом, когда человек извратил свою сущность, Господь спрятал этот первоначальный свет в свою тайную сокровищницу и уделял оттуда толику света своим избранным, чтобы он освещал им путь. Но темные силы так нападали на меня, ребенка, и я переносил порой такие нестерпимые боли, что взмолился об отнятии этого света, дабы мог видеть, как все – на обычное человеческое расстояние. И вот, когда мне стукнуло двенадцать, я больше не смог выносить своего ясновидения и завязал себе глаза платком и открывал их только для молитв и учения. Лет через семь мои глаза от постоянной темноты сильно ослабели, и я стал близоруким. И теперь я вижу скорее душой, чем глазами.
Он замолчал и с улыбкой смотрел на своего собеседника. Мимо них проходили люди, спешащие и гуляющие, и многие невольно обращали внимание на контраст – убеленного сединами старца и молодого Автора с черной бородой.
– Я знаю, что вы спешите – заговорил Справка – Так вот, я вам предлагаю как-нибудь зайти ко мне в гости. Я знаю, что у вас есть еще немало вопросов. Вот и поговорим, да и меня, одинокого, порадуете своим визитом.
 

29. дом с зеркалами

Старик Справка, как заметил Автор, идя к нему, оказалось жил в самом центре города, в двухэтажном доме во дворе старинного квартальчика, расположенного за спиной кинотеатра «имени героя комдива». Этот старинный двухэтажный дом, исполненный в армянском стиле с использованием вулканического туфа, был практически невидимый ни с одной обзорной точки, потому что располагался между кинотеатром и зданием великолепного банка, выстроенного в мавританском стиле. В прошлые времена этот квартал назывался армянским подворьем.
Входные двери этого дома оказались распахнуты настежь. Автор зашел в общий коридорчик и долго не мог найти номер его квартиры, так как из четырех, и то каких-то разномастных, дверей, только одна была пронумерована. Он поочередно постучал в три двери, но никто не ответил.
«Сегодня суббота, вроде бы не рабочий день, но почему-то никто не открывает двери, и что бы это могло значить» – подумал Автор.
Неожиданно, прямо перед носом Автора, со скрипом распахнулась дверь, и на пороге оказался Справка.
– Здравствуйте, Автор, очень рад вашему визиту! А в соседних квартирах никто уже не проживает, так же, как и во всем доме.
– Отчего же?
– Все жильцы уже уехали в места обетованные. Будьте мне любезны, и прошу вас пройти в мои апартаменты.
Слово апартаменты он произнес с ударением на третьем слоге – заметил Автор, заходя в крошечную комнатушку с двумя неординарными окнами – одно овальное, словно корабельный иллюминатор, а другое узенькое, напоминающее бойницу для стрельбы лучников – крепостное узкое вертикально оконце.
– И, знаете, никого не подселяют – продолжал старик – Говорят, что весь квартал идет под снос.
– Как? Эти замечательные дома? И старинный кинотеатр? И театр тоже? То есть, снесут весь центр? – забеспокоился Автор – И откуда вам это известно?
– Все это давно известно – с легкой грустью ответил старик – И мы ничего не можем изменить. Все детерминировано и все предопределено. Все это сказано и в священной «книге судеб», и в вечной «книге перемен». Мы снова стоим, молодой человек, на пороге испытаний, и только начинаем перелистывать очередную ее страницу исхода. Но вы не огорчайтесь, и чувствуйте себя как в своем доме.
- Где-то я уже слышал о вечной «книге перемен» – подумал Автор – Ах, да! Это в рассказе Бальзака о «долине легенды», где Пионеру встретился подобный старик, и с таким же уникальным взглядом. И фраза – один в один! Как все странно и загадочно. Неужто этот Справка встречался с Пионером? Просто невероятно!
Посреди комнаты, вместо обычного, стоял роскошный ломберный столик в раскрытом виде, с двумя великолепными гнутыми венскими стульями. Столик украшали две старинные фарфоровые вазы с пастельной средневековой немецкой росписью, наполненные крупным золотистым виноградом двух сортов, удивительной красоты серебряный подсвечник с двумя горящими свечами. В одном из углов стоял старинный узкий платяной шкаф, а рядом с ним диванчик времен Людовика 16.
Справка заметил как Автор засмотрелся на диван и объяснил:
- Сие роскошное ложе мне привезли в подарок пытливые крымские исследователи в знак благодарности за истинную историю происхождения Каффы.
- А мне Гомер рассказывал о Каффе.
- Заметьте, друг мой. Гомер поэт, а не исследователь.
Овальное окно комнаты Автора просто умилило:
«Вероятно, глядя в него в бессонные ночи, можно представить себя летящем  в космическом пространстве – подумал он – А может это окно и есть некий портал туда, и можно летать в совершенно безумно-бессмысленном направлении? И вполне возможно допустить, что этот, неизвестно откуда появившийся загадочный провидец-ясновидец, как-то связан с этим окном, похожим на портал. Но только как?».
- Скажите, друг мой дешифровщик – прервал старик мысли Автора – Не мешают ли глазам вашим эти свечи?
- Совсем нет. Они создают уют, и даже напоминают о древних традициях веры в могущество Создателя.
Все стены жилого пространства занимали сплошные стеллажи с огромными и толстенными фолиантами. Такого раритетного великолепия Автор еще никогда не наблюдал, даже в спецотделе раритетов Аркадьевой институтской библиотеки. Глаза его разбежались так, что ему захотелось, тут же, немедленно, раскрыть первый же фолиант и погрузиться в его знания.
– Вот это дааа! – с тихим восторгом только и смог выдохнуть Автор.
Справка молча стоял в сторонке и со снисходительной, понимающей улыбкой наблюдал за произведенным эффектом:
– То, что вы видите – сплошные древности. И всё – на латыни, иврите, арабском и древнегреческом. Но давайте, все же, присядем, вкусим сочных и мудрых ягод, помогающих принимать мир во всех его ипостасях, и продолжим нашу беседу. Насколько я знаю, ваш первый вопрос ко мне – это что такое или кто такой Переписчик, не так ли?
– Вы снова угадали – удивленно пролепетал Автор.
– Молодой человек – возразил провидец – Я не занимаюсь отгадываниями, это ремесло эстрадной эзотерики. Мой удел – подсказывать.
– Извините меня. Я просто поражен вашим ясновидением.
– Так вот – продолжил Справка, не обратив внимания на извинение – Справка даст вам нужную справку.
И улыбнулся своему любимому каламбуру и продолжил:
- Начну издалека. Первые переписчики были в Месопотамии и древнем Египте, но их имена исчезли в веках. А вот первым установленным переписчиком был Моисей, записавший заповеди на каменных скрижалях. Не буду вас утомлять перечнем его продолжателей, и скажу проще и доступней - хотите ли вы, не хотите, но в каждом из нас, невзирая на профессии, тоже живет переписчик.
– Это как? – удивился Автор.
– Так вот, послушайте, уважаемый. Любое дело, исполненное в этом мире, уже является актом записи, своего рода происходит как бы переписывание прошлого знания и умения, не умаляя заслуг прежних первопроходцев. Переписчики, в своей первозданной ипостаси, переписывают тексты из книг. Кто – переписывает древние рукописи и манускрипты, а кто – святые книги. Как вам известно, существуют ещё переписчики нотных страниц, всяческих протоколов и нотариальных актов имуществ и накопленных богатств. Есть переписчики народонаселения и душ, вовлеченных во всяческие социальные структуры. А есть просто разнообразные конторские виды этой профессии, например писцы, делопроизводители, работники кадров и так далее. Такие переписчики занимаются переносом некой информации из одних плоскостей суетных бумажных просторов на другие, совершенно непорочные. Писатели-романисты, думая, что они пишут нечто новое, даже не подозревают, что они переписчики давно известных сюжетов. Есть зловредные собиратели сплетен и слухов, переписывая их в клеветоны. Есть и такие, кто переписывает друг у друга, либо друг другу отписывают, переписывая, всевозможные тексты, начиная от кулинарных рецептов и до всяческой чепухи. И среди этого многообразия профессии умения переписывать, есть те, кто переписывает книгу познания памяти души на чистые листы книги бытия.
– Такого объяснения я, наверное, никогда бы не нашел ни в каком справочнике. А кто же тогда наш Переписчик?
– Ну, об этом вы скоро у него сами и узнаете – улыбнулся провидец.
– Извините, а можно ваше окошко посмотреть? Очень оно странной формы.
– Прошу вас, не стесняйтесь.
Автор подошел к окну-бойнице. Он знал, что этот дом находится в глубине двора, скрытый от улиц другими строениями, но то, что он увидел, в него заглянув, очень его удивило. Он увидел все, что происходило на улице «ленинградской». Как к зданию милиции подъехал серый «воронок», а мимо «поликлиники» по узкому тротуару проходят люди.
– Ничего не понимаю! – воскликнул Автор – Этого не может быть! Грандиозно! В вашем окне вашего дома, стоящего в глубине квартала, видно то, что находится на улице!
Возле Автора уже стоял старик, озорно улыбаясь:
– То, что вы видите – это передача изображения тщательно замаскированной системой зеркал.
– Но, к вам идя по двору, я не заметил ни одного зеркала!
– Так и зеркала тоже искусно скрыты от постороннего глаза, да будет вам известно, мой внимательный друг!
Автор присмотрелся к старику, и ему вдруг показалось, что он чем-то очень напоминает джина. Но поборов в себе это сравнение, осторожно спросил:
– Интересно, сколько же тайн скрыто в нашем городе?
– Тайны города созданы человеком, а потому при определенных знаниях разгадываемы. А вот тайна человека  есть величайшая тайна для него самого.

30. так говорил Автору городской провидец:

«Для того чтобы понять творческий процесс познания книги памяти и «книги времён», надо уяснить для себя, и согласиться, что время само пишет ход всей истории. А история человеческая пишется ходом времени, вне зависимости от участия либо не участия сочинителей и переписчиков.
Но некоторые из них записывают или списывают, переписывая себе события, считая себя творцами. И каждый из них трактует события на свой лад и разумение, в зависимости от уровня интеллекта, привязанностей и восприятия. Все, что людьми творится и делается – остается в памяти вселенной. Память вселенной состоит из трех библиотек, имеющих названия – «прошлое», «настоящее» и «будущее». Библиотека прошлого окаменевает и очень многим в ней кажется все очень понятным и скучным. В нее почти не заглядывают, и вместе с тем, глубоко ошибаются, потому что знания прошлого – всегда актуальны.
Библиотека будущего – это место, куда устремляются мысли и болтовня сегодняшних «трибунов», трубящих о счастье.
Библиотека настоящего увлекательна и всеми любима. Но у нее есть одна особенность – в ней таится маленькая незаметная опасность – настоящее, в которое веруют люди. Но оно постоянно скользит, ускользая и не останавливаясь, перетекает из будущего в прошлое. То, что кажется настоящим, уже через секунду становится прошлым, превращается в историю, и ложится на полки библиотеки прошлого.
Все, что будет людьми делаться – известно немногим, и находится в одной из библиотек. И то, что будет сделано человеком, жаждущим дел – дается ему оттуда, в виде знания, из памяти вселенной, из одной из бесчисленных библиотечных полок.
И приходят к человеку знания днем в озареньях, или во снах, пока еще им неразгаданных. И ложатся эти знания-сны тончайшими слоями на невидимые стенки души, что впоследствии человеком переписываются на поверхность бумаги. Иные думают, что занимаются сочинительством, то есть считают, что они сами пишут и являются творцами чего-то нового и оригинального. Увы, так уверяются, живя в невежестве и самообмане, глупцы и гордецы».
 

31. гомер

Автор, после встречи со стариком-провидцем, столкнулся у врат институтских с Гомером, и пошли они, беседуя о жизни и поэзии. Автор рискнул прочесть свой стих Гомеру. И слетели горькие слова в поднебесье, уносясь в бесконечное прошлое:

зачитываться мастером, опорожняться бытом
и заполняться полной тишиной
судьбу решая, сразу б в иудею
уговорить пилата от удела
и говорить беззвучным языком
и лепетать от счастья
и любить...

Мда… Весьма необычные у вас стихи – задумчиво отозвался Гомер, поэзии знаток и парадоксов – Знаете, Автор, мне кажется, что вряд ли вам удастся когда-нибудь их опубликовать. И вообще не знал, что вы способны писать. Каким-то верлибром у вас получается. Мда…
И вдруг Гомер, с легкой хитринкой совершенно неожиданно произнес:
– А хотите послушать, какие сейчас иногда публикуются? – Гомер улыбнулся, искоса поглядывая на Автора – Вот, послушайте:

У солдата в штанах есть заветное место
В этом месте лежит - что дороже всего.
Это место - карман, а в нем фото невесты,
что в далеком краю ожидает его…

С легкой саркастической улыбкой, громогласно, декламировал Гомер чьи-то нелепые и забавные строчки, медленно идя и высоко подымая ноги из-за недостатка зрения, словно проверяя почву на прочность, а оттого получалось у него подобие строевого шага.
– Каково!? – очки Гомера из-за резкого движения головы стремительно взлетели над переносицей, да так, что ему пришлось их подхватить – Вот так-то, молодой человек! Да-а-а-а-а! Приблизительно так пишут сегодняшние поэты. И заметьте, что это все же не только совершенно бездарные стихи, но, как ни странно, наполнены даже какой-то двусмыслицей!
Весьма странный этот человек Гомер – думал Автор, поглядывая на своего старшего приятеля, «вышагивая» рядом с ним его забавные коллекционные декламации. И он, этот собеседник, невысокого роста, плотного телосложения, почти слепой, в очках с толстенными линзами,  голосом, несколько грассирующим и скрипучим, с чертами лица, особенно в профиль, явно напоминающими портрет Грибоедова, все продолжал декламировать нелепые стихи. Так шли они по тихой тенистой «пионерской» улице, мимо особняков с палисадниками. Где полуоткрытые и занавешенные марлей от мух двери, ничего не боясь, открывались прямо с тротуара. Где ветви старых клёнов и акаций склонялись почти до земли, образуя тем самым подобие зеленого тоннеля, уводящего в неведомые дали…
Автор, слушая декламации, негромко смеялся, но чаще лишь улыбался. Но вот он спросил Гомера:
– Скажите, вы уже столько лет живете в этом нашем маленьком заштатном городке, и как он вам? Не тошнит ли вас от него? Не скучаете ли?
– Ну что вам сказать – ответил Гомер, помедлив – Мне не с чем сравнивать ваш город детства после моего бытия в двух российских столицах. Естественно – дыра, но, как ни странно, я к нему почему-то привык. Удивительно, но это так... Что-то в нем есть. Мдаа… Вроде бы в нём заложена некая притягательная сила… Мдаа… Знаете, молодой человек, мой род, по преданию, происходит из этих мест, хотя я родился Крыму, в городе Богом данным, затем судьба забросила учиться в столичный главный университет. Потом была работа на кафедре этого университета, затем защита диссертации по неологизмам маяка революции, но, из-за отца, было рекомендовано уволиться, и мне пришлось уехать в северную столицу, где и встретил свою любовь. Знаете ли – этапы большого пути!
Гомер замолк, все так же медленно вышагивая своим странным строевым шагом. Остановился, глядя себе под ноги. Потом снова зашагал и продолжил:
– Она только что закончила аспирантуру, и мы подали свои конкурсные заявки на работу во все вузы… Мдаа… Очень хотелось, знаете ли, на юга… И только этот ваш западный город откликнулся на наши предложения. Вот так-то, молодой человек… Мдаа… А вы когда-нибудь бывали в Крыму? – неожиданно спросил Гомер.
– Как-то еще не доводилось.
– Напрасно-напрасно… Посетить, например, Ялту, Евпаторию… Да! Мне вот, в разговоре с вами, что-то припомнился городок Богом данный.
Мой маленький городок детства. Маленький, знаете ли, нашего меньше в два раза, как это ни странно... Но значительнее его старше… Значительнее, этак, раз в 25… Трудно даже себе представить, какая это древность. Это же, знаете ли – знаменитая в прошлом Каффа. Порт меж востоком и западом… Мдаа… Кстати, а вот что писал Чехов об этом божественном городке: «Море чудесное, синее и нежное, как волосы невинной девушки. На берегу его можно жить тысячу лет и не соскучиться. Купанье до того хорошо, что я, окунувшись, стал смеяться без всякой причины…».
Читал Гомер – просто блестяще! С великолепной интонацией, паузами и точными ударными акцентами. Да и лекции у него слушать было сплошным удовольствием.
– Скучаете?
– Да особенно нет. Но иногда всплывает… маленькая площадь с названьем «белая акация», уютный «морсад», «адмиральский бульвар»… А знаете – там жил Грин и Айвазовский! А самое интересное, что когда я родился, и кто бы мог подумать – в городе проживал Мандельштам! Вы себе это представляете? Мдаа…
Это знаменитое гомеровское «мда»! Оно имело множество оттенков, а спектр растягивался как от утверждений и до заполнений пауз, так и от иронии, и до полного сарказма. Иных оно настораживало, других забавляло, а многих просто пугало. В институте даже бытовал о нём забавный стишок о том, как очкастый маленький мужчина умеет резать без ножа.
А Гомер все шагал и рассказывал, но уже не так громко, о том, как жаль, что его любовь недавно и нежданно погибла, об одиночестве труднооборимом, и в его голосе чувствовалась та несказанная и ничем неизмеримая тоска. Автору было несколько неловко слышать неожиданные для него откровения, и он не знал, как на них реагировать. И все же нашелся, и тихо спросил:
– Бываете ли в городе данным Богом?
– Там был когда-то мой дом… Мдаа… – так же тихо и грустно ответил Гомер.
Автор неожиданно увидел, что они, оказывается, так увлеклись, что даже не заметили своего движения в обратном направлении от центра. Он улыбнулся этому факту и спросил:
– Вы как-то обмолвились, что вам пришлось покинуть университет.
Гомер долго ничего не отвечал. Но вот он остановился, и произнес:
– Судьба, молодой человек, такова, что никогда не знаешь, где окажешься завтра – и вдруг по-мальчишески озорно – Кстати, меня приглашали послушать новые стихи, так сказать, наших именитых поэтов-сограждан. Не послушать ли нам сии произведения вместе? Это совсем рядом, на центральной эстраде, в новом парке. Причем, настоятельно приглашали.
 
32. парнас

Эстрада была недалеко. Подходя к ней, услышал он звонкие задорные голоса. В воздухе летали рифмы, обрушиваясь на головы прохожих, мимолетно застревая в их ушах, и вынуждая специально собравшихся слушателей приветствовать жидкими аплодисментами. Автор про себя заметил, что горожане даже в городских условиях что-то разводят, например, домашних животных, а городская интеллектуальная жизнь – зачем-то разводит поэтов. Ну а поэты, как исстари водится, частенько разводились между собой.
С эстрады из динамиков уже несся и разрывал воздушное пространство голос Шарфина – одного из главных городских мэтров поэтических вершин:
…Вас, мальчики, танцующие джаз,
ждет яблони сажать далекий Марс!
«Как проникновенны и свежи, да еще и как злободневны вирши нашего кита поэзии Шарфина. Видно содрал строчки из журнала «крокодил»: «сегодня ты танцуешь джаз, а завтра родину продашь» – пронеслось в голове Автора – Но зато какая поза, какие жесты! Так и косит под маяка революции».
– А знаете ли вы, как он пишет стихи? – спросил Гомер – Не знаете? Садится в кресло перед программой «время» и строчит, рифмуя новости.
– Раньше за джаз был лесоповал, а сейчас – всего лишь на Марс.
Гомер в ответ одобрительно тихо рассмеялся, в конце добавив вслух свое непременное «мда». За Шарфиным на эстраде появляется его «ученик» по освоению поэтических вершин – растолстевшее чудо бокса и стихов, прославленный в прошлом моряк Лепетухин, в черном костюме и огромных на пол лица, черных больших очках, скрывающих тик левого глаза от мощного когда-то удара справа. И устремленным напором своей торопливой и почти невнятной речи, вещает в рифму:
…И солнце восходящее дробится в росе на белоснежных лепестках,
растут цветы и распевают птицы, о город мой, прославленный в веках!
«Как сладко пишет моряк!» – подумал Автор.
А вот и тихий, скромный с виду, Мильцанер, в недалеком прошлом в органах отслуживший, а теперь – главный цензор городского «парнаса» и редактор газетных поэтических страничек. Его обычный любимый ежедневный наряд –пиджак и милицейские галифе с лампасами да мягкие «храмовые» сапоги в гармошку. Но на сей раз он в костюме с боевыми орденами. И его негромкий голос зазвучал в концовке металлическим крещендо:
…Вот проходит стройными рядами наша боевая молодёжь.
Вот студент, учитель с сединами, счастливы! Счастливей не найдёшь!
И завершил программу своими творениями мэтр поэтической конюшни, весь в медалях и планках, завторгбазой болезный и стареющий Маршак, горлом выдыхая строчки из своего незабвенно-бесконечного и многократно пережеванного цикла «опыленная земля».
Постой, подумай, погоди! Еще война не все сказала!
На землю нашу погляди…
Парили эти строчки над умами горожан, заставляя «стоять и думать, и годеть».
Автор внутренне просто надрывался от смеха от маршаковского годения.
«И что же вынуждает их писать стихи – думал он – Зачем им нужно постоянно напрягать свои мозги, чтобы на свет повылезали некие поэзоподобия? И вообще, зачем им это надо, когда у каждого есть своя замечательная профессия! Маршак – богатейшей торгбазой ворочает, Лепетухин – главный тренер по боксу, в бессменном почете. И все они регулярно висят на главной городской «тоске почета», но и смотреть на эти, словно навечно пригвожденные, лица, обуревала жуткая тоска. Все есть – чего же еще надо?».
Гомер, словно услышал автора, с легким наклоном головы и все с той же неуловимой саркастической улыбкой и дозой иронии, грассируя, тихо произнес:
– Тщеславие, мой друг, тщеславие, и вместе с ним, знаете ли, публичность знаменитости – вот что некоторым не дает спать и гонит их в издательства, на площади и трибуны...
Автор улыбнулся этой мысли и неожиданно заметил в толпе Следопыта и, обращаясь к Гомеру:
– Вы меня извините, если я вас покину? Мне надо срочно встретиться с другом, которого давно не видал!
– Естественно, естественно! С другом – это святое! Не беспокойтесь, меня тут встретят и проводят. И до приятных встреч!


 
33. следопыт

Стой, стой, погоди! – крикнул Автор в спину удаляющемуся Следопыту.
Следопыт, узнав голос друга детства, обернулся, улыбнулся и остановился со словами:
– Как я рад встрече! А на ловца и зверь бежит!
– Это как понимать? – спросил Автор.
– Пойдем отсюда, все расскажу.
И двинулись они, пройдя мимо монумента вождю, и спустились по ступеням парка к ближайшей лавочке. И только присели, как Следопыт тихо и загадочно:
– Есть дело.
– Какое?
– Готов ли ты влезть в окно белокаменного собора и посмотреть, что завозили туда недремлющие власти несколькими грузовиками? Есть сведения, что свозили никому не нужный, якобы, церковный хлам, собранный со всех закрытых церквей и монастырей. Там могут быть и древние книги, и ревизские сказки! Поговаривают, что приготовлено для тайного уничтожения.
– Откуда знаешь?
– Отец же мой сотрудник кафедры истории и политэкономии. Вызвали их и выдали им вот такую информацию, да чтобы они – никому ни слова. Ну, так как?
– Идем, но только...
– Но только – перехватил Следопыт – Никто ничего знать не будет. Все мной проверено, исследовано. Пойдем поздно ночью. Одно окно собора с тыльной глухой стороны, оказалось, до упора не запертым, сам проверял. Веревки с крючками у меня есть, фонарики тоже, есть и два больших рюкзака.
– Во сколько собираемся?
– Будь дома, я приду после двух ночи.
Следопыт встал, протянул руку для пожатия – Готовься! И, смотри, не усни. А мне сейчас надо еще кое-куда сходить и собрать снаряжение. Пока!
Следопыт почти сразу же растворился среди гуляющих горожан на аллейках этого небольшого молодого парка, разбитого в честь какой-то революционной даты, на спуске улицы «имени вождя», у самого дома советов. Парк был ничем не примечателен. Единственное относительно уютное местечко кафе-стекляшка, что сразу было облюбовано любителями «абсентов», располагалось в самом его углу, среди нескольких тополей, у стен старинного механического завода коммунального оборудования. Это кафе прозывалось в народе, никак не иначе, как «три тополя», но без плющихи.
Автор, желая попить холодного лимонада, недолго думая, пошел к этим тополям. Отворил он двери «трёх тополей». Дым стоял столбом, а за этим столбом он увидел хорошо подвыпившего Кайфуна, сидящего за столиком с каким-то человеком в лётной форме и что-то яростно ему доказывал. От большого количества абсента веснушки его почти почернели, подкисшая нижняя губа с вечно приклеенным жеваным окурком, слегка подвисла и вздрагивала от яростного спора. Кайфун заметил Автора и сквозь стену табачного тумана махнул ему рукой, указывая на свободное место.
– Знакомься, это Летун! Нет, ты послушай, что он рассказывает! Просто врет напропалую! – кипятился Кайфун, здороваясь, и никак не унимаясь от фантастического рассказа или вранья Летуна.
Автор сел и прислушался к рассказу. Летун рассказывал про какого-то лётного инженера, совершившего незаконный полет над городом. Кайфун с ним ожесточенно спорил по якобы вымышленному факту.
– Ладно вам, уймитесь – перебил Автор собеседников – У вас тут интересно, шумно, дымно, сыто-пьяно. Только не подеритесь. Ну, а мне пора.
Его ждала ночь и поход со Следопытом.



 

35. неистребимая пыль бытия

До ночи было еще далеко. И Автор, поразмыслив, решил просто проветриться, а заодно зайти к другу Мастеру, рисующему город. До Мастера идти было далековато, и он, не спеша и с удовольствием пошел по улочкам, спонтанно меняя направление своего путешествия.
«Как хорошо, что еще улочки целы – думалось ему – и как прекрасно, что стоят еще эти старинные дома. Вот Мастер, уже который год, пишет маленькие и почему-то грустно-тускловатые городские пейзажи. Кому нравятся они, кому не очень. И лишь один Романтино все призывает его выбрать другую, крупную эпохальную тему, да такую, чтобы всем было на зависть! А то, говорит он, эти пейзажики – ну что это за живопись, просто курам насмех! А Мастеру все нипочем – пишет, как видит, и как чувствует эти пропыленные дома и кривоватые улочки, вензеля и фронтончики, двери, выходящие прямо на тротуары, а у этих открытых дверей сидят жители под самыми окнами на старых лавочках у самых стен».
Он прошелся по тенистому уютному скверу и подошел к старому фонтану, радужно распыляющему воду в пространство. В водах фонтана стоял на пьедестале маленький мраморный амурчик с большой змеёй в руках, из пасти которой струилась к небу вода, а по четырем углам гранитного постамента восседали огромные каменные лягушки, изрыгающие на амурчика струи воды. А на этих лягушках восседали смеющиеся, замечательно раскрашенные, веселые гномики. Недалеко от фонтана возвышалась, непонятно зачем поставленная, скульптура девушки с веслом, гребущей невидимые и неведомые воды, а неподалеку от девушки находился еще один небольшой круглый фонтанчик, над которым вечно бодались два неуступчивых бетонных козла. Затем он нашел пустую лавочку у самой ограды, сел и стал разглядывать любимую площадь, постоянно запруженную людьми.
И снова потекли мысли его о преходящем, сиюминутном и непостоянном, что никто не знает, несмотря на прогресс научных знаний, следующего мгновенья бытия. И, по-видимому, это и заставляло обитателей города, на подсознательном уровне, обживаться скромно и неброско, и, вместе с тем, с некой претензией на роскошь. И эта сиюминутность прослеживается повсюду. В желании получить немедленный ответ на что-либо, в неумении выслушать, постоянно перебивая друг друга, в вечной спешке обустроиться в жизни и быту. Даже в сутолоке базарных дней, при внешней медлительности, чувствуется и слышится суетность и торопливость каждого соучастника этого действа, чтобы поскорее все добытое использовать, съесть, одеть и относить. А куда и зачем все спешат?
Автор встал с любимой смотровой лавочки и направился на встречу с Мастером.
«Это чувство мгновения бытия – продолжала работать его мысль – прослеживается и в архитектуре города ушедших времен. Любопытно, что во всей этой торопливости и спешке проживания бытия отмечается особая примечательная потребность жителей – все же выглядеть респектабельно. И дом тоже должен выглядеть хоть как-то «фасонно», с подобием некоего декора, и чтобы не хуже, чем у других. А чего стоит жилище без хотя бы полуколонн, обрамляющих вход, полубалконов и непременного фронтончика, без нехитрых орнаментов и скромных вензелей и розочек бетонных? Без обязательных обозначенных дат на фронтоне, либо над входом под кованным металлическим навесом? И очень больно видеть, как центр города уже зачем-то стали выкорчевывать. И тут сразу же вспомнилось народное определение признаков советской власти: «революция, реконструкция, реорганизация». Глядишь, а уже как-то очень быстро снесли целых три квартала с городской библиотекой, старым центральным гастрономом и особняками с фонтанчиками, а вместо них теперь уже строят безликие, серые, стандартные пятиэтажки во главе с таким же безликим, по цвету и форме, бетонным культурным домом. И вот что любопытное происходит. Возможно, это некая запрограмированность? Валят великолепные дома и особняки в центре и начинают сваливать люди, которые их же восстанавливали после войны. Рушится город – рушатся судьбы, исчезают люди. Но пока, глазам на радость, рядом с центром еще стоят, дряхлея от полного отсутствия ремонта, великолепные особнячки, сцепившись и поодиночке. И пока еще всюду веранды и дворики, скамеечки у крылечек и лесенки. Лесенки металлические – простые, витые, ползущие с торцов на чердаки, или на вторые этажи, живые и проржавевшие, либо глядящие уже в вымершие проемы. И почти у каждого жилища вкопаны разнообразные, гнутые и кованные из металлического прута «чистилки», очищающие обувь в сырые дни от налипшего жирного слоя густой чернозёмной грязи. И всюду, куда взгляд ни кинь – пыль, пыль, пыль… Ах, эта вездесущая неистребимая пыль…»
И тут Автору припомнился рассказ Мастера о его самых первых годах жизни в сибирской деревушке, с малоприятным названием Пьянково. «Единственная улочка той деревни в июльскую жару превращалась в подобие реки из суглинистой пыли, которая обволакивала детские ножки почти до колен. И вот тогда он с мальчишками из пыли смастерил свою первую игрушку – глиняный грузовик, больше похожий на машиноподобную корявую скульптуру. Зато сколько радости она принесла в ранние годы познания мира без игр и красок».
Пытливый Автор еще в ранней юности заметил, что пыль была отличительной чертой города, чуть ли не составной частью общего урбанистического декора. Она прекрасно себя чувствовала, распластавшись толстыми слоями у бордюров, фундаментах, на подоконниках и дверях, обсыпала окна первых этажей, споконо и уверенно проживала на улицах и тротуарах, облекая город во флёр из удивительной смеси ветхозаветной провинциальности и современности, уюта и неухоженности. Порою, казалось, что пыль, своим тончайшим слоем, придает даже некий особенный шарм нашим женщинам, таким красивым и прелестным, как нигде в мире. А в отсыревшие от дождей вечера, идя по отдаленным и плохо мощеным улицам, где пыль превращалась в жирное и непролазное грязное месиво, слышались звуки чавкающих ног, что въедливо и ненавязчиво преследовали слух.

о, пыльность бытия, о, загрязненность славы!
здесь все стоит в пыли, все слеплено из грязи.
пыль, кажется, проникла и в души и мозги
в пыли стоит поэт и сердцем пишет книгу
а может, чистит души от пыльной шелухи
в грязи стоит чиновник в пропыленном костюме
и пальца мановеньем он управляет пылью
он управляет грязью и нами управляет
забыв, что он в грязи...
но только то, что снится, не может запылиться
не могут загязниться и мысли о любви...

 

36. судьбы ревизских сказок

Ночь под знаком восхождения Сириуса была какая-то особенная, тихая, и нежная от разлившегося тепла, опрокинувшая фазу жары, так надоевшую за день. Автор поздно вечером вернулся домой, но так и не прилег в ожидании Следопыта. Он сидел на своем наблюдательном пункте – запыленном сером балкончике от тоскливого цвета цемента. Появившийся свежий и несмелый ночной ветерок легко прогуливался по нему, доставляя истинное наслаждение. Но вот только не приходило умиротворение. Часы показывали начало третьего ночи. В его голове все еще перемешивались сюжетные фрагменты недавно просмотренного, почти что фантастического, фильма о таинственных артефактах, непонятных науке, и сна, запомнившегося после его встречи с обложкой книги «зачатье будущего».
Но вот он услышал условный стук в дверь и тут же ее тихий скрип. В коридорчике стоял Следопыт.
– Привет тебе, Автор. Пошли быстрее – тихо произнес Следопыт – А то скоро начнет светать.
Ночь была безлунна. Они с рюкзачками за спиной быстро прошли несколько кварталов и достигли спящего и запертого белокаменного собора. Обойдя собор, они подошли к нужному окошку. До окошка было метра три. Следопыт умелым движением забросил канатик с крюком и зацепился за надежный выступ. Затем, подтянувшись, полез по канату к окну, открыл его и исчез в проеме. Автор повторил путь Следопыта и тоже оказался в проеме окна. Он осторожно спрыгнул на какой-то громадный шкаф, и оттуда осторожно спустился на пол. В лучах двух фонариков они увидели темные горы.
Все пространство собора было завалено громадными бесформенными кучами из перемешанных разнообразных предметов. Разбитые и целые старинные иконы с потемневшими ликами, написанными на очень старых толстенных досках. Валялись разнообразные целые и погнутые канделябры и серебряные подсвечники, кадила с узорными цепочками. Из куч торчали золоченые обрезы большого размера толстенных книг на нескольких языках, всяческая церковная утварь, одеяния священников – раввинов и православных, огромное количество свитков и литургических книг в полуободранном состоянии. И все эти горы, словно прахом, были присыпаны толстым слоем пыли забвения.
– Что возьмем с собой? – шепотом спросил Следопыт.
– Тут ничего толком не поймешь. Всё в пыли, да и темень не дают сориентироваться. Может возьмём пару старинных книг на удачу? Скажи, а что они намереваются делать с этим богатством?
– А фиг их знает! Слышал от папани, что будто бы вывезут на уничтожение.
– Так почему же сразу же не уничтожили?
– Но ведь вещи, сделанные из драгметалла, еще не отобраны и не прошли экспертизу. А когда главари разберут себе то, что сделано из злата-серебра, то остальное будет предано огню, как «опиум для народа». Но, думаю, что драгметалл уже не здесь.
– И книги уничтожат?
– А что им эти книги! Мусор!
– Так они же старинные, о памяти народа!
– А что им та память – с иронией отозвался Следопыт.
Автор, понимая близкий конец этой памяти, сюда свезенной, замолк и стал просматривать книги. А какие они были классные! Одни обложки чего  стоили. Окованные тончайшим металлом, с тиснением, инкрустированные серебром и разноцветьем камешков, а старинные парчевые и бархатные ткани обложек, унизанные бисером, серебряными и золотыми нитями, смотрелись драгоценным одеянием.
«Собрать бы их, почистить, отреставрировать, сдать в читальный зал или музей, и дать возможность историкам и каждому желающему для изучения и прочтения» – все не успокаивался Автор.
– Скажи – так же шепотом спросил Автор – А откуда они все это вывезли?
– Знаю, что свозили из трех городских церквей. Из старинной старообрядческой, из католической и армянской, а также из нескольких, давно опечатанных, городских синагог. Вчистую обобрали церкви предместий и поселений. Только одну нашу, николаевскую почему-то не тронули.
Густая гибельная пыль, спешка и жуткий завал, награбленного и сброшенного в кучи властями великолепия, мешали разглядыванию.
Но вот Автор вытащил из-под чего-то толстую книгу, раскрыл и под светом фонарика увидел, что вся она состоит из неких списков, написанных старославянским полууставом. Присмотревшись, он прочел фамилии каких-то людей, проживавших в каких-то поселениях. И год был указан – 1735. Наименования поселений и фамилии были трудночитаемы из-за своеобразия рукописного церковнославянского шрифта, да и пыли, которая уже столбом взвилась под купол тусклого света. Другие подобные книги были написаны латиницей.
- Сдается мне, что это церковные поименные книги людей каких-то поселений, так называемые ревизские сказки – сказал он сам себе – Ладно, потом разберемся.
Затем вытащил еще несколько похожих книг и, не рассматривая, сложил их в рюкзак. Вдогонку, не разглядывая, он сложил еще какие-то довоенные журналы. Следопыт тоже рылся в книгах, что-то выбирал, и так же складывал в свой рюкзак.
Начинало светать. Пора было быстро и незаметно уходить.

37. бегство от ума, или как переплыть поток сознанья

Следопыт, после их совместной вылазки, уехал погружаться в глубины физики квантового пространства вселенной. Перед отъездом он рассказал об открытии в науке мельчайшей космической частицы «лептон». И самым удивительным и невероятным, по его рассказу, было то, что любой исчезнувший предмет из нашего мира, продолжает находиться среди нас достаточно долго, но уже в своей лептоновой решетке. То есть, по сути, исчезнувшие предметы продолжают быть среди нас, но в своей невидимой форме. И мы, оказывается, ходим среди них, сквозь них, того не зная и не замечая. По мнению ученых, есть в нашем земном пространстве такие объекты, которые, исчезнув из нашего поля зрения, так и стоят, практически вечно. И еще Следопыт оставил Автору тщательно упакованный пакет, сказав ему, прощаясь, и загадочно улыбаясь:
– Это тебе привет от друзей Гамлета.
– Как всегда шутишь! Неужто рукопись самого принца датского?
– Нет, скорее история в рукописях.
Автор, только что вернувшись с работы, собирался засесть за очередную дешифровку древнеримских монет по фотоснимкам, присланных ему из Эрмитажа. Но его все одолевали прежние мысли о возникновении жизни, ставшие для него частыми собеседниками.
«Жизнь каждого субъекта, овеществленного и одухотворенного великой энергией, состоит из мельчайших порой незаметных деталей – размышлял Автор – Они, как уже утверждает наука, подобны самым мельчайшим, элементарным молекулярным частицам «лептонам». И подлежит она фантастически быстрому стиранию из памяти».
Но Автора чаще всего интересовала проблема причин и начал:
«Так что же было в начале начал? Ах, да – слово. А что было до слова?
Дословно, что было до слова, как оказалось, не знает никто. Не пишет никто. Никто и не помнит. А что было после? А после – в последствии – нам Его Явленье. А что было в промежутке меж Словом и Явленьем?
Возможно, было некое Межвременье. А что происходило в этой грандиозной межвременной паузе, в ее начале, в середине, в конце? А может быть, именно в паузе и происходит то великое таинство зачатья и рождения, жизни и смерти».
Мысли его роились, множились, перетекали, наплывали, исчезали, а за ними как вагоны состава или бегущие облака стелились и нагромождались следующие. Дверь его выдала чей-то легкий стук.
Это был одинокий Бальзак, мучающийся своим душевным неравновесием. Ему никак не удавался жанр «жизнь в слухах» и он перешел на иной, названный им «потоки мысли». И Автор, отложив свои мысли при виде Бальзака в проеме двери, уже приготовился послушать новые фрагменты.
– Я к тебе – вошел Бальзак с неизменной полуулыбкой на своем округлом непропорциональном лице.
– Присаживайся. Ну, что нового у тебя?
– Да вот как-то так, живу, дышу, пишу…
– Ты как-то говорил, что перешел в иной жанр, но с ним меня так пока и не познакомил.
– Да что о жанре говорить. Обычные потоки мысли, неожиданно всплывающие и текущие, порой не дают спать. Вот, например, такие.
Он стал читать, улыбаясь, словно купаясь в этих своих фрагментах. Временами чтение неожиданно прерывалось его долгим негромким смехом. Иногда, на какой-нибудь, особенно понравившейся фразе, мог коротко остановится, словно вслушиваясь в самого себя, и вновь продолжать:

Океан молчанья.
Бесконечность молчанья, пространство молчанья, страна молчанья.
Словесность конечна, молчанье бесконечно.
Переживать пересохшую реку молчанья и отчаянья, бесцветных цветов и оконтуренных слов, некрашеных контурных судеб, некрашеных поцелуев, взглядов и объятий…
И вновь ниоткуда текла беззвучная и бессловесная беседа словотеней, слововидений, где все слова, окрашивая жизнь, кончаются цветами.
И сидел он передо мной, истекающий вздохом иссякшего поэта…

Бальзак замолк и все так же странно улыбался. Автор не выдержал молчания:
– Парадоксален ты, мой друг, парадоксален! А парадокс друг всех гениев. Понимаешь? – Автор улыбнулся и продолжил – Как-то однажды было замечено, что яблоки могут падать одновременно в разных садах. Вот и у меня, извини, как-то прострелил некий поток и очень похожий на один из твоих, как это ни странно:

я выболтал свое молчанье,
остановившись, онемел,
от наступившего отчаянья,
от натиска словесных тел,
от приступа незваной речи
и слов таинственных корней...
но тут явился мне предтеча,
что яви будничной верней,
и вот стоит мое молчанье
без словоблудья, налегке,
плывет веночком величальным
по незнакомой мне реке...

– Стихи пишешь? – удивился Бальзак – Не ожидал.
– Брось ты! Кто сейчас их только не пишет. Большая поэзия доступна не нам с тобой. А до поэтических наших «шарфо-храмовых» высот мне точно не дорасти. Все это так, баловство – игра ума и сознанья.
– Мне бы его переплыть. Порой спать не дает этот самый поток сознанья.
– Для того, чтобы переплыть этот поток – тебе нужна роза.
– Это ты о чем?
– Слышал я от одного заезжего мудреца, что тот, кто решился и готов переплыть поток сознанья, должен найти свою розу без шипов. Это существо, цветок или символ – не знаю, является спасительницей и врачевательницей душ. Оно весьма редкое, существует и растет в одиночестве. И тот, кому, крайне нужна эта роза, должен дождаться дня, когда он увидит потоки дождя, не достигающего до земли. А появившаяся в тот момент необычайно ярко-зеленая светящаяся радуга, одним из своих концов укажет место его розы. Найдя ее, следует окунуться с ней в тот самый поток, нежно держа ее губами, а она будет всего тебя обволакивать своими удивительными лепестками, тем самым не давая потоку увлечь тебя в свою пучину.
– Как определить тот самый конец радужной дуги?
– Направление радужного пути выбирается в зависимости от твоей лево или праворукости.
– А когда бывают такие дожди? Сказано было или нет?
– Их приносят ветры, которые находятся в постоянном бегстве от ума, переполняемого и мучительного. Движение этих ветров определяется по линии норд-ост и зюйд-вест известной навигационной восьмишиповой «розы ветров» с нулевым меридианом, что располагается в сердце каждого страждущего. То есть, попросту, установи компас на своей груди, стрелка его на тот момент укажет направление ожидаемого появления ветров, спасающихся от ума.
– Ветры, бегущие от ума, говоришь…
Бальзак замолчал, переваривая услышанное, загадочно улыбнулся своим мыслям. Затем, как бы придя в себя, неожиданно спросил:
– А не хотел бы ты сходить в ЛОМ? Там иногда бывают забавные, лихо рифмующие, молодые люди, и даже чего-то там собираются выпускать.
– Напомни, что такое ЛОМ?
– Да это же литературное объединение март.

 

38. лом

Домашним пятничным вечером Автор записывал очередное своё наблюдение: «Обыватели нашего города, а в большей степени молодое поколение, ни на пядь не отступая, но и не наступая, продолжали жить и дышать героическим временем крупнейшей в мировой практике новостроек и всяческих покорений всего, что можно было покорять. И воспевается это время, и воздвигается, и утверждается, и множится оно памятниками, романами, кинофильмами, песнями да стихами. Не писал стихов, кажется, лишь совершенно ленивый и неграмотный. И вот как-то, откуда-то сверху, была спущено распоряжение о необходимости собрать всю мало-мальски пишущую молодежь города в одно литературное объединение «лом», дабы все разом под единым оком следящим были. Руководителем был назначен отставной военно-поэтический Мильцанер, человек идейно и кристально чистый перед Родиной, ответственный и даже очень опытный в деле покорения и обуздания слова».
По настоянию Автора и приглашению Романтино, Мастер решил посетить этот самый «лом».
В один из городских погожих дней незанятого любопытства, он с Романтино собрались идти послушать молодые поэтические голоса. По дороге Романтино отчего-то нервничал, искоса поглядывая на бесшабашно шагавшего Мастера. Зашли в одно из помещений «дома советов», где уже собралась стайка пишущей молодежи. За столом с красным сукном и графином с водой по центру вальяжно сидели несколько человек в костюмах, с поджатыми губами и фальшивыми улыбками на постных лицах. Стайка расселась за небольшие столики. А перед октябрьскими праздниками, обычно заблаговременно, в «лом» приходил важный собою и своим постом главвред Грибовик газеты «коммунист». Вот и сегодня он сидел во главе стола с Мильцанером и молодым, ярко лысеющим Инструктором. Ответственными властями города был еще приглашен, пожалуй, самый титулованный, талантливый, известный поэт и писатель Шарфин, что на тот момент руководил культурным городским домом. Весь из себя высокий, всегда модно одетый, громкоголосый – одним словом красавец с седеющей гривой волос. Видимо был приглашен по настоянию Инструктора, так как он дружил с Шарфиным, который, как и многим другим, помогал ему в его литпроцессе. Тишину присутствующих талантов прервал Грибовик торжественным приветствием и партийной просьбой:
– Я обращаюсь к вам, молодым талантам, с просьбой выдать нагора, написать, создать, если хотите – придумать, одно ударное стихотворение, посвященное нашей важнейшей в жизни дате – дню рождения великого октября. Да такое, чтобы за душу взяло, чтобы, прочитав, брало за горло!
– Ну, так кто начнет? – спросил Мильцанер.
Встал, смущаясь, высокий, несколько неуклюжий, светловолосый Юноша с очень бледным лицом и светло-голубыми глазами, в которых затаилась вера в лучшее, и негромко прочитал:
…умыться морями, бродить по лесам по пашням
до зыбкой зари кричать в бесконечность упрямое «сам»,
искать «ничего», прийти в «никуда» – найти самого себя!..
Затем читала стихи маленькая, худенькая, с золотистой косой юная Непроза:
…чудится мне, где-то в ночи дерево тихо в окошко стучит
стукнет разок, стукнет другой, тихо кивнет седой головой
скажет – прости, что так поздно в ночи в гости к тебе гостья стучит…
Мильцанер слушал с кислой миной, покатывая в пальцах просыпающуюся табаком беломорину. Седой Главвред внимательно всматривался в лица каждого, все ожидая услышать такое, да чтобы за душу хватануло. Инструктор молчал и блаженствовал, томно прогуливаясь своими липкими маленькими глазками по лицам девиц, как бы привораживая и намекая.
– Ну, что? Кто еще хочет прочесть – спросил Мильцанер – давайте вы, кивая молоденькой Паэтесе.
…не говорю, что я поэт, зовусь попроще – поэтесса,
рифмую просто с юных лет избытки чувств, любви и стрессов…
Потом читал задорный Оптимист, тайно осваивающий методы гипноза и манипуляций творческих способностей.
…вот мой сонет в газете напечатали, теперь проходу люди не дают,
полтиража бабулечки припрятали, и семечки в «сонетах» продают…
Повисла пауза.
И тут красавец Шарфин взял слово:
– Понимаю смущенье, может это и от нашего присутствия, но уверяю вас, что мы пришли к вам, как поэты к поэтам. Давайте читать, не заставляя друг друга ждать, а просто по порядку – один за другим.
Встала высокая широкотелая рыжеватая Скрябова, и зазвучал срывающийся голос:
…Не блистать мне красотой белоснежной и походкой лебяжьей не плыть.
Я хочу быть простой и нежной, и любимой хочу я быть…
За ней прочитала юная девушка в кофточке белой:
…кружится снег так празднично, искристо, кружится в первый, и в который раз.
он на плечи мне ложится чисто. его сиянью радуется глаз…
Наступила очередь юному очарованью, девушке, с фамилией на шесть букв, в которую был тайно влюблен Романтино. И нежным голосом она прочла:
…там, где воздух пахнет рожью и цветами, где стоят березки в шали кружевной,
там мальчишка с васильковыми глазами ищет девушку с пшеничною косой…
Романтио восторженно смотрел на это юное очарованье, шепча про себя:
«девочка митина лаской пропитана, как же люблю я тебя!»
После небольшой заминки, словно всем своим видом извиняясь, встала юная, маленькая, полненькая, пухлогубая, с короткой шеей, рыхлого телосложения, первый раз пришедшая неизвестно откуда, некрасивая Незвана:
…заступитесь за меня, ах, за грешницу такую,
ничего уж не взыскую, лишь себя одну казня…
Села она раскрасневшаяся в абсолютной тишине.
И тут, кажется, не выдержали нервы Романтино. Он резко встал. У него даже вытянулась, и так не короткая, шея, вся покрасневшая от внутренней натуги. И на лице явно прочитывалась волнующая его душу мысль: «надо же кому-то сказать веское слово!». Он стоял, как натянутая тетива. И от волненья выдал несколько просевшим голосом, в которых шипящие звуки были его речевой особенностью:
– Разрешите мне сказать пару слов! Мне кажется, что пора браться за большие темы! За такие, чтобы всех проняло, и чтобы ни у кого не оставляло никаких сомнений в грандиозности решения задач по выбранной теме. Товарищи! Чего мельтешите и мелочитесь! И чтобы сразу всех сразить – давайте же браться за крупное, мощное, вечное!
Мастер с удивлением посмотрел на своего приятеля, и ему даже показалось, что услышал гром аплодисментов после завершения речи. Романтино, еще более покраснев, простоял несколько секунд, с виноватым взглядом присел, а, чтобы не показать своего волнения, стал тихо копаться в своем портфеле.
И тут поднялся Мильцанер. Долго, с прищуром, оглядел каждого. Потом сел и произнес:
– У меня ноги фронтовые, понимаете ли, так что разрешите, я сидя скажу. Сегодня прозвучали ваши стихи. На слух мне трудно определить качество каждого вашего произведения. Если позволите, то я их просмотрю у себя в тишине кабинета. Одно могу точно сказать, что все стихи ваши еще сыроваты, не проработаны образы, не обозначено четко идейное содержание, не отчеканена рифма до такой степени, чтобы комар носа не просунул. Но меня очень печалит одно – много в них упадничества, товарищи, полная безыдейность, словно списаны из альбомчиков провинциальных курсисток. Как сказал наш гений всех времен и народов – надо работать, работать и работать! Вот, например, о моих стихах можно сказать, что они не высокохудожественны. Что к ним не применить планку Маяковского или Пушкина какого-нибудь. Но заверяю вас, дорогие объединенцы-ломовцы, что мои стихи высокоидейны и выдержаны в лучших традициях пролетарского поэтического искусства.
Автор, устав от местечковой поэзии, тихо покинул зал.


 

39. малыш

У Автора рос Малыш, задержавшийся по жизни у своего второго деда на приморских просторах. Они давно не виделись. И вот он приехал на каникулы, и стали они закадычными друзьями. Десятилетний Малыш, как и все малыши, был всегда веселым, не по годам внимательным, не в меру начитанным, крайне любопытным и весьма любознательным, успев прочитать Одиссею и даже Фауста. Рано пристрастился к рисованию и письму, научившись с трёх лет писать большие буквы, он почему-то укладывая их на бумаге в лежачем положении. На вопрос, почему он так пишет – он, удивляясь вопросу, отвечал, что пишет и рисует всегда лежа, поэтому все должно лежать и отдыхать. У него даже нарисованные предметы лежали. Иногда он им позволял летать, но тоже в том же удобном для него положении. Малыш не любил долго стоять лишь потому, что энергия его ног мгновенно уносила в любую точку пространства. Попросту сказать – он носился, бегал вприпрыжку и почти не стоял, останавливался только в случае обдумывания проблемы. Он много читал, и всегда задавал массу трудных вопросов. Автор частенько брал его с собой на прогулки по городу, они много беседовали и Малыш, задавая свои бесконечные вопросы, утолялся ответами. Однажды он спросил Автора:
– А что такое этот наш город?
И тогда Автор понял, что пришел час Малыша для понимания его места в этом огромном для него пространстве. В одно летнее воскресное, Автор с Малышом, пригласив бездельника Бальзака, вышли погулять. И повёл их Автор намеренно по окружной, чтобы подойти к перекрестку улиц «достоевской» и «ленинградской», как некой точке отсчета.
– Смотрите! – воскликнул Малыш, подойдя к перекрестку – Какой это удивительный дом! Он такой красивый, а крыша у него как корона королевы снов!
– А ночью он просто неузнаваемо волшебный – заметил ему Автор – У балкона вырастают длинные колонны, подымающие его в жаркий вечер, словно вынуждая подсматривать за неспешными величественными прогулками принаряженных горожан и свиданиями вечно нетерпеливой юности.
– Я так и думал, что у кого есть корона, то ноги должны расти. Смотрите, какая улица живая! Наверно здесь живут цветные сны. А почему дома грустны?
– Эта «достоевская» улица до войны была деловым центром портных, модельеров, аптекарей, парикмахеров и продавцов – объяснял Автор – Еще после войны практически каждый дом жил со своим деловым направлением. Дома стояли впритирку, и ты только переходил от одной двери к другой, чтобы посетить магазин, пошивочное ателье, парикмахерскую. Или какую либо мастерскую. А сейчас грустны они потому что не ведают судьбы своей.
Малыш, наглядевшись, подпрыгивая устремился по «достоевской». Слева, прилепившись друг к другу, выстраивался ряд ателье, магазинов, и среди них со своей облезлой дверью втиснулось даже общество служебного собаководства. Весь этот ряд обрывался у самой площади, у новопостроенного главтелеграфа.
- В 50-х годах, на месте главтелеграфа, было земляное возвышение, засаженное цветами и клумбами. Посреди клумб, на небольшом пятачке, стояли по кругу четыре громадных щита, возвещавших о социалистическом соревновании четырех самых больших городов края – услышал Малыш рассказ Автора – А далее, ближе к «дворцу пионеров», еще недавно стоял небольшой центральный киоск» газеты-табак». У этого киоска стоял телеграфный столб с огромным репродуктором, разливающим на всю площадь новости и громкую музыку. Интересной была продавщица киоска эта евреечка Клара. Невысокого росточка, всегда в черном берете, темноволосая с проседью, лицом смугло-землистого цвета и с бесконечной беломориной в зубах. Она щурила от дыма один глаз и перекатывала папироску в своих железных зубах. Ибо настоящие ей повыбивали во время превентивных арестов еще в юные годы, до войны, за то, что была комсомолкой-подпольщицей, от которой жандармы могли ожидать политических демонстраций. Клара могла, не выпуская изо рта папироску, и с абсолютно каменным выражением лица, выдавать товар, отсчитывать сдачу, и вести с вами неспешную беседу о погоде, бешеных ценах на рынке и появившемся и тут же пропавшем в магазинах дефиците. Заодно, при желании клиента, могла рассказать все городские новости и слухи. Железную Клару можно было бы назвать местечковой городской газетой. Говорила она, пыхтя папироской, что никак не соотносилось с ее внешностью, красивым низким контральто: «Молодой человек, зачем вы курите? Это же вредно для вашего здоровья!» И можете себе представить в тот момент выражение лица этого молодого человека – закончил рассказывать Автор.
Малыш улыбнулся рассказу, и посмотрел на открывшуюся панораму. Через улицу «имени вождя» на него смотрел торцом старый центральный гастроном, а слева от него открылся взору уютный сквер, стыкующийся с площадью. Но сначала Малыш свернул на улицу «имени вождя» направо, и остановился, заметив красивый дом с аптекой № 7, покрашенный зачем-то в кумачово-кирпичный цвет.
– А в соседнем от аптеки угловом доме еще недавно был магазинчик «радиотовары» – продолжал рассказывать Автор – Когда валили этот дом, то под отколовшейся штукатуркой проявились огромные латинские буквы, которыми была написана фамилия владельца магазина галантерей. Слух об этом моментально заманил поглазеть большое количество горожан на якобы обнаруженный досоветский магазин фамилии известного в городе художника. Если бы ты знал, как переживал бедный художник.
– А вот почему эта аптека красная? – спросил Малыш.
– Да потому, что ее ежегодно на майские праздники красят в красно-кирпичный цвет. И совершенно непонятно зачем, когда она сложена из красного кирпича – услышал Малыш голос Автора.
Налюбовавшись цветом аптеки, он увидел на площади огромную желтую бочку с надписью «КВАС». У бочки сидела толстая скучающая и вспотевшая тетка. Она веером разгоняла духоту, мух, пчел и ос, а рядом с бочкой стоял, такой же, как он, мальчик с новеньким, сверкающим латунью, великом.
- Вот бы мне сейчас такой! – подумал с завистью Малыш.
Стало очень жарко. Малыш достал монетку из своих коротких штанишек и протянул ее тетке. Получив большой пенистый холодный бокал, он зажмурил глаза от удовольствия и залпом осушил. Пузырьки игристо-холодного напитка дружно облепили его нос и щеки, лицо оживилось, и заиграла блаженная улыбка. Затем глаза его посмотрели вдаль и взлетели над просторной площадью. Он глубоко вдохнул жаркий полдень, и, не выдержав, помчался, что было сил, на встречу…
Он летел в будущее, которое пока еще не имело судьбы.
Автор улыбнулся ему вслед и увидел, как на площади появились две огромные урчащие поливалки, радужно разливающие в пространство искрящуюся на солнце влагу. Бегущий Малыш сверкнул в этом извержении воды и словно испарился из виду. Поливалки достигли Автора с Бальзаком и он, оказавшийся между ними, и, обливаемый двумя радугами, вдруг вспомнил об одном своем незабываемом впечатлении…

встающее солнце на крышах,
и влага ночного дождя,
и город виднеется в лужах,
и город в них будто застыл.
и словно бы слепки на память
тогда он нам всем разложил…

Поливалки увезли с собой радугу и висящие в воздухе брызги удовольствия. Автор подошел к орошённому радугами Малышу, и продолжил рассказ:
– В конце площади, словно островок треугольной формы, совсем еще недавно возвышался небольшой, старинный, очень компактный и красивый уголок города с уютным маленьким сквериком. За сквериком мерно гудел городской рынок, заполненный голосами и выкриками: «Живая рыба!», «Посторонись!», «Ноги! Ноги!», «Точим ножницы и ножи!», «Вечные иголки!». И все тонуло в горах фруктов и овощей, и там у ворот рынка можно было сфотографироваться «На долгую память!», засунув голову в специальное отверстие ширмы, на фоне несуразно диких гор, невероятно странного свойства и цвета. И ты на фото, раскрашенном жутким анилином, получался с туповатой от окрика фотографа, слегка перепуганной улыбкой в огромной папахе и бурке, сидящим на несуразном лошадоподобном животном! 
- Как жаль, что я не могу тоже голову туда засунуть – с грустью подумал Малыш.
Вечерело. Город почти угомонился, на улицах все меньше мелькало прохожих. Малыш и Автор уходили к своему книжно-диванному шкафу – съёмной маленькой однокомнатной квартире, где ждала их благоговейная провинциальная ночь.

 

40. улетающий город

Уснула над городом последняя в кого-то влюбленная звезда в ранней утренней дымке, расстелившейся на крышах домов и балконах, укутывая собой и укачивая в своей колыбели последние перед пробужденьем, сны. Магией солнца и легчайшего ветерка, эти сны легко перерастали в прелестный день, и проснувшийся свет его улыбался в каждое окно, манил каждого, кто мог его обнаружить и оценить.
Бальзак с Малышом и Мастером, между собой договорившись, уговорили Автора оторваться от своих книг и бумаг, и захватив аппарат для фиксации мгновений, вышли в этот солнечный день без ветерка и легкими, поверх рассыпанными мелкими белыми облачными барашками. Воздух был такой густоты, чистоты и свежести, что хоть заполняй им банки и раздаривай жителям смогующих мегаполисов зарубежья. Они вышли на площадь, полную идущими людьми во все направления. Неожиданно Автор остановился как вкопанный. И было видно, что его слегка затрясло. Но через несколько секунд он пришел в себя. Взволновавшийся Малыш спросил:
- Что с тобой было?
- Сам не пойму. Вдруг почувствовал, будто лёгким током шибануло, воздух вдруг вокруг меня заволновался, словно наэлектрилизованный, и как бы ветерком что-то меня обняло.
- Но ветра ведь нет. Не заболел ли? – участливо спросил Бальзак.
- Нет. Предполагаю, что это была непонятная, вдруг подключившаяся энергия. Как бы попал в некое силовое поле. И было мгновенное ощущение, что мозги чем-то наполняются.
Команда Автора, успокоившись, продолжила свой путь постижения впечатлений. Вдруг площадь замерла. Головы почти у всех одновременно запрокинулись в небо. Там среди облаков парило нечто огромное бесшумное серебристое сигарообразной формы. Оно, то медленно опускалось, зависая над площадью, то так же не спеша подымалось ввысь. Затем, как бы нырнув в облака, исчезло.
¬¬- Что это могло быть!? – с крайним удивлением высказался оторопевший  Мастер.
Автор молчал, всё ещё с изумлением глядя в небесную высь. На вопрос Мастера, подумав, ответил:
- Судя по форме, цвету и размеру, мне вспомнился крупнейший пассажирский дирижабль «Гинденбург», созданный в 1936 году конструктором Хуго Эккенером. Известно, что он сгорел в 1937 году при посадке. Но как он тут оказался? Возник словно «феникс» бессмертный. И вообще, скажу я вам, чувствую, что с небом происходит явно что-то странное и таинственное.
- А может это был некий мираж? – произнес Бальзак.
- Ну, да. Этакий «небесный цеппелин» типа «летучего голландца» - Усмехнулся Автор, и повёл плечами – Но кто его знает, может знамение какое?
С трудом пробираясь среди горожан, они подошли к трехэтажному дому в стиле «модерн» с угловым магазином «ткани».
– Смотри, Малыш! Напротив этого дома был когда-то большой центральный парк культуры и отдыха. Потом его разделили на сквер, что перед нами, и детский парк, который начинается за гостиницей «октябрь».
Автор вспоминал свои детские годы, как по выходным, на центральной аллее тогдашнего большого парка было не протолкнуться. Чинно, с достоинством, принаряженные, парами, небольшими группами и семьями горожане, копируя променады южных приморских городов, прогуливались совершенно постепенно.
– А в центре парка стояла расписная деревянная карусель с красными лошадками и лебедями – продолжал рассказывать Автор – Родители с нетерпеливыми детьми терпеливо стояли у карусели в долгих очередях за билетами. Тогда я удивился, узнав, что карусель крутилась за счет мускульной силы подростков. Они крутили ее, находясь под нею в пыли, которая подымалась от бегущих по кругу ребят, толкающих круглый карусельный пол. Но зато, открутив три круга, ты имел право бесплатно прокатиться «белым человеком» на красном коне.
– А куда делась карусель с красными конями? – спросил Малыш.
– Догадайся сам.
– Я уже знаю. Они улетели!
– Точно! У тебя, если не лежит, то летит. И вообще у тебя ничего не стоит – улыбнулся Автор.
– Не правда. У меня всегда стоят вопросы. Но ты не на все мне еще ответил, я так думаю.
Бальзак, зная Малыша, улыбнулся. Автор просто рассмеялся, и продолжил:
– А вот с левой стороны центральной аллеи стояла оригинальная деревянная пивнушка. Ее угловые колонны были изваяны из огромных четырех белых сов с большущими стеклянными глазами. Вечерами они светились ярким желтым светом. Почти у выхода из парка извергался небольшой фонтанчик, над которым, в вечности застывшие, бодались два бетонных козла, выкрашенных серебрянкой. Но они тоже улетели.
- Жалко, что тогда меня не было. И совы улетели – снова взгрустнул Малыш и помчался по площади к кинотеатру «имени комдива григория».
- В этом двухэтажном доме был еще недавно книжный магазин – рассказывал Автор – Потом книги вывезли и сейчас заполнили помещение буфетом со столиками и стульями, соками, водами, мороженым, пирожными и конфетами. И сколько осчастливленного детства входит сюда, и столько же невинных слез было пролито у тех, кого с трудом и покрикиванием волокли мимо запахов сладкого счастья.
Малыш помчался разглядывать витрины, чтобы увидеть сладкое счастье. Потом вернулся, выпросил у Автора денежку, и побежал покупать мороженое. Автор навел объектив аппарата на маленький скверик, что стоит напротив кинотеатра:
«Живет он себе пока, и заманивает к себе зевак, прохожих и гуляющих, очень маленький, уютный и прелестный скверик – такой уголок отдыха – со скамейками, цветниками и нежно-душистой сиренью. Ах, этот скверик с павильончиком «поговорить-выпить-перекусить» – вечное место отдыха и встреч деловых и любовных, свиданий и встреч, вздохов и разлук. И вот-вот должны снести этот красивый квартал – с грустью подумал Автор, поглядывая на восхищенного Малыша, который, еще не догадываясь о будущем его исчезновении, беззаботно бегал и беззаветно влюблялся в свой центр».
Потом они спустились по улице «горького» и дошли до улицы «свобода».
– Улица свободы! – воскликнул Малыш – Какое красивое название!
– Да, как-то забавно и странно было читать это название, приколоченное на домах – ответил Автор – Когда никакими свободами, кроме обязанностей и долга, простой человек попросту не обладает.
«Облада, облади, та та та тааааааааааа! та!, та тататата та!» – вдруг понеслось из пространства какого-то окна.
И Автору казалось невероятным слушать на «свободе» музыку другой свободы. Малыш, свернув к нижним воротам рынка, остановился и долго и с удивлением смотрел на громадный двухэтажный неказистый дом, и не мог понять, что случилось с его угловым балконом.
«Наверное - подумал он - Жил себе балкончик, да сломался. А может, просто он улетел как птица» – утешал он себя, и, повернувшись на другую сторону улицы «свободы», обомлел. От него, в противоположную сторону,  почти взлетая к облакам, медленно, с зонтиком, словно летательным аппаратом, шла юная дева.
- Да! Теперь я понял, почему улица так называется! – воскликнул Малыш – На ней свободны только те, кто ни к чему не привязан! Балкон, не привязанный к рельсам – улетел! Юная дева, ни к кому не привязанная – тоже свободна. Наш город просто летает!
– На сегодня хватит тебе летающих впечатлений – сказал с улыбкой Автор – В следующий раз я тебе много чего еще рассказу. А теперь нам пора возвращаться ко сну.
А парящий вселенский Оноглаз еще долго смотрел им в след на покой уходящим.


 

41. счастье там, где ты его очень ждешь...

Любознательный Малыш часто доставал Автора своими вечно стоящими вопросами, и решили они прогуляться. Был пасмурный теплый день, и сыровато от недавно прошедшего дождя. Шли они к нижней части улицы «горького, аккуратно обходя лужи. Автору нравилось имя города. Но эти подолгу не просыхающие огромные лужи, из-за особенности климатических условий, да частые паводки «коварной» реки, должны были как-то сказаться на имени города, и вполне могло бы подойти, например, «лужники». Ему иногда мечталось и грезилось, что если хорошенько вычистить, да как следует отремонтировать и тщательно выкрасить.
Ах, если бы! И каким великолепным, светлым и ярким мог быть наш город.
«А что? Если всем вместе собраться, и отремонтировать, да помыть его и покрасить» – подумал Малыш, словно читая мысли Автора. Малыш улыбнулся своим мыслям, ладонями прикрыл глаза, окунулся в фантастическую радужную темноту своих глаз, чтобы представить выкрашенный город.
«А вдруг город, пока мои глаза закрыты, просто улетит?» – испугался Малыш и быстро разомкнул веки.
Автор смотрел на Малыша и улыбнулся его фантазиям.
Прошлись по останкам улицы «горького», которая в городе располагалась фрагментарным полукольцом от «дворца пионеров» и до роддома и стадиона, огибая своим полукольцом новопосаженный парк.
Автор вспомнил, как в детстве  проходил с родителями мимо небольшого квартальчика, прозванного «шанхайчик», что располагался обок новопостроенного центрального рынка. Этот жилой островок, ничего общего не имевший с китайцами, тогда занимал почти половину парка. «Шанхайчик» был смоделирован по принципу «кто как может, тот так и строит». Какие-то невообразимые уродливые домики, напоминавшие сарайчики-курятники, местами обшитые фанерой и крытые рубероидом. Заборы просто отсутствовали. Это было очень забавное и убогое с виду нагромождение – крашеное, мазаное, криво-косо прибитое и одновременно слепленное так, что пройти между домами было очень затруднительно. «Шанхайчик» был снесен в самом начале 60-х, и жалко не было никому.
Малыш смотрел на памятник «вождю», видневшийся вдалеке на входных ступенях парка, и помчался по «горького» улице. Пролетев метров сто, резко остановился. Перед ним стояли сгрудившиеся и встревоженные дома. В некоторых из них явно отсутствовали признаки жизни. Там уже давно не жили.
«Куда же люди подевались?» – подумал он, и вдруг непонятно откуда послышалось:

В пыль детства пряталась жара,
грязь источала холод.
Полуфронтоны на домах
обозначали входы.
И кисли варевом дворы,
а из просевших окон
звучала музыка навзрыд,
про чей-то нежный локон.
В том городе я много лет
подкрашивал сюжеты...
Вот в этом доме жил Поэт -
на смерть писал сонеты.
Напротив, в доме без окон,
за беззащитной дверью,
творил Художник свой закон
о доброте и вере.
А в переулке у пивной,
где был когда-то скверик,
любовь крутили в выходной
провинциально верно.
Висели в городе часы
с одной минутной стрелкой,
дряхлело время чистоты,
и жизнь казалась мелкой…

Малыш вслушивался в доносящийся текст и разглядывал эти опустевшие дома и одинокого кота, лежащего на крыше. Затем он помчался к центру, по улице «свобода». И неожиданно понял, что не ощущает присутствия Автора. Где же он затерялся?
Выглянуло жаркое солнце. У нижней части рынка люди сновали люди со своими «купи-продай» проблемами. И вдруг заметил Автора, беседующего с каким-то маленьким бородатым старичком в белой жилетке. Малыш подошел, прислушался:
- Так вы еще не знаете? Так я вам скажу новость, что наш школьный шахматист таки дважды победил черными и белыми самого Карпова! – сказал старичок, гордо вздернув бородкой.
Малыш увидел, как старичок галантно откланялся и неожиданно исчез, словно провалился.
«Как волшебник какой-то, а может это был настоящий Хоттабыч. И кто такой Карпов, что бы его надо побеждать? – удивился он, и вышел на площадь. Там ему встретился необычный человек, куда-то бредущий и негромко декламирующий какие-то стихи.
«Может это никому не нужный поэт? Но почему идет и читает вслух? Странный какой-то» – подумал Малыш.
А человек, прикрыв глаза, едва слышно читал самому себе:

вы украли у солнца ломоть,
души вы растоптали в снегах,
вам бы жалом холодным колоть,
чтоб вокруг – холода, холода...
что вам – сердце разбить на ветру?
что вам – ночь растянуть навсегда?
может быть я еще поживу?
но вокруг – холода, холода…

Малыш с Автором прошли по «театральной» улице мимо «шестой школы» и задворков «старого драмтеатра», и оказались на «ленинградской».  Остановились у магазина «овощи-фрукты». Из магазина тянулся шлейф запаха подгнивших и скукоженно-тоскливых овощей. А вплотную к овощам с фруктами стоял и заманивал пивохлёбов знаменитый магазинчик «пиво-воды».
– Ты улицы центра уже почти все знаешь? – спросил Автор нетерпеливо стоящего Малыша – Беги. Буду следом идти за тобой.
– Хорошо! Я не затеряюсь!
И повела его, как понесла, «ленинградская» мимо своих домов, невольно вынуждая постоянно останавливаться и всматриваться в каждый изгиб фронтонов, пилястр, колонн и полуколонн, разнообразных старых покосившихся дверей и балкончиков с отсутствующими деталями декора. Он помчался мимо бывшего старинного «банка» мавританского стиля, мимо дома с паспортным столом, мимо двухэтажного здания, в котором соседство отдела милиции и поликлиники вызывало определенные чувства дискомфорта. В его глазах поплыли дома - одноэтажный красавец-дом старой центральной почты с неистребимым и вкусным запахом сургуча. Затем магазин школьной «книги» с нелепыми высокими и тонкими колоннами, и высокими малоудобными ступенями. Потом пролетели мимо него маленький домик-магазин «хлеб» и здание второй вечерней школы. И с «ленинградской» он свернул на «хотинскую» улицу.
Притомившийся Малыш медленно шел по милой и кроткой «хотинской».
Очаровывался домиками, у которых двери со ступенями спускались прямо на тротуар. Он не выдержал и присел на теплые каменные ступени, по которым прогуливалось несколько божьих коровок. Погладил плиты ступеней, отшлифованные годами десятками ног, нехотя встал и так же медленно двинулся по своему маршруту познания. И остановился, увидев у «худфонда» двух приятелей по искусству и судьбе. Они стояли, тревожно озираясь по сторонам, чтобы понять вообще в какую сторону им себя направить. Автор пристально вглядывался в странную деревянную конструкцию павильона «шашлычная», прижавшегося к дому «худфонда». Павильон напоминал декорацию ковбойских фильмов, от которого веяло какой-то призрачностью и недолговечностью. Затем он перевел взгляд на соседний с павильоном грустный дом, в котором некогда проживал его друг Поэт, навсегда оставив на картине Мастера образ «вечной девочки», ждущей своё, не пришедшее счастье.

Сюжет на улице Хотинской.
И смыслом в общем, небогатый.
Там за окном поет Вертинский.
А тут она все ждет солдата.

Автор, наблюдая за путешествием Малыша, припоминал, что в его школьные годы в моде был поиск формулировки слова, определения, если хотите дефиниции «счастье». И все друг другу задавали вопросы: «А что такое счастье? А как ты его понимаешь?». И эти годы искания «счастья» совпадали с так называемой «хрущевской весной», когда вся огромная страна вздохнула после войны, сталинского режима и репрессий против собственного народа. Один из друзей Автора тогда тоже спросил: «А как бы ты ответил на вопрос о счастье, и если есть оно, то где вообще оно есть». И Автор придумал: «Счастье там, где ты его очень ждешь».
А тем временем Малыш дошел до улицы «героя комдива григория». Перед ним еще жили два покинутых, прижавшиеся дома, постаревших, но влюбленных друг в друга, с потускневшими окнами, и перекошенными дверями, из которых уже никогда не будут входить-выходить их прежние хозяева. Их запыленные окна, словно ослепшие глазницы, упирались в проходную огромного «номерного завода». Семьи выехали навсегда, дома осиротели и остались ждать исчезновения.
Внезапно появился бормочущий стихи грустный человек в сером плаще и надвинутой шляпой на глаза.

у одиночества –
ни знака, ни судьбы.
настигшего оно определяет
предчувствьем плахи
на глазах толпы,
предвестьем смерти
на излете мая…

Малыш проводил его, запахнутого в себя, внимательным и словно все понимающим взглядом. И вдруг увидел как совершенно внезапно с «николаевской» улицы вывернула телега, за которой подпрыгивала ватага мальчишек. Тощая лошаденка, с шорами на глазах, не шла, а едва плелась. Иногда возница, кнутом отмахиваясь от самых настырных, громко выкрикивал «тряпки! кости! железо!». А вслед телеге неслось:
– Дядя, дай шарик со свистулькой! Ну, дай шарик!
Возница с морщинистым и небритым лицом, в какой-то виды видавшей кацавейке, вертя воздух кнутом, кричал им в ответ:
– Нет у меня шариков! Сегодня только синька! 
Затем резко саданул лошаденку. Она рванула, телега быстро покатила, увлекая за собой ватагу и пыль лошадиных копыт. Малыш с улыбкой проводил их убывающий шум голосов.
– Ну, что, мой юный друг – сказал Автор – Мы славно погуляли, пошли, нас ждут уже давным-давно дела минувших лет.

42. так говорил автор малышу:

«У каждого человека обязательно имеется его маленькая родина, и находится она у него на очень маленьком и невидимом островке, где сходятся два его континента – память и душа. И на этом невидимом островке и стоит его очень хрупкий храм с названием «детство».
У кого детство – это деревня или село, у кого город, а у кого – столица.
И не важно, какой величины все эти островки. Хрупким храмом «детство» управляют две очень мощные энергии – разум и сердце. И очень важно, чтобы они работали в полном согласии, не отдавая друг другу единоличную власть управления.
Опасно управлять храмом одним сердцем – можно сойти за блаженного или сумасшедшего.
Но еще опаснее отдать управление разуму. Чистый разум всегда холоден, расчетлив, безличен и бездуховен, что в результате приводит к катастрофе, к уничтожению двух континентов – памяти и души.
А без памяти и души не существует ни твоей большой родины, ни города, ни храма, ни друзей, ни родителей, ни детства».
 
43. тишина

После разных дел и прогулок, Автор, находясь в тишине своего рабочего места, задался странным вопросом – что такое тишина в провинциальном городе. И недолго думая, достал свой гроссбух и записал сумасшедшие мысли:

«Вы когда-нибудь слушали тишину в провинциальном городе?
Смею предположить, что не удавалось, либо на нее не обращали внимания в силу не простого вашего отношения к самому слову «провинция». Ибо провинция в представлениях интеллектуала, весьма гиблое место для ума и сознанья, а потому всегда является фактором неприязни и раздражения. Но, все же, сделав над собой усилие по неприязни, при возможности, попытайтесь эту тишину в провинции испытать. Думаю, что получите о себе очень много полезных сведений.
Что такое слушать тишину в провинции? Это, когда все то, что окружает вас, не издает ни звука. И в таком практически стерильном, беззвуковом воздушно-предметном пространстве, вы начинаете понимать, что сами превращаетесь в тишину. Нет-нет, скорее вы сами непонятным способом становитесь объектом, постигающим тишину, невольно вслушиваясь или прислушиваясь к самому себе. И уже вы слышите, как ресницы, взмаргивая, издают еле заметный уху, шелест. Звук ресниц напоминает звук порхающей бабочки. Вас это начинает увлекать и заставляет еще внимательней прислушиваться. Почти неслышно поворачивается шея с ее позвонками, конечно, если вы не страдаете отложениями солей. Как грубо звучит движение прикосновения руки к чему-либо и так же звонко слышится облизывание сухих губ. А что уж говорить о дыхании, своим легким шумом создающим и организующим определенный ритм осознания и ощущения себя в пространстве. И в такой абсолютной тишине, с нею слившись, можно услышать невероятные истории».

Автор закрыл записи, открыл любимый ящик, и, глядя в упор на свое малоузнаваемое отражение, искаженное необычной плоскостью зеркальца фонотекстографа, в полнейшей тишине, после недолгих шумов механизма, спрятанного в глубинах ящика грез и любви, услышал:
«Первым письменным упоминанием о городе мы обязаны образованному, наблюдательному французскому путешественнику Гильберу де Ланнуа в его «записках», сохранившихся и обнаруженных в 1840 годе в тенетах сорбонской библиотеки. Точное название записок выглядело так: «Путешествия и посольства господина Гильбера де Ланнуа, кавалера Ордена Золотого руна, в 1399–1450 годы от Рождества Христова» и были изданы Обществом библиофилов, возглавляемого Господином де Монс, в количестве ста экземпляров. В 1421 году в польском городе Лемберге состоялась официальная встреча французского посла де Ланнуа с польским крулем Владиславом Ягелло по вопросам европейской безопасности и возможной интервенции с востока. И вот что пишет сей славный рыцарь в своих записках: «Оттуда, миновав в обход Татранские горы, я отправился в другой дальний город Каффу.
Путь был тяжел и долог, и решил я отдохнуть, и заехал к родственнице Владислава Ягелло – герцогине Рингайле Мазовецкой, которая меня приняла с почестью и прислала в мою квартиру разного рода припасов.
Тогда же, в доме княгини, я повстречался и познакомился с добрым господарем Александром, щедро одарившим меня великолепными рысаками. Там же имел честь познакомиться с братом Рингайлы – славнейшим и храбрейшим герцогом Витовтом…».
На некоторое время механизм техногласа заглох, но через недолгую паузу вновь заработал и своим тягучим бесполым голосом, продолжил:
«Из досье тайного городского персонажа Берона сообщается, что Гильберт. де Ланнуа был французский учёный, дипломат, и страстный путешественник. Был советником и послом французского короля Карла XVI, им же и посвящён в рыцари. Как пишут историки, этот «искатель приключений» провёл большую часть жизни в путешествиях, посещал Палестину, чтобы поклонится святым местам, бывал в других странах в качестве посланника. В 1421 году де Ланнуа опубликовал свои путевые «записки». Так, волею провидения, французский рыцарь – посланник истории – оказался свидетелем ключевого момента – обнаружения нашего города. Исходя из «записок» де Ланнуа, а также грамоты Доброго господаря от 13 декабря 1421 года, можно с уверенностью утверждать, что город был обнаружен в 1421 году, о чем свидетельствуют и «Записки Одесского общества истории и древностей» за 1853 год. Но в каком году он все же возник – это пока остается тайной».

44. из записных книжек городского сумасшедшего

Автору – поклоннику слова и парадокса – отчего-то все больше и больше нравились эти найденные им микротексты неизвестного городского сумасшедшего. Каждая фраза или фрагмент, на первый взгляд, несет в себе некую странную информацию, в которой прочитывалась своеобразная парадоксальная фабула или мысль:

Переживание публичности одиночества.
Говори тише с самим собой – тебя подслушивают.
Не чавкай – говорю сам себе – это портит мне аппетит.
Уходя, гаси свет в окне и сливай воду из унитаза.
Не оставляй себя без присмотра.
Улыбайся вслух.
Безопасно писать глупости на заборах!
Безопасно сочинять стихи и песни для коммуниста
Безопасно вступать в диалоги на туалетных стенках!
Безопасно вступать в ряды ОСОВОАХИМ, ГТО, КГБ, НКВД, СССР, БГПИ.
Безопасно вступать в ряды и ступать шеренгами.
Опасно чтение для зрения.
Опасно курение для здоровья
Опасен аборт для здоровья женщин
Опасно самолечение
Опасно переходить улицу или дорогу
Опасно ходить по железнодорожным путям
Опасно стоять под краном и стрелой
Опасно оставлять детей без присмотра!
Опасно верить в веру.
Опасно ступать правой.
Опасен выболтавший молчанье.
Опасно мыслить вслух.
Стой! Опасная зона!
Молчание опасно!
Тело улицы, улица вспотела
Улица, переходящая в дорогу
Улица, переходящая в перекресток
Улица, переходящая в сновидение
Улицы застолбили электричеством
Небо в проводах и висит на проводе звезда
Улыбка, перетекающая в зевоту
Пересекающая лицо улыбка
И мы безмолвные летим, освобожденные словами
И дышит пальцами рука, не напрягая слуха
А ты совсем – незряч на ухо
И было ему все не до.
И не до ног, и не до рук, и не до глаз, и не до ух, и не до губ, но вот услышал странный недозвук, а ложе гложет безголосый стих...
Дышать зарею озаренным утром.
Творчество это о том, что в нас входит не постучавшись.
Взгляд – прикосновенье и прикосновенье глазом.
Искусство одним духом.
Идти землей, как морем плыть, а я землею шел, касаясь неба головой
В гостях у меня – Адам О. и Д. Ева
Есть дверь-глаз, есть дверь-ухо, дверь-лицо, дверь знаний, дверь истин, дверь любви. И есть бездомная дверь, и дверь в пространство, и в пространстве есть дверь…
Любовь, как двери настежь отворить…
Бездомный мир, бездомные дома, бездомный человек, а рядом с ним дома, потерявшие фасады…

Автор, отложив записки сумасшедшего, вышел на балкончик, и обнаружил внизу под ним новенькую телефонную будку, из которой торчала голова Бальзака. Слышимость была неплохой, иногда были слышны обрывки разговора. Бальзак весело общался с кем-то. Потом он снова позвонил, и через минуту положил трубку. Затем снова крутил диск, и вновь потекла беседа по системе: вопрос-ответ.
«Странно… Давно ли будку поставили? Я и не заметил. И с кем это Бальзак разговаривает? – подумал Автор – И так много номеров набирает. Забавно даже».
Но подслушивать было не в его правилах, пришлось уйти в комнату и засесть за свои труды. Где-то через час зашел Бальзак:
– Стало так удобно! Прежде чем зайти к тебе, пользуюсь услугой автомата. Кстати, двушек у тебя не найдется? Было много, но закончились, а разменять рубль на мелочь – проблема.
– Ты стал таким разговорчивым? На тебя это не похоже.
Бальзак загадочно молчал.
– Телефонные беседы до хорошего не доводят – сказал Автор – Могут надолго пригласить для очной ставки.
Бальзак лишь тихо в ответ рассмеялся.
– У меня вот тут забавные строчки залежались на столе. Хотел бы, чтобы ты их почитал на досуге. Мне твое мнение будет интересным – сказал Автор, подавая Бальзаку записки сумасшедшего.
– Откуда они у тебя?
– Поднял с тротуара после одной странной встречи.

 
45. цыгания

В один из мягко улыбающихся дней радости предчувствий, шел Автор по самой старинной городской улице – «староградской», что являлась частью древнейшего тракта, ведущего «из варяг в греки». Из старых сведений он знал, что с древнейших времён по этому тракту перевозили на ослах и лошадях самое дорогое, что производилось в мире и добывалось в горах, а за возами, невидимыми живыми существами, бежали притчи, мифы, легенды и знания. Этим извозом любили заниматься мудрые цыгане, коим в таборе, из-за перебора вечно враждовавших семей, не находилось места.
Оноглаз, парящий и следящий за Автором, с удовольствием как бы вторил и направлял Автору свои знания о городе:

«Эта «староградская» улица соединяла прошлое с будущим. На ней человек узнавал себя и просветлялся тем иным, что ждало его впереди. И начиналась «староградская» в самом сердце города, сразу же за новым парком. Затем продолжалась неказистым на вид мостом, под которым проживал мелкий грязноватый и очень ленивый «коварненький» ручей, и выводила она город, проделав сотни километров, на южные просторы степей, которые заканчивались высокими глинистыми обрывами у самого черного в мире моря. И кто только на ней не проживал в разные времена существования этого тракта. В основном, издревле, на ней селились торгаши да ремесленный народ. И не зря параллельно ей рождались улицы с названиями – канатная, кузнечная, каретная и так далее. И проживали в городе вместе с этой «староградской» улицей все мыслимые национальности огромного этнического котла, названного историками «балкано-карпато-дунайским ареалом». От осколков древнейших индусов – цыган, до отдаленных потомков варяг – шотландцев. За староградским мостом расселялась одна из городских окраин, издавна прозванной «цыганией». А прозвано было потому, что с глубоких времен сюда забредали таборные цыгане, спасавшиеся от глупости человеческой, пустоты в желудках да трескучих морозов. Более сообразительные из них заранее строили себе глинобитные, смехотворные по форме, лачуги для суровых зимних дней, что, затем, в летние месяцы пустовали и стояли, обросшими пышными травами, репейниками и непроходимыми кустарниками».
Автор знал от старого приятеля, прожившего рядом с «цыганией», что когда-то цыгане просто раскидывали свои шатры лишь на зиму, но в хрущёвсие времена власти запрещали им скитаться, построили им дома и жестко принудили к постоянной прописке и социальному труду. Этот район страдал абсолютной неустроенностью и человеческой неблагополучностью. И не всякий уважающий себя горожанин туда захаживал, ибо особенной надобности в посещении «цыгании», в себе он как-то вовсе не обнаруживал. Население этого райончика пестрело всеми цветами и зарослями городского общежития. Здесь, одним словом, кроме цыган, проживала беднота, со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами.
Автор, видя запыленные без декора дома, старые  домики, вросшие в землю. запущенные дворы, заметил для себя, что даже в таком «мусоре» иногда проживали люди с необычными судьбами и невероятными знаниями. И «цыгания» была местом обитания блаженного Алексы и его сестры. Их лачуга располагалась на самом ее краю, почти у самого оврага, у подножья самого огромного в округе кочевнического кургана.
На перекрестке Автор заметил одиноко стоящую фигуру и понял, что это Имажинист – человек, родившийся в этом районе города, с которым как-то познакомился у Мастера.
– Детство свое я провел рядом с этой «староградской» улицей – после рукопожатия начал рассказ Имажинист – И всякий раз, приходя сюда, у меня невольно вылетало «Ах, эта «староградская» улица!». Скажу тебе, что мой дед, здесь родившийся, был очень талантливым человеком. Вроде бы малограмотный, с церковно-приходской школой всего, но откуда-то знал около десятка языков. Цыгане, жившие с нами рядом, принимали его за своего, так как он прекрасно знал цыганский язык. Прекрасно говорил на немецком, который он выучил во время первой мировой 1914 года, где служил в русском полку кашеваром. А какие каши он варил – объеденье! Говорил свободно на польском, чешском и сербском. Неплохо владел французским. Знал латынь и откуда-то – древнекастильский. Евреи его принимали за еврея не только за знание языка, как они его называют «мамэлошн», а еще потому, что волосы его были рыжеватыми и знал иврит. Но поразительнее всего, что он прекрасно знал мадьярский язык, на котором в Европе никто не говорит.
– Интересный у тебя дед!
– Мало того, он знал множество легенд, кучу историй и притчей. Всегда откуда-то приносил только одну книгу. Прочитывал, и относил. Очень много читал, хотя в доме у этого русского мужика было всего две книги – библия и тора. Библия – еще понятно, а зачем ему была нужна тора – это было для меня загадкой. Сам он на эти вопросы мне отвечал так – одно невозможно понять без другого.
– Где же он языкам научился?
– Он о себе очень мало рассказывал. Кое-что я узнавал от бабушки. Говорила, что после первой мировой, работая на железной дороге, обучился строить мосты. Вот и колесил по миру. Куда его только не забрасывала дорога железная. Прошел лагеря, как политзаключенный. Говорил мне, что там много чему обучился. Люди там сидели знаменитые – священники, ученые, философы. Помню, как к нему домой часто приходил один очень интересный пожилой человек с очень странными глазами, вернее – с очень странным взглядом, словно смотрящим сквозь тебя. И смотрел он не прямо перед собой, не в пространство комнаты, где он находился, он словно всматривался в самый источник души.
– Слушай, как интересно! Мне где-то этот взгляд уже попадался. Извини, задумался.
– Они всегда куда-то надолго уходили. Я был еще мал и не интересовался. Помню, что говорили о каком-то потоке сознанья, которое следует переплывать. Вот зачем это надо – я не понимал. Рассуждали о сакральности, о неведомой «книге времен».
Они перешли «староградский» мост и пошли к выезду из города. Поднялись на самый верх холма, откуда город виден как на ладони. Автор смотрел на город и сам себя представил булгаковским персонажем, озирающим столицу, которую хотел изменить и удивить. А Имажинист отвернулся спиной к городу и всматривался в огромный, высоченный, похожий на небольшую гору, древнейший тридцатиметровый кочевнический курган, стоящий за небольшим лесочком, на берегу реки.
– Старинное предание, по рассказу деда, гласит – заговорил Имажинист спиной к Автору – Несколько столетий назад на эти земли напали татарские орды. Тёмной тучей налетели они на город, разграбили, сожгли дотла, а почти все население в рабство увели. Отягощённые богатой добычей, ордынцы начали переплывать реку. А наша «коварная» река, в те далёкие времена, как рассказывали старики, была широкой и полноводной. Многие грабители окончили свой век в водах нашей реки. Среди погибших был и любимый сын жестокого татарского хана Гирея. Безутешный отец приказал похоронить сына на берегу реки, а над его могилой насыпать высокий курган. С тех пор он был назван «татарским».
– Историкам и исследователям известно о нём давно и считают его древним кочевническим – ответил Автор – Но он до сих пор стоит себе неисследованным. А потому утверждать, что он именно татарский, было бы весьма наивно. И соответствует ли эта легенда исторической действительности? Не думаю. Скорее всего, это очень древнее погребение и, вероятнее всего, времен переселения народов, времен гуннов и царя Аттилы.
– Кстати, как интересно! А цыгана-то ведь тоже Аттилой звали – удивился Имажинист – Теперь до меня дошло! Этот старый цыган мог говорить на одном из тех языков, переданный ему его матерью. А его предки по материнской линии пришли с далекого востока. Как интересно все в мире сплетается–переплетается!
народов и каждого человека в отдельности мерцают как большие и малые звезды.
– Скажи, а ты не запомнил того самого старика, что с дедом твоим встречался? Не видал ли его? Сдается мне, что я именно с ним недавно познакомился.
– Как-то нечаянно встретился с ним. Он меня сразу же узнал, словно вчера прощались. Вот память! Говорил, что живет в самом центре, что любит сидеть в скверике и смотреть в глаза людей, тем самым узнавая их проблемы и будущее
– Точно, всё совпадает! Его зовут Справка!
– А мне почему-то запомнился он с именем Аноттабус, или Кредентибус, а может я чего-то путаю.
– Справка его фамилия, а вот имени он мне не назвал.
Автор с Имажинистом, надышавшись общением загородной свободы, знаниями и свежим воздухом трав, медленно спускались в город с верхней точки его обзора. В самую его гущу, в его самую сердцевину, где сплелись мифы, истории и легенды разных племен и народов, занесенные вместе с пылью на ногах странников, с копытами цыганских лошадей и на спицах колес памяти, во времени сгинувших.





 

46. парадокс гомера

Загадочный он все же этот Гомер – размышлял про себя Автор, идя с ним рядом по вечерней «пушкинской» улице. В нем явно что-то есть от ребенка и химеры. Его прошлое, непонятно-таинственное, облеченное слухами и домыслами, витало вокруг его личности, а настоящее  гротескное, словно вставное, казалось было искусственным. В разговоре с ним, он весьма убедителен своими знаниями, интеллектом, логикой, и даже парадоксальностью мышления. Странно – продолжал думать Автор – Что всю свою талантливую жизнь он посвятил маяку революции. Конек ли это его внутренней самореализации, либо является своеобразным щитом, за которым таится совершенно иная, глубоко спрятанная, жизнь?
Нет, что-то тут не так. Ни один ключик пока не подходит к замку его души…
Гомер продолжал высказываться о слабой творческой мотивации слагателей стихов, недавно им прочитанных, о своем юношеском поэтическом увлечении, о своей новой статье, которая снова посвящена громогласу революции. Временами он замолкал, заполняя свои паузы знаменитым своим «мдааа». Автор иногда отвлекался от повествования, иногда включался и слушал Гомера с интересом и любопытством.
Затем, дождавшись паузы, он спросил:
– Верите ли вы в мистику? В предопределенность жизни, судьбы?
– Хмм… В мистику? – удивился Гомер – Ну, как человек советский и преподаватель вуза, должен вам ответить однозначно нет. Мдааа… Но жизнь, знаете ли, порой подкладывает такие повороты в судьбе, что впору бы об этом и задуматься…
– Вы меня извините, но я хотел сказать, что даже у пролетарского поэта Маяковского прослеживается мотив мистики. Взять, хотя бы диалог «поэта с товарищем нетте» – осторожно сказал Автор.
– Мда! Тут вы неплохо подметили, смею вам сказать. Неплохо… Мдааа…
Гомер, задумавшись, смешно ступал, словно маршируя в замедленном кинокадре. Он шел, правой рукой неся свой портфель, а левой рукой, едва касался плеча попутчика. Автор, увлекаясь умением видеть со стороны, невольно улыбнулся, представив их идущих – слепого и его поводыря.
А Гомер, продолжая мысль о мистике, задумчиво произнёс:
– Вот вы о мистике спрашивали… Мдааа… Исключительно вам, я бы ответил так – скорее да, чем нет… Мдааа…
Гомер снова погрузился в свои мысли.
- Знаете – оживился он – Я сейчас вам расскажу историю своей семьи.
Помнится, я вам рассказывал, что мой род происходит из этих наших краев. Так вот, молодость моего отца совпала с переломным моментом истории – с революцией 1917 года. А с 1918-го наши края, как вы знаете, накрыло буржуазное соседнее государство. Мой отец, молодой человек, из зажиточной семьи, еще до революции, выбирает себе будущую профессию – военного офицера. Пройдя обучение и получив звание, начинает служить в царской армии в самый трагический исторический момент – между первой империалистической войной 14-го и революцией 17-го. Бог весть какими идеями выбора своего будущего не переболело тогда то поколение наших отцов. Наступил полный хаос и коллапс, понимаете ли. Прежняя армия развалилась, и мой отец временно оказался не у дел. И так случилось, что отец, как один из самых образованных, зачисляется в «краевой совет» по решению вопроса о нашем крае. С кем быть? С непонятной и разваленной Россией, либо с соседним более-менее структурированным королевским государством. И таких «краевых советов» было сотни по всему нашему краю. И вот, после долгих дебатов было решено, что свое будущее следует соединить с соседним буржуазным государством. Надо сказать, что всенародного голосования не было, а занимались этим очень важным вопросом лишь такие скороспелые «краевые советы». Позднее отец мне рассказал, что у него с «краевым советом» произошли крупные разногласия, и он его покинул. Но пришедшие новые власти ему этого не простили, а потому ему, бывшему царскому офицеру и затем члену «краевого совета» по решению о присоединении края к буржуазному государству, надо было срочно бежать. Так он оказался в Крыму, где впоследствии я и родился. Мда!
– Вот это парадокс! И даже гримаса времени! – высказался Автор.
– А представьте его внутреннюю работу, которая происходила в его душе? – добавил Гомер, и у него снова непроизвольно вылетело его «мдааа» – Мало того – надолго. Крымские энкэвэдисты в 30-е годы, прознав от одного знакомого отца, также сбежавшего тогда от преследования, что мой отец был царским офицером и членом «краевого совета», немедленно его арестовали. И все для отца могло закончиться очень печально. А спас его Дмитрий Ульянов – на тот момент начальник военного училища, где мой отец преподавал. Каково?
– Это тот самый брат самого вождя революции?
– Именно, молодой человек! Именно!
– А как сей брат оказался в Крыму?
– Вся семья вождя на тот момент была разбросана Сталиным по всем уголкам страны. И все они оказались, хоть и в привилегированной, но все же опале… Мда! Вот так-то!
Гомер снова погрузился в свои мысли.
«Ну, тогда все становится намного понятнее – подумал Автор – Почему тема о маяке революции стала его выбором в литературоведческой профессии. И ведь у них – у маяка и его фонарщика – есть много схожего. И это уже некий мистический момент, их объединяющий – продолжал размышлять Автор – Один от убежденности идет по пути страдания к пуле в сердце, а другой – от страдания уходит в убежденность необходимости исследования этого пути. Да и манера Гомера читать стихи – тоже из области «маяковедения».
– Получается так, что, занимаясь Маяковским, как поэтическим трибуном партии и революции, вы как бы защищали своего отца – осторожно сказал Автор.
– Возможно, на подсознании это так и было, но, все же, меня к нему привела любовь к его великолепным ранним стихам.
И Гомер продекламировал стих в эту безлюдную уже темную улицу с редкими фонарями, над которыми уже повисли первые желтые ночнички:

Послушайте!
Если в небе зажигают звезды –
значит это кому-нибудь нужно?
Значит – это необходимо,
чтобы каждый вечер над крышами
загоралась хоть одна
звезда…
 

47. блаженный

А не пойти ли нам в кино – неожиданно предложил Мастер, встречая Автора в своем обиталище – Сегодня показывают очень интересный фильм «Воспоминания о будущем». Через час – сеанс. Ну, так как?
Автор с удивлением посмотрел на приятеля:
– Как-как называется? Воспоминания о будущем? Ты не шутишь?
– Сам прочитал афишу.
– Ну и ну! Дело в том, что меня, кажется, начинают преследовать какие-то знаки, образы, виденья то ли из будущего, а может быть из прошлого. Иногда ловлю себя во сне, что беседую с неким разумом – задумчиво сказал Автор.
– Это как?
Кот Шишкин, дремавший на стуле художника, встал, лениво потянулся и спрыгнул к ногам Автора, ткнулся своей широкой мордой в его ногу, и сел, словно желая послушать нечто очень важное.
– Да вот пару дней назад наткнулся на книжку, которую в вечерней тачке провезли мимо меня – сказал Автор, поглаживая кота Шишкина, внимательно его изучающего – И знаешь, как она называлась? Ни в жизнь не догадаешься! Ни много, ни мало – «зачатье будущего»! Ну, и что скажешь?
– Либо некое совпадение, либо, правда, что знаки и знания тебе открываются. То во сне, то наяву. – улыбаясь, ответил Мастер – Хотя пора в творчестве и знаками заняться. Ладно, айда, повспоминаем будущее!
Приятели после просмотра фильма фантазёра-мечтателя Деникена, выходили из кинозала на площадь по заднему выходу кинотеатра, потрясенные от увиденных загадок и тайн древних цивилизаций на широком экране. Щурясь от недавней темноты, медленно двигаясь в толпе зрителей, они еще переживали очарование и потрясение от увиденного множества таинственных существующих артефактов, наукой никак не разгаданных. В это же время с площади, на которую они еще не вышли, доносился шум.
– Что там происходит? – спросил Мастер.
- Выйдем и увидим – ответил Автор, и вдруг неожиданно вспомнил:
«Несколько лет тому назад, точно в такой же обстановке, при выходе из кинозала, кто-то тоже из выходящей толпы зрителей, услышав шум, доносящийся со стороны площади, громко спросил:
– Что там происходит?
– Да пацаны муму гонят – кто-то со смехом ответил тогда из толпы.
– Какого муму? – кто-то спросил в толпе.
– Да Алексу, кого ж еще!
Многие тут же рассмеялись. Посыпались шутливые высказывания, скабрезные шуточки да прибауточки. Выходящие из кинозала зрители, можно сказать, уже жили тем событием, что совершалось там, на площади.
И увиделось им почти что фантастическое карнавальное шествие. Впереди большой кричащей ватаги пацанов, медленно пятясь, словно затравленный зверь, изредка издавая громкие и нечленораздельные звуки, шел человек в полуоборванном одеянии, с огромной сумой на плече, и с огромной палкой, отмахиваясь от наступавших. Собравшиеся взрослые подзуживали мальчишек, а некоторые и сами вступали в их ряды. Как и откуда он в городе появлялся – никто не мог доподлинно зафиксировать. Он был подобен фантому. Вот он есть – и вот его уже нет.
Этот знаменитый блаженный появлялся, словно проявлялся на фотобумаге в кювете с проявителем. Казалось из ничего, словно из листьев дерев, из травы или воздуха. В драной, почти прогнившей, застегнутой уже на какие-то завязки, долгополой солдатской шинели, непонятно какого образца, из-под которой торчали жуткие лохмотья непонятной одежды. На голове затертая военная зимняя шапка-ушанка со свисающими ушами, лоснящаяся от времени и грязи. На ногах его почти обваливалась совершенно непонятная обувь типа сапог, воткнутая в истертые до дыр, высокие галоши. На плече висела огромная жуткого цвета сума, и до такой степени засаленная, что не имела вообще никакого цвета, а рукой он держал, постукивая по земле, громадную толстую суковатую палку с него высотой. Деревянное тело палки лоснится, и видно, что за долгое время отшлифовалось в его заскорузлых ладонях. Шел он очень медленно, тяжело шаркая своими больными ногами, разглядывая пространство тусклым и отстраненным взглядом».
Автор очнулся от мгновенного воспоминания. Наконец-то выйдя из кинотеатра на простор площади, они увидели шумную ярмарку с множеством грузовых машин, выстроившихся в ряд. заполненных разнообразными фруктами и овощами. Шла бойкая торговля. Люди толпились в очередях, шумели, ругались и заполняли свои безмерные авоськи. Приятели обошли эту ярмарку чтобы посидеть скверике, а мысли Автора о блаженном продолжались:
«Но ведь явление блаженного Алексы, возможно, было бы достаточно обычным, если бы не своеобразное представление, всегда возникавшее при его появлении, в самом центре города. Возможно, его специально пасли на центральной площади. И вот при появлении Алексы, откуда ни возьмись, мгновенно слеталась большая ватага детей и подростков. Вот тут-то и начиналось! Эта ватага увеличивалась с каждой секундой, истошно вопя, кто во что горазд, маловразумительные и обидные для блаженного дворового пошива стишки, брала его в кольцо и осаждала, не давая ему проходу. Алекса останавливался и начинал что-то мучительно мычать, но ватага еще больше потешалась, прыгая вокруг него, поддразнивая криками и жестами. Тогда он, не выдерживая подобного напряжения, держа свою палку параллельно земле и, вращаясь с нею вокруг своей оси, издавал истошные звуки. Ватага, кто с восторгом от проделки, кто, насмерть перепугавшись от реакции блаженного, мгновенно разлеталась в разные стороны. Обычно после такого спектакля Алекса чаще всего быстро исчезал, и, вероятнее всего, уносил с собой обиду чуть ли на весь божий свет».
Автор, отвлёкшись от воспоминаний, обратился к Мастеру:
– Хочу тебе рассказать одно свое воспоминание об Алексе. Как-то, идя по площади, и увидев очередной его выход «на люди», заметил, что рядом со мной остановилась какая-то старушка и стала креститься в сторону блаженного Алексы, что-то тихо причитая. Я удивился и спросил старушку:
– Извините, вы всегда креститесь, увидев этого гонимого человека?
Старушка оказалась словоохотливой:
– Милый мой, я верующая, и была свидетельницей с еще несколькими пожилыми людьми, что соврать мне не дадут, одной святой истории с этим Алексой. Давно это было. Как-то на нашей улице, невесть откуда, словно с неба свалившись, появился Странник. Ну, такой, настоящий, очень старый, с большой белой бородой, как положено с посохом да сумой. А живу я на «цыгании», где и этот наш блаженный живет у старушки одной одинокой с сестрой своей, что помладше будет, такой же, как он, но с умишком у нее все же полегче. Все же, работящая она, не то, что он, бедолага, к труду никак не приспособленный. И вот Странник-то прямиком к маленькому тогда Алексе специально подошел, и нежно погладил его по голове. А мы, ну, совсем рядом-то, стояли удивленные и услышали от Странника такие слова: «В тот день, когда этот мальчик умрет, быть великому в городе бедствию. Как сказал, да так и ушел, словно ангел растворился. Более Странника никто так и не видывал».
 

48. знаменитость

Друзья, покидая скверик, прошли мимо постамента с танком, мимо, блещущего большими стёклами, кафе «ласточка», специально построенного по просьбе ректора педвуза для отдыха студентов, и направились к кафе-подвальчику на улице «ленинградская, что рядом с главным гастрономом. Это кафе с нисходящими старыми ступенями, названное в народе «бродячие собаки», облюбовали отсидевшие уголовники, главари банд, темные личности и представители скандальной городской богемы. Вечерами подвал озвучивали доморощенные инструментальные группы с вокалистами. Мастер с Автором заказали кофе и по рюмочке «белого аиста». За соседним длинным столом, на длинных скамьях сидели три весьма веселые крашеные девицы и несколько угрюмых парней, напоминавшие собой типажи из леоновского «вора». Они изредка косо поглядывали на пришедших. Мастер, глядя на них, вспомнил, как написал картину «собачий подвал» с таким же длинным столом вокруг которого восседали городские бандиты с девками. Композиция невольно напоминала леонардовскую «вечерю». А потом картина куда-то от него подевалась, будто бы сама ушла и не вернулась.
Тихая музыка, доносящаяся из магнитофона, и прохлада создавали приятную атмосферу покоя. Приятели молчали, увлекшись ароматным кофе. После недолгой паузы Автор продолжил:
– Ты же помнишь, как этот блаженный всем нам пацанам тогда казался вечным, его помнили даже старики еще с 20 х годов. И все же надо заметить очень даже любопытный и весьма парадоксальный факт, что ни один человек в нашем городе не был наделен такой известностью, как этот блаженный. Даже все имена очень известных и уважаемых граждан нашего города со временем стирались и стираются из памяти горожан, а вот имя этого городского блаженного помнилось и продолжает помниться. Как тебе фактопарадоксик? И можно было бы смело сказать, что популярней его имени в городе попросту не было, и нет. Его знали не только абсолютно все жители – от ребенка до стариков – имя его было на слуху даже в соседних деревнях и селах.
– Знаешь – оживился Мастер – В подростковых кругах его имя было посмешищем, этим именем пацанва дразнила, обзывала и унижала друг друга. И эти же подростки особенно сильно Алексу донимали оскорблениями, приводили его порой в бешенство. А некоторые глупые мамашки стращали его именем своих детей для большего послушания.
– Ты совершенно прав. Ну, что тут еще можно было бы сказать или добавить в оправдание либо в отрицании человека, которого знали все, и которого прозывали по известной аналогии с литературным персонажем и все же с неким презрением – муму. Очень многие считали его сумасшедшим, вращая пальцем у висков, в доказательство своих потрясающе «глубоких психологических знаний». Были и такие, у которых только одно его имя вызывало брезгливость и отвращение. Но надо все же отметить, что горожане, в основном, относились к нему с состраданием.
И вот заметь еще одну любопытную деталь. Хотя этого уникального в своем роде человека недавно не стало, но никто так и не знал, и не знает его доподлинной истории. Да, в принципе, как оказалось, никто им даже и не интересовался, ибо, как во все времена, всем и всегда нет никакого дела ни до кого, а тем более до убогих. Ну, есть в обществе некое существо, иногда выползающее на белый свет, да к тому же еще и совершенно безобидное, ну, так и пусть оно себе мычит и живет в своей убогости.
Приятели расплатились, вышли на улицу и попрощались.
Автор брел в непонятном пока для него направлении, а мысли о легендарном блаженном всё никак не отступали: «И все-таки, откуда он, как зовут, и кем является в действительности, сей, всеми отверженный, несчастный и легендарный сын нашего города? Убогий? Сумасшедший? Попрошайка? Клошар? Изгой? Юродивый? Блаженный?

49. известный – неизвестный

Отложив все свои дела, Мастер, по просьбе Автора, решил провести небольшое исследование о блаженном Алексе, и пошел «в люди». Записывал все, что могли вспомнить обыватели. Собрав все записи, Мастер пришел к Автору.
– Ну, что, мой друг, показывай и рассказывай, что узнать удалось.
Мастер протянул тетрадку:
– Читайте, завидуйте! – продекламировал он с улыбкой.
Автор раскрыл тетрадку и прочел все, что было известно людям об Алексе - самом известном человеке нашего города:

«Некоторые жители города как-то приметили, что все вылазки-прогулки Алексы в свет непременно проходили мимо одного и того же места. Возле него он подолгу останавливался, крестился, стоял, понурившись, и казалось, что плакал. Это был обычный жилой дом сталинской постройки, и никто не знал сути поклонения блаженного у этой двухэтажки».
Кто-то из старых людей, этот ритуал Алексы объяснил просто – на месте этого дома стоял когда-то дом его детства, сгоревший в одночасье.

«Когда валили в 1965 году старинную колокольню николаевской церкви по приказу первого секретаря по фамилии Буга, Алекса стоял поодаль в толпе огромного количества зевак, плакал и долго крестился. Алекса единственный, кто вступился за колокольню. Он мычал, бил себя палкой и руками показывал военным, чтобы не сносили. Было очень много людей на площади, и многие это видели… А «буга» по словарю Даля означает что-то очень нехорошее и паскудное. Причём этот «буга», как мне рассказывали, до прихода советской власти в церкви помогал дьяку и священнику. А ведь Господь палкой не бьет – умер вскоре этот бугаборец подзаборным алкоголиком».

«Я помню, как Алекса после каждого матерного слова поворачивался в сторону церкви и крестился. Это тоже кое о чем говорит. Личность действительно неординарная! Поговаривали, что во время войны он даже был капитаном и был контужен».

«Кажется, что свои первые уроки милосердия мы получили из рук этого человека обиженного, возможно, судьбой, но не Богом. Относилась наша улица к нему с большим уважением. Он жил, кажется, с какой-то родственницей. И вроде бы, он умер в конце 60-х, вроде бы заболел воспалением лёгких. Но кто он родом я не знаю. А вот память о нём осталась, и воспоминания тоже».

«В начале 60-х годов, мама с семьёй проживала на «староградской» улице. Алекса проживал на соседней улице, позади «староградской», в самом ее начале, в районе «цыгания». Проживал Алекса со своей сестрой. Видимо на ней и лежала ответственность за него. В детстве он упал и повредил голову. Так он и стал сумасшедшим. Однако по натуре своей он был очень добр и крайне обидчив».

«Дети, в силу того, что они зачастую очень жестоки, его обижали своим стишком: «Алекса – кацап залез на чердак, чердак провалился, Алекса убился». Да, и каждый раз на парадах и просто, когда солдаты шли строем, Алекса, когда еще был совсем молодой, пристраивался сзади и «за компанию» маршировал вместе с ними».

«Чем мог, Алекса помогал. Например, в те времена, когда еще не было газа, пользовались керосинками. И он, в металлических, огромных бидонах, разносил керосин, принесенный из керосиновой будки. Также, люди часто просили его принести воду из колодцев и кранов (если кто помнит – тогда их было много на улицах). Никто его не обманывал, и платили ему и за этот тяжелый труд».

«Алексу одевали военные. На «староградской» улице была баня, куда приводили призывников, чтобы те выкупались и переоделись в военную форму. Вещи, оставшиеся от призывников, не возвращались, а раздавались по знакомым. Алекса проживал неподалеку, и часть вещей перепадала ему. Вот откуда взялась знаменитая его шинель».

«В детском парке, в кафе «березке», перед закрытием он уснул незамеченным под скамейкой. Утром, его поевшего и счастливого, обнаружили и выпустили. «По некоторым слухам, в начале 70-х, он в одну из зим просто банально замёрз и умер».

«Алекса в начале 60-х годов ходил у нас по улице «имени вождя», где я жила. Потом, когда мы переехали на восьмой квартал, он пару раз появлялся и там. Дети его дразнили, а он снимал штаны и убегал. Помню, что действительно был в шинели, а под шинелью какие-то лохмотья и палка в руке. Человек без возраста. Для детей он был посмешищем, и они его дразнили: «Алекса кацап и мать твоя кацапка». Словом «кацап» дразнили русских старообрядцев. Именно это слово приводило его в бешенство».

«Скорее всего, Алекса был просто психически нездоровым человеком. По всей видимости, человек он был одинокий. Таких людей у нас в городе немало, только жили они с родными, которые заботились о них, и укладывали их в больницу для определенного курса лечения. Возможно, Алекса, тоже проходил курс лечения, ведь было время, когда он куда-то надолго исчезал».

– Да уж, не густо – произнес Автор, закрывая тетрадку – Я могу лишь тебе добавить рассказ, услышанный от моей мамы. Когда она училась в женской гимназии в конце 30-х, то наиболее отчаянные и слабо занимающиеся гимназистки нанимали Алексу, и он, за оговоренные денежки, приходил под заранее условленное окно, и честно отрабатывал договор. Мычал во все свое горло, стучал своей палкой по стенкам, деревьям, топал ногами. Лекции, естественно, срывались. На увещевания разгневанных лекторов Алекса не реагировал, а гимназистки, визжа и хохоча от восторга, слетали со своих парт и прилипали к окнам.

 

50. розенкранц, розентуллер и некий гильденстерн

Друзья, отложив «дело» блаженного Алексы до лучших времен, понимали, что нужно еще покопаться в воспоминаниях горожан, пили чай в рабочем помещении Автора. На столе лежал раскрытый пакет, недавно переданный уехавшим Следопытом Автор вытащил из пакета обтрепанный старинный журнал и передал его Мастеру:
– Возьми полистай. Я уже его прочитал.
Мастер  взял журнал, полистал с интересом:
– Какая ценная находка! Ты представляешь сколько еще загадок и тайн хранит в себе город. И одна из загадок это достоверность проживания Розенкранца и Розентуллера в качестве жителей города 30-х годов, опубликовавшие этот бестселлер «гид – путеводитель».
– Да и доступные архивы так и не обнаружили никаких сведений про этих господ – добавил Автор – Мне архивисты объяснили, что масса документов сгинула в годы военных пожарищ. Возможно, таковые могли сохраниться в бездонных подвалах «лубянки», куда, как правило, свозилась и свозится вся информация, хоть как-то относящаяся к секретной.
Автор пил чай, а Мастер курил и поглядывал на закрытый «капитанский» ящик:
– Скажи-ка, а что тебе нового сей техноглас фонотекстографа понарассказывал? Ну, хотя бы, к примеру, об этих Розенкранцах.
– Практически ничего.
– А мне кажется, что слышимый голос, производимый механизмом, скорее всего, некая химера, либо с нашими ушами что-то не то. А может даже и с мозгами. В последнее время я все более скептически отношусь к возможности запоминания информации не на клеточном уровне. То есть, чтобы некое железо могло запоминать, да еще и говорить. Как тебе проблема?
– Не рассуждай так однозначно. Возможно, что ящик просто ретранслятор кого-то, что предает нам знания давно ушедшего прошлого из «книги времён». И вообще сложно ответить тебе однозначно, ибо природа сама по себе еще совершенно загадочна и таинственна. Ну, как ты, например, можешь объяснить, вот такой странный эпизод в жизни одного нашего  преподавателя-словиста, неожиданно для себя написавшего для своей жены теоретическую часть докторской диссертации по «шизологии». Да и тема-то какая! Шизологические аффекты личности в контексте с ее вялотекущим режимом проживания. Собственно, так в результате и было им названо докторское исследование его жены. Когда он мне про это рассказывал – я, то помирал со смеху, то просто диву давался. Но факт остается фактом – он написал эту огромную теоретическую часть, и она с блеском защитилась.
– Невероятно! – произнес Мастер
– И тогда я понял одну из тайн нашей природы. И эта тайна относится к одному инструменту познания мира – сомнамбулической интуиции. Вот с помощью этого инструмента Менделеев за одну ночь, находясь во сне, открыл миру гениальную таблицу. Но для того, чтобы сработала эта ночная интуиция, ему надо было в этой теме находиться очень долго. Так и наш словист. Попав, пусть в совершенно новую для него информативную зону, но, отдавшись и надолго в нее погрузившись, он сумел с помощью интуиции, достигнуть результата. Мало того, как он рассказывал, к нему просто прилетали новые формулировки и определения, какие-то таблицы, графики, новые идеи в области психологии и психиатрии. Он даже составил и описал новый терминологический инструментарий, что явилось неким новым открытием в областях, ранее ему неведомых.
– Ну, и как этот твой рассказ о бедном словисте и великом химике соотносится с этим твоим фонотекстографом?
– А вот тут действует элемент интуитивно-слухового восприятия мира. В нашем конкретном примере этот фонотекстограф становится тем рычагом, толчковой силой, что провоцирует нашу интуицию, которая открывает нечто, ранее не известное. Я, например, много лет нахожусь в определенной теме, погружен в исследовательскую информационную зону, связанную с историей города и края. Честно тебе скажу, что во сне я часто с кем-то беседую, и мне многое чего рассказывают. Кто? Не знаю. Но, проснувшись, быстро записываю то, что слышал во сне. Забавно? Да! Но факт остается фактом.
– Не убедил, но успокоил – с улыбкой ответил Мастер – Хотя, признаться, мне во снах тоже приходят живописные идеи. Правда, бывает, что простреливает даже днем. И сам удивляюсь, как это происходит – словно кто-то тебе на секунду настежь раскрывает перед глазами некое видение, вспышкой озаряясь.
– Это есть момент озарения. А из ящика слышится, вероятнее всего то, что я давно хочу узнать. Вот тут и происходит волшебство, когда мир неодушевленный совмещается, сообщается с миром, как ты говоришь, клеточным – одушевленным.
– Хотя, что там говорить, если принять концепцию о единой и неделимой природе, в которой все взаимосвязано, то в этом случае течение и передача информации может проходить как угодно и быть доступной даже через камни, на одном из которых возникли заповеди Господни.
– Вот это уже ближе к истинному познанию мира. А теперь я все же продолжу о наших городских персонажах 30-х годов, о которых мне поведал старик Справка. Не возражаешь?
– Да, конечно. Интересно, что тебе удалось узнать?
– А удалось узнать следующее. Даже та неизвестная нам информация, чудом сохранившаяся в архивах памяти старика Справки, дает некоторые основания считать, что, скорее всего, Розенкранц и Розентуллер могли быть дальними отпрысками друзей шекспировского принца датского. И после многовекового околотеатрального прозябания рядом с мировой «Love story», благодаря совместно изданному путеводителю, им снова удалось прославить свои родовые фамилии, и тем самым оставить свой неизгладимый след в истории нашего города. Розентуллер – в качестве пишущего городского гида. Розенкранц, скорее всего, тоже в том же качестве, но, зачем-то скрывшийся под псевдонимом адвоката Берона. Но именно это небольшое обстоятельство вынудило меня подвергнуть сомнению их подлинное существование. Вот посмотри. В путеводителе приводится фотопортрет, благородного на вид, некоего адвоката Берона, но тексты за подписью этого адвоката отсутствуют. Идентифицировать изображение лица настоящего Берона не взялся ни один наш городской криминалист. А потому сложно говорить о подлоге – был ли это действительно адвокат Берон, или Розенкрац, скрывшийся под именем адвоката. Понимаешь?
Автор подошел к окну, за которым виднелось то самое вечно занавешенное окно, где изредка слышится прекрасная фортепьянная музыка. Мастер, ожидая продолжения рассказа, спросил:
– Но если это был все же не Розенкранц, а Берон, то спрашивается – кто же тогда был Берон? И тут же зададим вполне законный вопрос – Почему тогда нет фото Розентуллера, так же не написавшего ни строчки.
Автор отвернулся от окна и его словно осенило:
– Стоп! Но и Розентуллер тоже вроде бы не Гильденстерн! Вот тебе история! И вот тут старик Справка привел убедительные доводы об исчезновении в начале 19 века фамилии Гильденстерн – знатной династии датского королевства – в связи с тем, что в их роду стали появляться только девочки. А потому Гильденстерн вполне мог стать Розентуллером. Хотя существуют, как утверждает Справка, старинные архивные документы города Лилль, где отмечается бракосочетание некой Жанны Розентуллер с одним из отпрысков Графа де Ланнуа, по имени Франсуа. А ведь документ действительно прелюбопытнейший. С этим графом де Ланнуа связана история обнаружения нашего города на карте мира…
– Ладно, дорогой мой. Бог с ней с историей персонажей. Даже, несмотря на твои гипотезы и предположения, которые смогли бы удостоверить этих персон в качестве жителей нашего города, этих дальних родственников приятелей принца датского, отметим, что если бы не этот, чудом уцелевший путеводитель 1932 года, невесть где и как сохранившийся, то мы вряд ли бы имели удовольствие познакомиться с обширными сведениями по истории прошлого нашего города.


 

51. городская эпоха

Автор направился домой под впечатлением беседы с Мастером. Цвели и благоухали неказистые с виду акации, а их дурманящий запах заполнял улицы и открытые окна. Он шел, дыша этим сладким ароматом, под прекрасную мелодию романса Баснера про гроздья душистые, зазвучавшей в душе. Улица «имени вождя» вела его к площади. Оттуда послышались позывные курантов, установленные на почтамте с мелодией гимна города, написанного местным талантливым композитором Темпером.
«Удивительным образом жила своей жизнью городская площадь, как бы магически притягивая к себе обывателей города – думал Автор - Когда бы ты ни вышел на нее, а кого-нибудь, да обязательно встретишь, либо столкнешься неожиданно с тем, кого давненько не видел».
Как-то недавно он для себя заметил, что некоторые обитатели города обладали редкой особенностью – странным образом на время исчезать, и неожиданно возникать, словно из небытия.
«Вот и давно пропавший Бальзак вдруг проявился в городском пространстве – размышлял он - Интересно, где же его столько лет носило этого Бальзака, городского писателя-самоучкм, которого никто никогда не читал. Кстати, а как забавно у нас звучит это слово: «самоучка»! А смысл-то каков в этом слове! И всегда оно произносится, применительно только к интеллигенции, и с обязательным презрительным оттенком. Известно же, что во всем мире профессии сочинять – нигде не обучают. Кто, например, научил писать-сочинять Пушкина, Толстого, Чехова, Булгакова? Пусть вас, дорогие товарищи «пилата», не настораживает слово «самоучка».
Площадь, как всегда была запружена принаряженными горожанами. Выйти на площадь это был своеобразный акт - других посмотреть и себя показать умного, красивого, одетого «с иголочки». И вообще старая площадь была главным местом встреч. Автор, загруженный мыслями, с интересом разглядывал лица снующих и вездесущих обывателей. Молодые люди любили таскать с собой кассетные магнитофоны, заполняя пространство громкими песнями. Кто-то нес в магнитофоне вопящую Пугачиху с ее Арлекино, у кого Высоцкий разрывался над пропастью, а у других звучала нудная лаванда Ротарихи. Любопытно, что у многих были фотоаппараты, висящие на шеях. На запруженной площади Автор обнаружил много знакомых лиц. Мелькнул в толпе известный талантливый физик с седой шевелюрой Эйнштейна, прогуливающийся со своей симпатичной спутницей жизни. Чуть далее вальяжно вышагивал в белом костюме поэт Шарфин, о чем-то беседующий с тренером по боксу Лепетухиным. Голова Шарфина была так высоко и гордо приподнята, что Автору он виделся каким-то странным одиноким облаком. Несколько в стороне, ни на кого не обращая внимания, медленно брел Имажинист, читая книжку на ходу. Часто мелькала высокая ярко напомаженная известная бандерша и проститутка Галка, по кличке «чушка». Поговаривали, что она тайно содержала бордель. Мелькали нагловатые главари местных банд. Любопытно, что отсутствовала милиция, и лишь потому, что по негласной договорённости, за порядком следили бандиты. А по краю площади замелькала замечательная парочка, мечтающая стать знаменитыми писателями. Романтино всем видом своим представлял себя неотразимым плейбоем. А у Кайфуна шея от тяжелого фотоаппарата просто чуть ли не прогнула спину до самого асфальта. Парочка, как всегда о чем-то оживлённо и громко спорила. Рядом с ними шел их новый приятель Проходяга - пришелец с кавказских гор. Он высматривал доступных девиц, вращая на указательном пальце ключи от легкового автомобиля, что означало «всегда свободен». Недалеко от «Дворца Пионеров» стоял красавец мужчина в классическом костюме – знаменитый городской Дирижер со своими коллегами по музыкальной школе. В толпе гуляющих вдруг кто-то с фотоаппаратом остановился, отодвинул жестом нескольких человек, сказал «внимание» и щелкнул кого-то «на память». А мимо проходившие люди с пониманием смотрели на этот процесс. ДА! Это была эпоха массовых фотогуляний. Выходили на прогулки с фотоаппаратами, от чего процесс «шпацирен» приобретал значимость и праздничность. Снимались, остановившись на мгновенье, массами и особнячком, группами и парами, под деревьями, кустами, и отжившими некогда клумбами, у фонтанчиков и магазинов, стоя, вприсядку, или в обнимку друг с другом. Горожане к себе относились очень уважительно, понимая, что это останется «на долгую память» себе, друзьям, знакомым. В основной массе гуляющих было достаточно много интеллигенции – учителя школ, преподаватели института, инженеры, конструкторы предприятий, представители организаций культуры.
«Но самыми важными и нужными для горожан  - считал Автор - были представители торговли и медицины. Мечта обывателя была – достать дефицитное и лечиться у лучшего «парацельса». А быть с ними в знакомстве мечтал каждый горожанин».
Он стоял в стороне площади, и смотрел на только что выстроенный в обыкновенном партийно-бетонном стиле «дворец культуры», появившийся на месте старого центрального гастронома и двухэтажного дома культуры. На крыше дворца установили электронный щит с бесконечно «бегущей строкой», круглосуточно мигая сотнями электроламп, она рассказывала горожанам главные городские новости о трудовых достижениях города и, одновременно, показывала время в электронном формате. Автор миновал трехэтажный дом с угловым магазином № 30, кинотеатр «имени комдива григория», и остановился, у строго красавца театра, чтобы разглядеть театральную афишу. Но там все еще давали «солдатскую вдову».
«Нет, на вдову я точно не пойду. Уж больно скучна и печальна история про вдову солдатскую» – промелькнуло у него в голове.

 
52. знак беды

На следующий день Автор, направляясь  на работу, неожиданно встретился с Переписчиком на углу улиц «хотинской» с «именем вождя».
– Куда путь держишь, Автор? – обрадовался сочинитель рулонных текстов.
– Шел наудачу, думал тебя встретить.
– А давай посидим в парке – предложил Автор – Это же рядом.
Они спустились по «хотинской», пересекли «пионерскую», углубились в парк, нашли дальнюю скамью, и смотрели на играющих детей. Им вдвоём было просто хорошо.
– Скажи, а ты знаешь такого странного старика Справку? – спросил Автор.
– Да, недавно с ним познакомился. Очень интересный дед. И такого мне наговорил, что даже не верится.
– А что именно?
– Это было несколько дней назад – стал рассказывать Переписчик – Как-то я задумчиво шел по аллее сквера и, проходя мимо вечного старика Справки, вдруг услышал: «Молодой человек, присядь со мной рядом, я кое-чего хотел бы до тебя донести».
Я присел, и заговорил он глуховатым голосом, а я – словно попал в некий мир даже не его рассказа, а в странно визуализированный мир его повествования, подобный кинофильму. Древний род мой – рассказывал старик о себе – тянется из далеких степей прикаспийского региона, когда те земли занимали таинственные хазарские племена. Как донесла легенда, наш родоначальник прибыл в те степи вместе с купцами раданитами, торговавшими между востоком и западом, от Испании и до Китая. Этот мой прапращур знал очень много древних языков и служил у них толмачом-переводчиком, и, вместе с тем, был прекрасным воином и мореплавателем. Свое происхождение он никому не рассказывал, как бы его не донимали, и всегда отвечал, что это право мне не было дано моим древним родом. Самым странным обстоятельством его рода был один любопытный факт – в семье всегда рождался только один ребенок, и только мальчик. И таким образом, целостность наследственности не вызывала никаких сомнений.
– Удивительный старик! Может, как-нибудь его навестим вместе?
– Принимается – ответил Переписчик.
В парке изредка падали листья. Один лист упал Автору на колени. Он взял его в руки и стал внимательно его разглядывать. Ему показалось, что коричневые прожилки мертвого желтого листа, переплетаясь, нарисовали некий знак, напоминающий растопыренную ладонь.
– Что ты в нем увидел? – спросил Переписчик.
– А ты веришь в знаки? – неожиданно спросил Автор.
– Ты, наверное, удивишься, но верю в них с детства.
– А расскажи мне о себе, о знаках, о своем детстве.
– Я давно думаю о тайне знака и его смысловой нагрузке – продолжал Пререписчик – Меня очень занимали их происхождения, и как они связаны с жизнью, судьбами, со словом. Вот, например, есть такое слово – Истина. Истина, ну истина, и все вроде бы понятно. И все же, всем, кому не лень, употребляют это слово, вставляя его, куда попало. Даже есть слово, производное от слова истина, почти профессия – истец. Но вот встает вопрос – а каков у Истины знак? Или вот слово «горе». А знак у него какой? А у «беды»?
– Интересно! А действительно, какой же знак у беды?
– Я не знал, у кого бы узнать, спросить, вычитать. Искал по всем справочникам, источникам – от учебника геометрии до надгробных памятников, на которых не раз замечал странные, а порой и непонятно-тревожные знаки. Даже думал, что, наверное, надо бы выучить иврит или месопотамский. Учителя иврита еще можно найти, а вот как быть с преподаванием месопотамского или древнеегипетского? Но особенно любопытны знаки-письмена, выдолбленные на старинных плитах. Загадочные. Тревожные…
– А ты знаешь, что мне тоже приходилось видеть эти мхом обросшие старинные плиты – сказал Автор, слушая с интересом Переписчика – И как-то стоял возле них, и разглядывал необычную символику, и задавался вопросами, и не мог понять, что они нам рассказывают. Даже как-то строчки написались про эти письмена:

Тут две мертвых руки  держат мертвое сердце.
Оборвались пути. Дальше некуда деться.
Пальцы их проросли серо-желтым налетом.
Крик застыл на груди. Вы его не прочтете.
Этот издревле жест сообщает: «Не трогать!».
В нем мольба как подтекст и протест для немногих.
Здесь сошлись все пути. Тут подводят итоги...
и стоят – не пройти – письмена вдоль дороги…

Переписчик молча слушал, вращая в пальцах лист с прожилками в виде пальцев руки. Автор продолжил:
– Ты прав! Вероятно, скучно, поверхностно и фальшиво смотрятся, например, картинки на тему горя человеческого. А вот знаком горя ее бы эту картинку наполнить, или, например, разместить этот знак в местах, где оно, это горе обитает. А еще лучше, если эти знаки в пространстве увидеть, чтобы заранее приготовиться или скрыться от них. Скажи, а что ужаснее и тяжелее по жизни – горе или беда? А ведь беда с горем просто сестрицы-неразлучницы.
– А вот тебе картинка – тихо сказал Переписчик – Точно, знак мне был тогда. Это было ночью за несколько дней до войны. Кажется, я проснулся ото сна, или это было ночное видение – уже не помню. Вдруг появляется какая-то огромная птица. Она висит над моим изголовьем, как бы жаждая схватить меня. Я, оцепенев и потеряв дар речи, с ужасом смотрю на нее, а она своим остановившимся взглядом смерти смотрит на меня. Омерзительное зрелище! Много лет спустя, я рассказывал про это видение своей тете, и она мне сказала, что и она, кажется в то же самое время, видела точно такую же птицу и на том же самом месте, когда жила с нами в нашем доме. Может, это было наше с ней предвидение надвигающейся катастрофы?
Переписчик замолк. Автор смотрел на него с некоторым любопытством и спросил:
– А где прошло твое раннее детство?
– В «долине легенды».
– А что ты еще помнишь из своего детства?
– Воспоминаний не так уж много, и все они какие-то фрагментарные. Знаешь, я уже в который раз во сне совершаю мысленное путешествие, замечательное тем, что словно перехожу из комнаты в комнату. Вот самая маленькая, в ней я родился, и как она насыщена чувствами! Вот на окне в комнате бабушки лежит какая-то, совершенно мне непонятная железка. Помню еще, как меня маленького мальчика, почему-то тянуло взять ее в руки и с ней поиграть. И тут же следовал бабушкин окрик – Не смей трогать. Железка лежала давно и успела покрыться слоем пыли. Она забытая и абсолютно никому не нужная, пылилась на подоконнике.
Помню, как бабушка меня учила новым словам. Самовар – говорит мне бабушка, не предполагая, какой взрыв смеха вызовет во мне это удивительное слово. Са-мо-вар! Са-мо-вар! – заливался я смехом, пораженный столь странно звучащим для меня звукосочетанием. И бегал по комнате, показывая бабушке пальцем на предметы, спрашивая – А как это? А как это? Бабушка, окончившая русскую гимназию, улыбаясь, ласково и в бесчисленный раз повторяет мне новые слова. Как я ее любил!
– Погибла в войну?
– Да. Вся семья погибла…
И было видно, что Переписчику тяжело рассказывать о своей семье.
– А что еще помнится из довоенного?
– Помнится, что в какой-то момент вижу себя сидящим на скамеечке у ворот нашего дома. На других скамеечках у своих ворот сидят люди, беседуя о чем-то, о своем. А из темноты летней ночи на меня смотрит огромный лунный диск. Луна висит почти в беззвездном небе и видит перепуганных людей, которые взирают на нее глазами полными страха.
Почему мне было страшно – не помню. Или от огромного диска, или оттого, что люди тоже с какой-то тревогой смотрели в черное небо. А утром приходят в дом какие-то работники, садятся на нашей веранде и с аппетитом уплетают свою нехитрую еду. Я кручусь возле них и жадными глазами сопровождаю их трапезу. И тогда они отламывают от своего завтрака и дают мне попробовать и черный хлеб, и помидор. Я, наверное, потом ничего более вкусного не ел!
– Скажи, а почему ты не опубликуешь вот такие свои небольшие и очень теплые, душевные рассказики, как искры воспоминаний, как истории маленького мальчика из военного детства? Тема военная у нас ведь в почете.
– Не берут.
– Почему?
– Да как-то принес свой маленький рассказ про свою тетю-спасительницу в редакцию этому самому Мильцанеру. Через несколько дней, весь в волнении, прихожу к нему узнать – пойдет ли рассказик в газетную литстраничку.
– Нет – говорит он мне – Такое не пойдет. Не о счастливом детстве ты пишешь.
– А как мне писать о счастливом детстве, когда война отобрала у меня всё – братика, родителей, вплоть до родного дома, который я пока не могу найти…
Автор слушал Переписчика и думал:
- Внешне он совершенно не привлекательный, можно сказать, что и некрасив. И голос малоприятный. Ну, так вышло, таким родился. И голос можно было бы исправить, вылечить в раннем детстве, если бы не война. А потом, понятно, было уже поздно с исправлениями речевых дефектов.
Но, невзирая на эти обстоятельства, вслушиваясь, что он рассказывает, начинаешь слышать голос его души – по-детски чистой и талантливой.
– Ладно – улыбаясь, сказал Переписчик – вот тебе еще маленький кусочек из моего счастливого прошлого. Однажды мы с братиком отправились в путешествие с отцом. Отец ведет нас на самый край длиннющей улицы, в ларек. Покупает нам сладчайшее мороженое и сельтерскую воду. Открываемая бутылка к нашей радости выстреливает – «пак!». А потом мы долго идем обратно домой, и маленький братик, устав, не желает сам идти. Отец сажает его к себе на одну руку, а другой крепко держит меня. И помню тогдашнее солнце. Оно какое-то было другое. В нем было больше, как это ни странно, человеческой теплоты. Перед своим уходом заботливо заглядывало в окна дома, как бы желая еще раз загореться теплым золотом в его стеклах, чтобы наполнить теплом и светом сердца людей, живущих в этом доме.
– Трогательно и горько, и музыка грусти в них живет. Дай им на свет Божий взглянуть. Ну, напиши все это, дай людям прочесть, чтобы окунулись в чистое детство, не хорони это только в себе.
– Меня не печатают, и, видимо, никогда не напечатают, но, все же, свои познавания о себе и мире по крупицам – склеиваю.
 

53. о, вellecia!

«Уж так в человечестве повелось, что всех нас мучает жажда познавания…
И я пытаюсь прорваться сквозь дремучую пустоту провинции, и заполнить ее своим творчеством. Рождение моих картин – это такой безумный праздник, и настолько заполняет жизнь, что я не замечаю убогости моего городка. Окрылённый чувством «гения», которого благодарное человечество должно открыть, я даже горжусь тем, что живу в провинциальном городе, а не в какой-нибудь столице. Это же так элитарно – жить в провинции!».
Так Мастеру еще недавно говорил художник Дапинчи, работая и утверждаясь в самообмане элитарности – записывал в гроссбух Автор – Но в эту его элитарность все чаще вторгались тяжелые провинциальные вечера, пронизанные скукой бесконечных забот и мелких радостей семейных очагов, насыщенными самодостаточностью провинциального снобизма, слухами и сплетнями. И пытливому, беспокойному уму некуда деться – просто шлиссельбургская крепость! И кроме всего Дапинчи очень удручало исчезновение его любимых домов».
И вот, какими-то необычными ветрами и особыми густобородыми дождями, изредка посещающими наши края, что рассеивают мысли наполненные нездешним интеллектом, занесло в наш город из далеких российских просторов талантливого Режиссера студии «современник». И в один из пустых вечеров, тоскуя от одиночества и провинциальной жизни, Режиссер познакомился с Дапинчи в театральной мастерской весьма энергичного рыжеголового художника Бунтаря. Надо сказать, что Бунтарь вовсе не кличка. Это он, изменив свое сознание, так сам себя нарёк, потому что это знаковое слово у него было одно из самых любимых. Мастерскую приезжему Бунтарю выдали одно из помещений кинотеатра имени «комдива Григория», в котором он одновременно жил и трудился. В былые годы это помещение было знаменательно тем, что в послевоенные годы перед сеансами всегда давались концерты дружным ансамбликом, во главе которого за барабанами сидела невозмутимая дородная дама с каменным лицом. Но после внезапного исчезновения ансамблика, это помещение завалили хламом: какими-то старыми театральными задниками и декорациями, потрескавшимися зеркалами, поломанными стульями, непонятными деталями и конструкциями, стертыми сапогами да костюмами и платьями. И вот расписные задники служили Бунтарю постелью. Завернувшись в роскошный «венецианский декор», так, что его рыжая голова торчала из окна какого-нибудь патрицианского дома, Бунтарь, помешивая фасолевый суп на электроплитке, рассказывал о своей пьесе «пьяный поезд». Читал он стихи поэтов, запрещенные властью, мечтал о свободе народов, иногда изрекал манифесты, типа: Слушайте, что вам земля говорит! Общайтесь с травой! Да грядёт конец советской диктатуры! На стенах висели его картины – этакая смесь французского с нижегородским – примитивиста Анри Руссо с домашней мамалыгой. Фанерный щит, весь обклеенный кукурузными зернами, назывался «портрет поэта». Часть поломанного раскрашенного стула назывался «стул Алеши Карамазова».
И Дапинчи с Режиссером стало интересно. Режиссер рассказывал художнику, что творится за пределами провинции. Художник рассказывал о своей влюблённости в архитектуру домов города, потому что в них нет показного аристократизма и пышности знаменитых архитектурных монстров, но и не нет унылой сытости деревенских домов.
В одной из вечерних бесед с Режиссером Дапинчи поведал, как он вдруг понял, что дома живут, влюбляются и умирают, страдают и плачут словно люди. И это сблизило его с ними до полного откровения. Он чувствовал, что их глаза–окна просты и демократичны, излучали они сокрытый свет. И видел он в том свете и слова, и сюжеты, а свет их он так и не мог в цвет перевести, чтобы окрасить фабулизм своей темы. Дома вводили к себе. Он входил. А еще у этих домов, кроме носов, глаз, шляп, было небо. С небом больше всего дружили фронтоны. На каждом – своя геральдика. Голубь, топор, розы, сердце и даже фрегат, хотя город лежал за триста верст от моря. Геральдика фронтонов – неутоленные желания, несостоявшиеся судьбы и встречи. Кто-то не долюбил, кто-то не улетел. Дома поверили ему, а поверив, поведали. О себе, о своей жизни, о жильцах и птицах их посещавших, о скитаниях своих и прогулках. И стал он их рассказы писать на холстах. И они рассказали ему много необыкновенного, в том числе, почему город так называется. Конечно, доподлинности он не знал, но по каким-то фрагментам из сказаний, сохранившихся у старых цыган, тесно связанных с легендами и чужими знаниями, смог составить эту историю. Правда, они ему что-то говорили о неких двух достойных гражданах, то ли немцах, то ли датчанах, а может жителях нашего города, но фамилий их они не знали. И приходили они к древнему цыгану Аттиле, проживавшем в «цыгании». А после встречи с ним они вроде бы что-то написали. И где эти записи – никто не знает.
И представил себе Дапинчи такую версию, что однажды в древности, наполненная знаниями и страстью, после несостоявшейся любви и неудачного брака, бежала в наши места польская княгиня Разорецкая, а может Мазовецкая. Бежала не одна – с челядью. В пойме реки «коварная» организовала поселение, и стала в нем жить-поживать. Было много пищи, винограда и вина. Даже пожары тушили вином. Но не было у нее собеседника. Скука одолевала ее. И вот к ней, волей Божьей, на закате дня, со склонов ближних холмов, является итальянец, авантюрист или преступник, скрывающийся от правосудия. Княгиня приютила его, и жизнь стала веселей. Однажды под вечер за ужином, при закатном солнце и отсутствии степного ветра, будучи в восторге от разорецкой страсти и веселящего красного терпкого вина, так и не успев выплюнуть с утра виноградную косточку мудрости, проросшую между его зубами, итальянец воскликнул: «Белле! Белле!».
«Циииипа, ципа, ципа, ципа, ципа, ципа!» – неожиданно послышался голос служанки за окном, созывавшей кур для завтрашнего супа. Княгиня, влюбленная с детства в итальянский, восхитилась и радостно всплеснула руками от удачного сочетания звуков.
Вот так они и назвали поселение по созвучию с именем вечно простуженной старушки Венеции – Bellecia.

 

54. озарения в скобках

Автор, сидя за кухонным столом в квартире Дапинчи, читал ему, принесенный с собой текст: «Заглядывает в дверь и мычит сквозь слезы. Грозит кулаком, обнимает Варю тихо. Варя отрицательно качает головой другим тоном. Идет в свою комнату, говорит весело. По-детски стоит около двери. Входя в комнату к Ане, идет, деликатно показывает. От пола – оглядывается и обнимает ее. Она вскрикивает и роняет блюдечко. Яша быстро уходит в дверь недовольным голосом. Сквозь слезы, выйдя из своей комнаты, задумчиво вздрагивает. Идет к кофейнику, озабоченно надевает белые перчатки. Строго Дуняше хлопочет около кофейника, бормочет, про себя смеется. Радостно смеется от радости. Целует мать, целует ей руки, целует ей лицо, руки – сестре, Лопахину и Пищику. Привлекает ее к себе и целует, целует Фирса. Целует Любови Андреевне, руку Гаеву…».
– Это, кажется из Чехова? – прервал, рассмеявшись Дапинчи.
– Да, извлёк из «вишневого сада».
– Поразительно!
– Скажу тебе, что некоторые исследователи утверждают, что есть некая загадка, тайна чеховских пьес. А я решил исследовать только один «вишневый сад». Десятки раз читал, но так и не мог понять в чем загадка. Даже пытался прочесть его с конца. И пока я не перелез из вишневого сада в свой собственный, ничего не получалось. И тогда рука, вероятно, сама понимавшая что делать, раскрыла скобки ремарок, взяла ручку и стала их выписывать, и в это же время умирал со смеху. И стало ясно, что сам Чехов не только писал, но и присутствовал в самом тексте, как еще один персонаж, но только в скобках.
– Гениально! Эх, напечатать бы это в журнале «театр»! – воскликнул Дапинчи – Да, сам понимаешь – не пропустят. А жаль. Слушай, а у меня давно болтается в голове мысль о создании «театра живописи». Давай его вместе придумаем?
– Имеешь в виду, неким способом работать на сцене с живописью и с этим текстом?
– Да, приблизительно так. Я себе представлял, что мы сами актеры в белых одеяниях, будес выходить на сцену или любую площадку, надев на себя фрагменты картин в виде цилиндров. А вот этот твой текст будем говорить и показывать картины. Что скажешь?
– Очень занимательно. А знаешь, что параллельно с этим текстом ко мне приходили странные и парадоксальные мысли. Сам, того не подозревая, применил к пресловутому «вишневому саду» метод, запрещенной у нас науки «структурная лингвистика». Неожиданно обнаружив в пьесе скрытый персонаж самого Чехова, я пришел к мысли, что возможно вычислить и его архетипическую первозданную уникальную эгофразу, как формулу, как индивидуальную особенность. То есть, это своего рода  устойчивые слова. Как у каждого человека есть свои устойчивые черты лица, понимаешь? Смотри, по аналогии, это просматривается и у художников, пишущих не всеми красками и их полутонами, а у каждого есть, как бы любимая палитра, свой цветовой строй. И этот строй вполне можно исследовать, отбирая, вычленяя набор цветов и полутонов. Вот так, вероятно, происходит и с текстами писателей. То есть, вычленяя из текста писателя часто употребляемые слова, можно, в конце концов, получить некий устойчивый набор слов, который в результате и сложится в уникальную фразу.
– Гениально! Но к театру я пока не знаю, как это прицепить.
– Постой, не спеши. Я же говорю, что много интересных мыслей прилетает с неба, когда ястребы спят и отдыхают девы желаний. Исследуя «вишневый сад», и вчитываясь, вглядываясь в реплики персонажей, я почувствовал, что те же самые слова, произнесенные ими в разных ситуациях, доносили до меня энергетику различного свойства: от слабых ее лучей – до расплавленных потоков. Вот и задался мыслью – просчитать энергию не самих произносимых слов, а массу и мощность выделяемой энергии самих персонажей, произносящих текст. Хотя, как просчитать энергию слова и энергию произнесенного слова – этого наука еще не знает.

 
55. город как город, так себе – скучный…

о, Беллеция!…
Мысли о времени и процессе возникновения города не покидали Автора.
Лежал он как-то, размышляя, все глубже проваливаясь в мякоть дивана.
Интерпретация возникновения города по Дапинчи его никак не устраивала. Мысли, роясь, постепенно утомляли, и взгляд медленно поплыл к потолку, на котором зияла большая и глубокая цветная выщерблина отвалившегося бетонного слоя от потопа, случившегося на верхнем этаже. Не умея, да и не особенно желая заделать эту дыру, раскрасил ее радужными масляными красками. Получился проем с неким цветовым пространством, ставший своеобразным медитативным пятном, который обозначился для него живописно-визуальным входом туда, где грезы и сны могли получить свои материализованные воплощения.
И вот створ его взгляда и странные мысли полностью совпали с параметром входа туда…
И снилось ему…
…Всё было предопределено в тот год змеи, ставший годом великого землетрясенья. И стояло время, соответствующее этому ползучему существу, вползающему ниоткуда, и вытекающему в никуда. Подобное состояние времени вполне соответствовало беспредельной никем не занятой музыке души. День никак не смеркался, и стоял утомленно, чего-то выжидая, за каким-то кривым забором с текстом о Вере, Надежде и Любви. Между стрелками часов, как радуга, повисла прекрасная пауза. Казалось, был день без вторника, или вообще день без дня... И в этот же день, без дня и числа, после все же состоявшихся запоздавших сумерек, и явился ему этот его город. То ли из живописных снов и сохраненных памятью картин. А, возможно, из сотканной живописной паутины памяти и скверных блекло-желтых снимков, где городские дома, с несохранившейся их трехмерностью, возникли и стояли одними фасадами в жидкорастоптанной грязи. И всё же явился он, утопая в кронах кряжистых акаций, искореженных беспощадной старостью. За фасадами домов жили люди, и еще вероятно до сих пор живут в своем фотографическом пространстве. А дальше, то есть глубже – ни времени, ни пространства. И восстали до боли знакомые, вневременные дали во внепространственном времени.
...Городок детства предстал перед ним в ночь беззвездья, в ночь, когда ничто не мешало его зачатью в этой проклеенной густой черноземной грязи, в распутицу перезрелой осени и жидкого месива грусти и павшей листвы. Глухую тишину зорко стерегла и освещала предзимняя луна. Небо опрокинулось белым телом сырого тяжелого облака, земля под ним томно и нежно вздохнула грудным туманом и запотела в ожидании подмятая трава...
Сон прервался, и Автор все мучился припомнить место своего наблюдения – во сне ли, в сомнамбулическом состоянии, в межвременье иного пространства, а может летал в ином межпространственном времени.
И кто вообще знает природу и тайну многомерности и бесконечности пространства и времени – размышлял он спросонья как всегда, разглядывая настенные маленькие невзрачные картинки-холстинки, расчерченные косыми солнечными лучами.
Он встал, первым делом выглянул на балкон и, увидев нарядно одетых школьников с цветами и хлопотливыми мамашами, с редкой проницательностью заметил, что через пару дней первое сентября, и куда-то исчезли его друзья.
«Но это же ведь наш город с вечной тайной пребывания и перемещения его обывателей – подумал Автор».
И тут ему вспомнилось, как несколько лет тому назад был такой же теплый сентябрь. Как он вышел к центральному кинотеатру «имени вождя», и, остановившись, увидел, что по площади, как по раскрашенному холсту, шел необычный человек. Его большая, смолистоволосая и сутуло посаженная голова смотрела на мир как бы наклонённой к левому плечу, отчего взгляд его казался тяжеловатым. Густые брови и небрежная, трудно расчесываемая и упрямая шевелюра лишь добавляли кажущейся тяжести. Щеки его были усыпаны легкой небритостью радужного цвета. И от небритого лица и внутренней свежести, от карих с прозеленью глаз, размещенных вдоль массивного, опущенного к верхней губе и с характерным изгибом носа, все же исходило подобие сияния. Портрет лица завершала полуулыбка природно-оттопыренной нижней губы.
Его, одетого в яркую малиновую рубашку и темно-синий костюм, несущего ярко-желтый, тяжелый портфель и лепечущего себе под нос очередные стихи, обходила, с любопытством оглядывая, праздная толпа.
Но вот он остановился, увидев Автора, и настежь расплывшаяся его улыбка, и часто захлопавшие веки обозначали приятную неожиданную встречу. Это был Поэт, исчезнувший из города на полгода.
– Ну, здравствуй, брат – протянул он руки, уронив портфель на асфальт.
– Привет, мой дорогой! Наконец-то ты здесь! Сейчас ты откуда?
– С поезда.
– Где же ты пропадал?
– В городе детства.
– Это где?
– Проживал я в городке, что на главной на реке. Ни в жизнь не угадаешь, кем работал. Истопником.
– Ну, как в песне Галича про истопника, что нам открыл глаза?
Поэт широко улыбался:
– Ну что, пойдем, отметимся?
– Как наши физики проспорили, ихним физикам пари – обнявшись, они вместе продолжили песенку.
И они двинулись сквозь площадь и солнце, перекидываясь новостями, еще не совсем определяя конкретную цель своей остановки. Было воскресенье. В самом центре площади недавно появился цирк «шапито». Народ гулял. И вот в толпе замаячило что-то знакомое.
– А вот и наш Мостик – сказал Поэт, остановился, бережно поставил на асфальт свой большой желтый портфель и нежно протянул свои нервные белые руки, шагнувшему навстречу высокому брюнету – обладателю непропорциональной его росту маленькой головы, но  красивым и ярким лицом. Рядом с ним шел незнакомый им человек. Мостик в толпе радостно взмахнул руками и быстрым шагом подошел к Поэту, восклицая:
– Какими судьбами, друг мой?
– Да вот только что с колес.
– А ты неплохо выглядишь, дружище! За свое отсутствие ты просто похорошел!
Они обнялись – высоченный Мостик с отнюдь невысоким Поэтом. Но Мостик не унимался;
– Стихи-то еще пишешь или бросил, кость тебе в горло, полено тебе в дышло!
Мостик его явно обожал, иногда побаивался, а сейчас любовался, глаз с него не спуская.
– Где бы хату снять, «за щастье», хотя бы месяца на два? – спросил Поэт.
– Не переживай, мой дорогой, все устроено, поживешь пока у меня – сказал Мостик – Да, кстати… Вот, извините, что не сразу. Познакомьтесь, господа, очень и очень рекомендую – Скиталец. Скажу сразу – пишущий, и очень, доложу я вам, неплохо. Тоже только что с колес, приехал сюда в гости к своему дяде пожить, поучиться, винца, как он говорит, попить, на мир да на город посмотреть.
Хромоногий Скиталец, знакомясь, как бы нехотя протянул руку каждому, угрюмо и с каким-то прищуром разглядывая лица, произнес:
– Я русский скиталец – затем медленно и внушительно, с небольшими паузами – Когда-то учился на дальнем востоке. В Благовещенске. А с третьего курса меня ушли… Теперь тут вот у вас восстановили, но только на второй.
- Понятно. Так что доьро пожаловать и пока осматривайся – сказал Автор.
- А чего тут осматриваться… Город, как город, так себе, скучный… Известно, провинциальный... В дороге вот поиздержался... Занять у вас, что ли денег… Через пару дней верну… Перевод вот жду…
– Ладно, разберемся, что-нибудь найдется. Чего стоять – сказал Мостик, тонко чувствующий беду человеческую – Пошли, отметимся!
Закрывая балконную дверь, Автор все еще находился под впечатлением воспоминаний.
«Кстати – подумал он – Пора бы им появиться».

56. прогулка по закоулкам памяти

Ранним сентябрьским субботним утром спала, не просыпаясь в людях тишина, так и не пожелавших высунуть свои носы на городские просторы. Но Автору не сиделось, и, придя с самого раннего утра на работу, открыл свой любимый фонотекстограф, и погрузился в молчание. Зеркальце механизма своей причудливо-изогнутой плоскостью внимательно вглядывалось в него, словно чего-то ожидая. Но механизм, за зеркальцем спрятанный, молчал. Понимая, что «сеанс» может не получиться, Автор встал и подошел к окну. Вдруг рухнул шумный серый дождь. Автор смотрел на молчаливые ветки любимого дерева, принимая дождь, как данность, как судьбу. Затем он вновь подошел к фонотекстографу, поудобнее сел, закрыл глаза и замер. И тут с ним произошло нечто странное – он ощутил себя в редком состоянии, названного в науке, как мнемоническое вхождение в осознанное сновидение. И он услышал…
Розентуллер: Господин Розенкрац, что бы вы могли сообщить нашему дорогому любознательному обывателю о местонахождении его любимого города на карте мира.
Розенкранц: Если взять астрономические инструменты и с ними прогуляться до верхней точки южного холма, что разделяет город от окружающего мира, и навести их на небесную сферу, то местонахождение его можно легко высчитать. И по геоастрономическим расчетам получается, что город находится под 47 градусов 46 минут северной широты и 45 градусов 35 минут восточной при соединении реки» «коварная» с притоком «коварненьким».
Но я бы пожелал услышать вашу версию об истории возникновения города, господин Розентуллер.
Розентуллер: Волею совершенно невероятных обстоятельств и господарских судеб, город начал строиться к северо-востоку от берегов реки «коварной». Все было хорошо, пока татарская орда не начала конфликтовать с властями княжества по наделам степных пастбищ, коих вокруг нашего города несметное количество квадратных аршин. И вот в конце ХV столетия город был сожжен дотла татарскими полчищами хана Гирея. В 1711 году, отступая после поражения от турецких войск, русский император Петр Первый Великий поджег наш город, не давая врагам себя догнать. В шестидесятых годах ХIX столетия город опять пострадал от пожара, но в данном случае от бытового недосмотра. В 1882 году и снова от пожара, начавшегося на одной из маслобоен от неосторожного хранения в рабочем кабинете непотушенной курительной трубки самого маслозаводчика, было уничтожено около половины города, пределы которого и так были весьма невелики, ибо сразу за Николаевским собором кончалась городская черта. Маслозаводчик был оправдан судом ввиду нехватки главного вещественного доказательства – отсутствие самой трубки, сгоревшей в пожаре.
А вот приблизительно 160 лет тому назад – это было где-то в 1770 или в 1771 году – городу снова крупно не повезло. Европейская чума, скосив пол Европы, победно достигла наших широт и покосила большинство жителей. Христиан и евреев, умерших от чумы, хоронили вместе в одном могильнике.
Как вам, господин Розенкранц, история?
Розенкранц: Господин, Розентуллер, я же вас просил рассказать о возникновении города, а вы начали стращать обывателя несчастиями, кои сопровождали горожан в достославные ушедшие годы.
Розентуллер: Я согласен с вами, господин, Розенкранц, что мне не стоило приводить эти справки, хотя все же это тоже представляет некоторый интерес читающей публики. А для того, чтобы попытаться восстановить картину начала истории города, то мне кажется, здесь было бы уместно рассказать о главной персоне – матери-прародительнице нашего города.
Суммируя факты из архивов окружающих стран – Малороссии, недавней Царской России, Венгрии, Германии, Италии, Греции, Турции, Болгарии, Польши и Франции – нетрудно воссоздать реальный облик некой княгини Рингайлы Кейстутовны и события ее жизни, которые тесным образом связаны с историей нашего города.
Будущая основательница города появилась на свет в Литовском княжестве около 1360 года, и нарекли ее Римгайлой. Ее дедом был великий литовский князь Гедимин, который на протяжении всего правления вел ожесточённую борьбу с рыцарями Тевтонского ордена.
Отец Рингайлы, трокайский князь Кейстут, славился как искусный полководец, тонкий политик и дипломат. Кейстут взял в жёны красавицу Бируту.
О происхождении Бируты известно немного. Вероятно, родилась около Паланги в знатной жемайской или куронской семье. Хроники Муриниуса отмечают, что Бирута была вайделоткой (жрицей) и охраняла священный огонь, служа литовским языческим богам.
Бирута славилась своей красотой, о чём стало известно и князю Кейстуту. Сей князь попросил руки Бируты, однако получил отказ, так как Бирута дала обет безбрачия. Неудовлетворённый отказом, Кейстут похитил Бируту и отвёз в свою столицу Троки, где устроил пышную свадьбу.
Розенкранц: Итак, чтобы всем нам было понятней, господин Розентуллер, следовало бы разобраться в этих средневековых, всегда запутанных, родословных. Давайте, как в ветхом завете: кто кого родил, и кто от кого родился. Там же все просто – Исаак родил Якова, ну, и так далее.
Итак, Кейстут и Бирута родили Рингайлу. Кроме нее, они родили еще ее старшего брата Витовта, затем сестру Анну-Дануту, и еще несколько детей, количество и имена коих стерлись в памяти архивов. Витовт, к слову сказать, слыл большим знатоком военного дела, и он продолжил дело деда и отца по неустанной борьбе с немецкими рыцарями.
Но в вашем историческом повествовании наблюдается одна неточность. Некоторые исследователи приводили и приводят имя достославной литовской княгини, как Римгалла. Не ошибка ли, уважаемый господин Розентуллер?
Розентуллер: Вот, что я вам скажу, господин Розенкранц!
Я очень доверяю этому хронисту Муриниусу. Это был голова! Это был настоящий и неподкупный хронист. И, причем, заметьте, писал прижизненные заметки. Многие, в том числе те, кого вы имеете ввиду, занимались этим искусством постскриптум, не проверяя глупости предшествующих анахронистов. Но все же, продолжим.
Итак, Рингайла воспитывалась в княжеском дворце, в атмосфере знаний, роскоши и богатства. Лучшие педагоги обучали её языкам, наукам, живописи и музыки. В резиденции литовских князей проходили пышные праздники и приёмы, здесь гостили римский император, европейские короли, русские князья. Оказавшись в бурном водовороте нескончаемых войн, дворцовых и политических интриг, Рингайла в течение нескольких лет была заложницей своего брата Витовта у крестоносцев.
В это время на политической арене блистала фигура Владислава Ягелло. Женившись на королеве Ядвиге, Владислав получает польский престол и передаёт власть в Литве своему двоюродному брату Витовту. Красивая и образованная Рингайла становится одной из завидных невест Европы.
Тут надо сказать, что Рингайла была крещена, но дата крещения неизвестна. При крещении получает еще одно имя – Элжбета. Далее её следы ведут в польскую Мазовию, где умом, силой и рыцарской удалью выделялся молодой князь Генрих Земовитович Мазовецкий.
Встреча Рингайллы-Элжбеты с Генрихом произошла на одном из рыцарских турниров. Однако перед влюблёнными стояла непреодолимая преграда. Генрих был епископом города Плоцка и, как лицо духовного звания, не имел права заключить брак. Чтобы жениться на «пригожей литвинке», князь снимает с себя епископский сан. Отказ от престижной и доходной должности вызвало недовольство самого Папы Римского и негодование мазовецких князей: Генрих впал в немилость.
И все же в 1392 году, состоялась свадьба Генриха и Римгайлы, которая получила титул княгини Мазовецкой. Через год после свадьбы молодой и полный сил князь внезапно скончался. Братья Генриха поспешили обвинить в смерти брата ни в чём неповинную Римгайллу и отправили неутешную вдову в ссылку. И на долгие годы следы княгини затерялись.
Ну, что, господин Розенкрац, не могли бы вы продолжить историю о затерянных следах?
Розенкранц: Попробую, но только при одном условии, если вы не станете меня дополнять на ходу.
Розентуллер: Что вы, что вы, ни в коем случае, господин Розенкранц!
Розенкранц: До недавнего времени личность этой княгини считалась полулегендарной. И лишь новейшие исследования, проведённые историками города при участии посланников сопряженных стран, позволили дорисовать ясную картину жизни этой благороднейшей дамы и ее следов в истории. Через четверть века судьба привела её в наше княжество. Немолодая, но всё ещё прекрасная Рингайла покорила сердце доброго господаря Александра и вскоре стала его законной супругой.
Именно этому Александру доброму суждено было вывести на историческую арену свою супругу – незаурядную женщину, литвинку по происхождению, вошедшую в историю основания города под именем польской княгини Мазовецкой.
Розентуллер: Спасибо, дорогой Розенкранц, за очень важное сообщение по уточнению происхождения. Дело в том, что в ранее бытовавшей так называемой легенде города, упоминалась не литовская, а польская княгиня.
Розенкранц: Имеет ли это большое историческое значение? И чем вам полька не подходит?
Розентуллер: В ней много спеси. Мне по душе приятней сознавать, что город строила Рингайла – дочь литовской вайделотки красавицы Бируты.
А добрый Александр взял ее в жёны – сестру великого литовского князя Витовта и кузину короля Владислава Ягелло.
Розенкранц: Итак, княгиня с её обширными политическими связями, острым умом, богатым жизненным опытом стала помощницей господаря в государственных делах. Но прошло несколько лет, и брак, казавшийся столь прочным и гармоничным, неожиданно распался. Официально супруги расстались по религиозным мотивам. Но истинной причиной развода послужили политические интриги. Польский король Владислав Ягелло и литовский князь Витовт стремились устранить доброго Александра и разделить между собой его княжество. И хотя этим коварным планам не суждено было осуществиться, Александр вынужден был развестись с супругой, к которой он сохранил искреннее уважение, а в знак признательности он пожаловал Рингайле обширные земельные угодья с многочисленными сёлами.
Его Грамота скрепляет отступное пожалование владений бывшей супруге господаря Рингайле. После развода Александр дарит ей два крупных города на севере княжества – Сирет и Волховец, к которым примыкали многочисленные сёла с пашнями, пастбищами, пасеками, садами, мельницами. Многие из них были удалены от волостных центров на сотни вёрст. Получив право на освоении «места в пустошах», княгиня основывает наш городок, и еще несколько поселений. Из исторических источников известно, что в течение какого-то времени Рингайла проживала в городе. А вот как в дальнейшем сложилась драматическая судьба княгини Мазовецкой – история умалчивает. Известно только, что свой путь она закончила в 1433 году.
Розентуллер: Думается, господин Розенкранц, что нам нужна была бы помощь господина тайного адвоката Берона, у которого, возможно есть ссылки по этому интригующему финалу судьбы княгини – отставной господарской жены.
Розенкранц: Мы славно погуляли, господин Розентуллер, а потому предлагаю выпить по чашечке вкуснейшего кофе у мадам Чайковской, что рядом с магазином музыкальных инструментов господина Шварца. И продолжим нашу историческую прогулку в следующий выходной.

 

57. легенда блаженного

Автор, узнав ужасные сообщения от знакомого архитектора о начале тотального развала его любимой «достоевской» улицы, решил немедленно сходить пофотографировать, и проведать старика Справку. Но надо было найти Переписчика, чтобы пойти с ним вместе, как договаривались. И нашел он его в том самом читальном зале, беседующего с миловидной Синневич.
Переписчик, увидев Автора, извинился перед девушкой, и подошел к нему:
– Привет, Автор! Что привело тебя сюда?
– Непреложные обстоятельства. Если есть время, то нас сейчас ждет старик Справка – на ходу придумал Автор.
Старик радушно их встретил, и как всегда усадил за свой ломберный столик, украшенный двумя вазами с двумя видами крупных сочных груш.
– Вижу по вашим лицам, что вы пришли с вопросами – улыбаясь, заметил Справка – Я давно знаю, что вас интересует несчастный человек по имени Алекса. Не так ли? И чтобы вас не томить, начну с него:
- Доподлинные факты истории рода Алексея, прозванного Алексой, по фамилии Пришельцев, попавшего в ваш город еще со времен императора Николая Первого, весьма ординарны по меркам того, уже давно ушедшего времени. Отмечу, что в эпоху появления массовых слухов об НЛО и пришельцах, власти срочно переписали его на фамилию Бурьянов. Но, надеюсь, что это не столь важно. Глава рода Пришельцевых в достаточно зрелом возрасте, сорокапятилетним человеком, появился в нашем городке в середине 19 века, оттрубив царю-батюшке 25 самых лучших годков своей жизни. Получив назначение поселиться именно на этих новоприобретенных территориях державы и разрешение на свое обустройство, он строит себе дом в городском районе, прозванного в народе «высланка». Сей старинный район, как известно, располагается рядом с центром, за Николаевским собором, на удлиненном холмистом склоне, почти у самой кромки большого болотистого пустыря. Вдоль главной петляющей улицы высланки, в прилегающих к болоту местах, бьют небольшие ключи. Из-за постоянной сырости, проживавшей в почти каждом дворе, мощных, почти непроходимых зарослей кустарников, район получил второе негласное прозвище «высранка». Да и особенный народец, там обитавший в те времена, вполне дорисовывал картинку района. На «высланке» в основном селились бывшие каторжане, отсидевшие большие сроки уголовники, нищие, и как говорили еще в царские времена, всякий сброд. Еще недавно, на самом болотистом участке, у самой угольной ветки, утопая в грязи, стояли несколько убогих сараев. В одном из них проживала старушка-ссыльная, сестра поэта Светлова, но ей никто не верил, потому что никто толком не знал – кто такой Светлов. Так вот, первопоселенцу Пришельцевых несколько повезло. Его участок находился в верхней части высланки, недалеко от николаевского собора. Вскорости Пришельцев оженился на местной красавице района, занялся столярным делом, которое было основным в его тульской родне, нарожал двух сыновей, что в дальнейшем пошли по стопам профессии своего родителя. И вот у одного из этих сыновей и родились Алексей да Марья. Так уж получилось, что другой сын Пришельцева так и не женился, на тяжелых плотницких работах однажды надорвался и вскорости ушел из жизни. Отец Алексы, заработав денег, решил строиться в центральной части города. Он построил дом, продолжал быть известным мастером столярных дел, и был совершенно счастлив домом, своей веселой певуньей и работящей женой. Но вот неожиданно умирает жена Пришельцева – замечательная портниха, обшивавшая в округе многих известных дам. А беда не ходит одна. В одну холодную осеннюю ночь дом Пришельцевых сгорает дотла. Потрясенный недавним уходом жены и утратой дома, глава семьи сходит с ума, его увозят в желтый дом, а дети в мир пошли за милостынью вслед.
Как-то, бродя по «цыгании» в поисках утоления голода и состраданья, их приютила одна одинокая больная старушка, проживавшая в избушке-развалюшке «на куриных ножках». Или от жуткого стресса от недавних событий с пожаром и потерей матери, а возможно и еще от каких-то врожденных пороков, или предчувствий новых бед, но маленький Алексей навсегда прекратил говорить.
- Вот и вся загадочная история о вашем герое, самом знаменитом человеке города – улыбнулся Справка – Надеюсь, удовлетворил ваше любопытство?
– Очень – ответил Автор.
– Но то, что я вам сейчас рассказал – семечки. А мне бы хотелось поговорить с вами о самом важном.

58. тайна буквы

Старик задумался, и потом спросил:
– Знаете ли вы букву, или, точнее – что такое буква?
Заметив удивление и замешательство в глазах своих гостей, он продолжил:
– Буква, дорогие мои исследователи – это знак, шифр, своеобразный код, данный Всевышним человеку для познания его и себя. И у каждой буквы своя судьба, своя смысловая тайна. Она – буква – является как бы маленькой точечной планетой, без которой невозможно понятие бесконечности, и на которой строится познание беспредельности мира. Не зря древние учения считают букву важнейшим элементом священного текста и утверждают, что: «если к тексту добавлена хоть одна буква или хотя бы одной не хватает, либо хоть одна из них повреждена, то текст считается непригодным для использования. Если одна буква касается другой, текст считается испорченным. Каждая буква должна быть настолько разборчивой, чтобы любой человек мог отличить ее от похожих букв». Соприкасаясь с буквой и осторожно выводя на поверхности очертания ее тела, ты оказываешься в плену этой планеты, в ее судьбе. Складывая рядом нужные буквы для передачи некоего смысла, под твоими пальцами рождается слово. И это слово несет в себе несколько сплетенных судеб, и, в сочленении своем, образует некую информационную галактику. Каждое такое сочленение слов-галактик, складывающееся в предложение, становится мега-галактикой, а несколько предложений, или фраз превращаются в галактические скопления. И все эти галактики, состоящих из галактических скоплений судеб и слов, вращаясь и перекликаясь между собой, синтезируются именно в ту самую книгу познания, книгу души человеческой. А сама душа есть бессмертна, ибо является частью самой вселенной. Знаменитые мудрецы, говоря о древних священных текстах, утверждали, что добавление или пропуск одной-единственной буквы могут разрушить целый мир. Ведь согласно сакральной традиции буквы священного текста составляют священные Имена Всевышнего, написанные «черным огнем по белому огню», ибо буквы эти были использованы Им при сотворении мира, и именно с их помощью Он обеспечивает функционирование Вселенной в данный момент. Вот почему одна стертая буква ставит под удар существование всего мира…
- Не утомил вас, господа? – спросил после паузы Справка.
– Ну, что вы! – ответил Автор
– А вот вам еще несколько слов о книге человека – мягко улыбаясь, продолжил старик.

59. тайна слова

Каждый человек – несет в себе, невидимую для него, огромную книгу –мегагалактиктическое скопление знаний. И все мысли, которые его постоянно сопровождают, являются фрагментами этой книги. Но почти никто не умеет, да и не может вынести ее людям для прочтения. И лишь некоторые, одаренные, которых Господь сподобил быть переписчиками, иногда выносят на поверхность бытия лишь толику этой их индивидуальной книги познания. А некоторые таинственные страницы книги души всплывают к нам во снах, и эти страницы чаще всего не поддаются калькированию, а тем более расшифровке. И если переписываемый фрагмент книги души не совпадает с реальностью бытия, то переписчик – либо возвышается над ней, либо в ней утопает. Чаще всего утопает…
Справка замолк, внимательно вглядываясь в глаза Автора и Переписчика, и снова продолжил:
- Зная суть и судьбу буквы и слова, очень важно понимать процесс прочтения книги. Мы всегда ощущаем себя в какой-то реальности и должны понять, что она книга вообще значит? Иллюзия это или правда, или может быть это нечто совмещённое?
И вот разворачивается какая-то программа по цепочке причин и следствий – смогу ли я узнать автора рассказа, который читаю в себе?
Сама книга, вся ее реальность, уже существует до того, как я начал ее читать и раскрывать. Но все раскрытия – во мне, и зависит от того, как я читаю этот рассказ, проходя по этой книге от начала и до конца, и впечатляясь от ее течения. И внутри этого рассказа, по мере моего знакомства и включения в него, я раскрываю Автора книги. Я вхожу внутрь этой книги, и ее рассказ начинает строить меня и подготавливает стать также ее автором, или переписчиком. Постепенно я сам становлюсь автором, ведь пишу на материале своего желания, каждый раз принимающего новые формы букв. И хотя книга уже написана неким автором, я сам превращаюсь в ее автора, и, проходя этот рассказ от начала и до самого конца, сравниваюсь и объединяюсь и с книгой, и с автором, и с рассказом...
Справка закончил мысль, на секунду прикрыл глаза. На его губах мягко рождалась очередная его знакомая и загадочная улыбка.
Зачарованные приятели молчали. Затем Автор, вспомнив о разрушениях центра, спросил:
– Скажите, дорогой наш провидец. Если дом ваш разрушат, то где вас искать?
Старик смотрел на приятелей так, словно был не из мира сего, и видел за ними всю их историю. Но ответил иносказательно:
– Поиск кого-либо или чего-либо, говорит о том, что человек не умеет прочесть самого себя, он не знает своей внутренней книги. А все ответы находятся в нем самом, уважаемый Автор – и, обратившись к Переписчику, добавил – А вот у тебя сейчас очень важный момент и смысл жизни – поиске самого себя и своего места. Но ты, мой друг, как вижу, к этому еще не готов, так как в тебе, как и у всех, еще бурлит раздвоенность между поиском себя и глубоко скрытым тщеславием успеха в творчестве.

 

60. книга о городе

Автор с Переписчиком, попрощавшись со Справкой, решили пройтись по улицам «горького» и «свободы». На «пушкинской» они разошлись. Автор решил навестить Бальзака, которого давненько не видал. «Видимо продолжает свой бег от ума, а может всё еще переплывает безмерно широкий поток сознанья» - подумал он.
Старый слегка покосившийся дом, в котором жил Бальзак находился на «пушкинской», рядом с домом «нарсуда». Входная дверь была не заперта. Автор вошёл и увидел Бальзака, пишущего за столом. Над столом висела тускло светящаяся лампочка с полуоборванным газетным абажуром. Вокруг стола было разбросано множество скомканных исписанных листов. В комнате существовало только одно наглухо занавешенное окно. В этой полутьме чувствовалась затхлость воздуха, просматривалась неуютность и захламленность быта. Бальзак был так погружен, что даже не услышал тихо вошедшего Автора.
- Так оборотись-ка, брат писатель.
Бальзак встрепенулся, встал из-за стола:
- Да ходят тут всякие, апосля мысли пропадают – криво улыбнулся он.
- Я думал, что пропадаешь в бегстве от ума. Но вижу, трудишься упорно. Скажи, чем мысли заняты? Всё собираешь слухи городские?
- Знаешь, а слухи стали мне противны. В них правды нет, одни лишь склоки.
- И ты решил вновь тему заменить?
- Признаюсь, что давно хотелось мне о городе и людях нечто написать. Похоже на роман. Да все никак не доходили руки. И вот решил, что все людские слухи, спокойно могут жить не сами по себе, как ранее я думал, а в городском пространстве.
- А эти городские слухи не нанесут вреда, обид, о тех, кого ты в книге упомянешь?
- А это, брат, уж не мои проблемы. И не виновен я, что так устроен мир людской, черня другого в том, чем сам порой он по уши заполнен.
- Силён, я вижу ты, коль на подобное решился. Скажи, знакома ли тебе тоненькая книжка историка Рошкована Юлия о городе, изданная в 1961 году в желтенькой обложке?
- Листал ее. Ничем не впечатлила. О старине три слова.  И в целом так и не узнать, что было в городе за пятьсот лет до советской власти. Но город ведь жил и развивался с пятнадцатого века. А остальное в книжке всё по-советски скучно про какие-то достижения в областях промышленности. Сухие цифры. И всё без души. Не сумел сей историк институтский описать город этак поэтичнее и историчнее что ли.
Бальзак замолчал, перебирая исписанные листки.
- Ты абсолютно прав. Ладно, мешать тебе не стану. Пиши книгу о нашем славном городе. Одно лишь могу сказать про твою будущую книгу, напоминая слова булгаковского Воланда: «Ваш роман еще принесет вам много сюрпризов» - сказал Автор на прощанье.
Он шел по улице «имени комдива фрунзе» мимо домов, опустевших. На стене одного из них он неожиданно увидел Портрет черно-белого человека в шляпе странным образом исчезнувшего из одной картины Дапинчи, и непонятным образом попавшего на стенку опустевшего дома, приготовленного к сносу. Автор с изумлением остановился. Улица была пуста, и в тишине ему показалось, что услышал Портрета: «Я тут практически никем не замечен. Живу и внимательно ко всему присматриваюсь, с любопытством отмечая множество парадоксов и странностей человеческих».
На предложение Автора переселиться к нему он вежливо отказался.
 

61. гениальность

«Как хочется быть знаменитым, живя в провинции, а еще больше – гениальным! Когда тебя сопровождают очарованные взгляды дев и с неприкрытой завистью глаза мужчин! Когда первая мысль, по просыпании, кричит тебе, что ты не только знаменит, но ты просто – сама гениальность во всем этом пространстве! Когда по утрам, стоя у зеркала, тебе так и хочется произнести от удивительного состояния непреодолимого чувства собственной гениальности: До чего же ты красив! А гениален-то как!
Многих в городе мучает сей гениальности комплекс, порой выступая на лицах вместе с потом работающего сознанья, не дающего покоя. Одним из них был Инструктор».
Эти мысли иногда посещали Портрет черно-белого человека в шляпе.
Был он от природы философ. Иногда, скучая, Портрет размышлял, задаваясь вопросами, о творчестве, о жизни, о судьбе:
«В каком человеческом возрасте, и в какой именно момент жизни взрывается энергия его таланта? Почему с какого-то дня, года и часа, человек, помимо прежних дел, уже себя не видит и не чувствует без возможности что-либо сотворить? Почему он, теряя голову, и, напрочь себя забывая, погружается в доселе ему неведомое и нечто запредельное, пусть этот процесс и отнимает у него почти всю энергию.? Что происходит с человеком в подобном состоянии, и что движет им заниматься в свое свободное время, казалось бы, никому не нужным процессом?».
Размышлял Портрет черно-белого человека в шляпе, наблюдая, как рука Инструктора, вооруженная авторучкой с золотым пером, неутомимо двигалась по белым листам бумаги. Портрету было скучно, и от нечего делать читал следом за пером финальную часть текста Инструктора:
« – Знаете, а ваша любимая доярка утром совсем уехала из села к этому самому завклубом.
Губы вздрогнули у зоотехника, да сузились глаза. Темновато стало в округе. И в этой сумеречности, как-то очень отчетливо, он увидел под стеной магазина мотоцикл. Густое облако взметнулось на дороге, а когда пыль осела, гул мотоциклетного мотора затих на повороте...
Ее он увидел у высокого запыленного окна вокзала. У ног его любимой доярки стояли два чемодана и коричневая спортивная сумка. Она вздрогнула, когда он подошел, смутилась и опустила голову. Она не хотела, чтобы ее кто-либо провожал. Но вот он все же стоит перед ней встревоженный и не знает, что сказать. А что тут скажешь?
Они молчали. Подошел поезд. Он взял сумку ее и проводил до самого купе.
– Провожающие, покиньте вагон – объявила кондукторша.
– Позови меня, позови меня – стоя на ступеньках вагона, говорил зоотехник доярке.
Поезд вздрогнул. Колеса медленно закрутились.
– В последний раз – думал он, вглядываясь в ее лицо, и на ходу выпрыгнул из вагона. А сердце зоотехника говорило другое. Он гнал мотоцикл, пытаясь догнать уходящий поезд.
– Там, за поворотом я его точно догоню – думал зоотехник – И будет она вглядываться в окно, и удивляться, что зачем-то ее догнал, и что ей ему ответить, когда она уезжает к тому самому бывшему завклубом. Да и выглядывает ли она?
Горькая мысль обожгла его, что он как бы выпрашивает у нее любовь.
– Вот яблонька или контролерша, так каждая из них давно бы стоп-кран дернула, или на ходу бы ко мне спрыгнула! Кстати, а что они теперь поделывают? – подумал зоотехник и резко сбавил скорость мотоцикла…».
 «Странно – подумал Портрет – Можно сказать, коренной горожанин, а все о доярках и коровниках пишет. Запахи эти, что ли, приятны? Какой-то нюх у него особенный, вероятно, партийный».
Инструктор, не видя, да не слыша мыслей Портрета черно-белого человека в шляпе, разогнул спину, потянулся и небрежно скинул авторучку в сторону:
«Все! Финал! Получилось просто и гениально! Яблоньку закончил, и пора браться за Колючие травы, чтобы еще больше заострить проблематику села – сам себе сказал он, широко зевая. Но вот как быть с названьем этой, законченной яблонькой… хрен ее побери!».
Из-за этого Инструктор плохо спал и все ломал себе голову, как лучше назвать свой сказ. Нужно, чтобы и название было гениальным!
«Может, «Поздно яблонька зацвела», или «Рано вишенка загуляла»? Смотря, какую массу охватывать – тяжко размышлял Инструктор. Если взрослую, то поздно, а если юношескую, то рано. Вот же дуализма окаянная! Вот же придумали капиталисты проклятые философию про отцов с дитями! Эдипов комплекс, понимаете ли… Даже нашего Замятин -  классика литературы по вопросам разновозрастных отношений туда заманили».
Портрет спокойно глядел в окно инструкторской квартиры. Он давно следил за ним, этим молодым тридцатилетним карьеристом, холеным, невысокого роста, этаким крепышом спортивного телосложения борца или штангиста, с ярко лоснящейся лысиной, мелкими чертами лица и маленькими, хитроватыми, серо-голубыми глазками, вечно ищущими и ласкающими своим взглядом, свободных и несвободных симпатичных девиц. И служил сей Инструктор в редакции писателем по совместительству со своей совестью. За окном Портрету было видно, как Инструктор тяжело встал из-за стола, потянулся, широко зевнул после «творческой» ночи, сложил в аккуратненький шикарный портфельчик свою рукопись о непонятно куда запоздавшей яблоньке. Возле портфеля лежала метла, тщательно и аккуратно упакованная в целлофан. А была эта метелка собрана и сплетена из нежных прутиков каких-то кустарников дальних предгорий, и подарена ему на день рождения с намеком на «новую метлу», так как по слухам, ожидался уход Главвреда на пенсию. Накинув на себя мышиного цвета стильный болгарский плащ, поправив обязательный галстук в мелкий горошек, сунув под мышку знаковую метлу, и, лихо подхватив портфель, он с гордым видом стойкого коммуниста и гения слова, направился в редакцию городской газеты «коммунист», где на утро был объявлен предпраздничный общегородской субботник. Дул легкий ветерок с дозой проникающего аромата городских промышленных окраин, навевавший нужные мысли носу Инструктора для очередной газетной передовицы. Инструкторский нос чуял веяния времени. И вот его мысли отточенными документальными строчками понеслись прямо на ходу:
«Наш город имеет собственное лицо, обладает своим неповторимым запахом, даже букетом запахов. Но местами воздух прокисает от зловонных ям сахарного завода, сыромятных овчин меховой фабрики, выпотрошенных бычьих желудков мясокомбината. «Свежую струю» иногда в него вливают испарения переполненных очистных сооружений. Пора бы руководителям перечисленных хозяйств серьезней отнестись к очистке воздуха, которым дышат наши горожане!»

 

62. кривошапкинские списки

Инструктор с яблонькой в портфеле, сияя лысиной, молодостью и глубоким чувством надвигающейся карьеры, весело хлопнув дверью, вошел в общий отдел редакции. Помещение было пусто, и лишь один подвыпивший Кривошапка, сидел спиной к входу. Он с кем-то говорил по телефону и что-то клавишами стучал по белому листу, вложенному в пишущую машинку, а появлявшиеся от ударов клавишей буквы выстраивались в текст: «Пульхерия Титькина проснулась по обыкновению рано – едва забрезжил рассвет. Быстренько сполоснув лицо, она ускоренным шагом направилась на молочно-товарную ферму. Через четверть часа наша героиня соревнований уже приступила к утренней дойке, и молоко длинными полновесными струями стучало о дно подойника».
Тихий пьянчуга Кривошапка, тощий, выше среднего роста, внешне ничем не выдающимися чертами лица, разве что белесыми маленькими, слегка вытаращенными нагловатыми глазами и длинным острым носом, был публичным газетчиком и тайным антисемитом. Его юношеские страдания от дразнилок, насмешек и хлестких каламбуров на тему его смешной фамилии, постепенно переросли в ответные, мстительные насмешки и тихую ненависть, а в силу полной безнаказанности – к семитским фамилиям. Он коллекционировал и смаковал эти фамилии, чем прославился в определенных кругах, где ему за единицу пополнения списка всегда выдавался полный граненый стакан. Милые, смешные и трогательные фамилии он с патологическим наслаждением палача выковыривал из телефонных справочников всех городов страны, которые он специально выписывал по абонементу. Постепенно Кривошапка стал обладателем достаточно объемного списка, составленного по тематикам, и даже мечтал сии списки каким-нибудь способом опубликовать.
Интересно, что узнать количество, проживающих семитов, не составляло особого труда. А вот, сколько же в городе (а во всей стране?) было подобных кривых шапок и фуражек, злобствующих и запугивающих напрочь заидеологизированных людей мифической, намеренно придуманной и раздутой диктатурой мирового сионизма – этого никто не знал. Подобной статистики, за ненадобностью, попросту не существовало.
Кривошапка закончил свою очередную стандартную рабочую статейку и, с ярко выраженным на лице удовольствием, погрузился в свое «исследование», собираясь дополнить списки очередной находкой.
Разно-предметные:
Ривка Лопата, Шмулик Тряпка, Исаак Портянка, Фаина Дратва, Симон Шнур, Моня Нафталин, Ицык Крахмал, Лазарь Торф, Мордух Шарф, Сима Маховик, Яков Медальон, Фаина Справка, Давид Флигель, Изя Головешка, Песя Шлагбаум.
Зоологические:
Моня Мерин, Эсфирь Выдра, Муза Тарантул, Лета Зелёная, Цилька Слон, Моисей Корова, Моше Пенёк, Абрам Лысобык, Тамара Блох, Цыпа Курица, Зеев Зайчик, Беня Клещ, Мира Голубь (ну, как голубь мира).
Матерно-ругательные:
Ян Фигман, Хаим Кукиш, Мотя Мудак, Зуся Холуй, Натан Бредун, Беня Фрайер, Соломон Наглер, Ицхак Фанаберия, Меир Бляблин, Абрам Бякин, Ави Пукман, Буся Сралис, Сруль Хакак, Мотя Какун
Ну и сочетания!
Велвл Львович Махараджа, Дыня Самуиловна Мерлин, Ратмир Абрамович Кицис, Психея Моисеевна Ватник, Лолита Мордуховна Подошва, Цилиндра Срулевна Гробокопатель
Духовники:
Шмуэль Пастор, Сара Попович, Абрам Католик, Иегуда Дервиш, Иосиф Папа, Хаюся Христити
Ну, просто римляне:
Мордехай Август, Бруха Тирас, Тибериус Шнайдер, Атилла Фишман, Нателла Интервизер, Хая Юлиусбергер, Ицик Шимонович Протектор, Израиль Моисеевич Пилат (и у них есть пилат!)
Тоже мне красавицы:
Сара Шнобель, Дина Черномордик, Броня Мундштук, Хава Ништяк, Майя Покидала, Изабелла Любартрит, Сара Гренадёр, Фира Комисар
Бандерши и бандиты:
Абрам Крамольник, Зеев Кромешник, Арье Шахермахер, Шломо Нахрап, Бася Колдун, Михаэль Трус, Песя Шухер, Фаина Подвальная, Шломо Квадрат, Израиль Гроб
Торгаши:
Абрам Шиллинг, Хаим Монета, Цыля Шкурник, Марк Выгоднер, Иосиф Лотерейчик, Арон Выгода, Гирш Кредит, Иосиф Пшик, Абрам Контрибуцер, Моше Шиш
Съедобно-застольные:
Дыня Закускина, Меир Шкалик (Вот бы их поженить!), Сара Сметанка, Менахем Кура, Фима Макарон, Давид Щиборщ, Хая Капусткер, Зуся Редиска, Ефим Хлебай, Тушка Фридман, Сало Шик, Мотя Цукер , Исай Хлеболюб, Иосиф Блин, Сруль Пиво
Еврейцы-индейцы:
Фрида Безрук, Моисей Безног, Белла Безнос, Натан Безглаз, Борух Безглас, Хая Белыйглас, Мина Криворучко, Иосиф Кривоножка, Пинхас Кривошей, Борис Крутопейсах, Натан Крутоног
С половыми признаками:
Исаак Хер, Моня Бляхер, Гриша Немнихер (вынь руки из кармана), Исай Прохеркус, Исаак Жупа, Мирра Хочь, Абрам Пихвах (а конце потом сказал: «Вах!»), Самуил Однопозов, Фимак Зейбал, Изя Факер, Давид Нимфоманиаче, Натали Фалус, Абрам Оденхой, Сёма Злотоябко, Циля Манда, Натан Кайф, Зиновий Трахтенман, Зиси Головкин.
Еще не сортированные:
Абрам Гитлер, Абрам Любка, Моня Плешивый, Соломон Китай, Нафтула Нюренберчик, Лея Шеренга, Абрам Возница, Мендель Боцман, Моня Храпливый, Илья Ленивкер, Меня Шалашибес, Ицык Лечица (Всю жизнь лечится).
В который раз Кривошапка с тихим злорадным смешком, смакуя удовольствие, пролистал глазами пару страничек своего списка, затем вскрыл конверт, присланный ему, но почему-то без обратного адреса. В некотором недоумении покрутив конвертик, он вытащил содержимое. Быстро прочитал листок бумаги, на котором было написано несколько любимых «коллекционных» имен. Но что страшно удивило и возмутило, так это его же фамилия, перечисленная в этом коротком списке, но только почему-то сочеталась она с другим, отвратительным для него, именем Хаим. Такого удара по его самолюбию сей «коллекционер» давно не помнил. Как ужаленный, вскочил со стула и с таким видом, словно желая тут же взорвать мир. Он мгновенно сообразил, что над ним поиздевались. От гнева и отчаянья он резко развернулся и, неожиданно для себя, увидел стоящего, чуть ли не с ним вплотную, Инструктора с ехидной ухмылочкой, молчащего и в упор глядящего на него.
Кривошапка, резко покраснев, то ли оттого, что был подшофе, а может и от стыда за обнаруженные списки, так оторопел, что, пораженный от всего произошедшего, просто глухо и с тихим стоном рухнул на стул. Оказалось, «коллекционер» так увлекся, что не заметил, как за его спиной оказался Инструктор, который уже несколько минут как стоял за его спиной, читая вместе с ним его «творчество».
– Ты я вижу, братец, уже пьян. И откуда это у тебя – тихо и жестко спросил Инструктор с ухмылочкой, резко протягивая руку к спискам.
Кривошапка проворно сбросил списки в открытый ящик и мгновенное его задвинул вглубь своего письменного стола.
– М-м-м-мне п-п-п-рислали – нашелся «коллекционер».
– Немедленно дай сюда – резким тоном приказал Инструктор, и, так же резко отодвинув коллекционера, открыл ящик и вытащил списки – Поговорим на летучке после субботника, злостный пьяница – еще резче произнес он с той же ехидной улыбкой и пошел встречать секретаря парткома, уже вошедшего в помещение.

 
63. летучка

На языке редакции – это слово означало короткое, экстренное совещание или, иначе говоря, всем известная «пятиминутка», которая подчас растягивалась настолько, насколько было надо.
Инструктор настоял на ее проведении, тихо нашептав главному редактору вопросы, которые требовали немедленного разрешения.
– Итак – тихо сказал Главвред, обращаясь к Кривошапке – Ну-ка, встань, дорогой ты наш, так называемый солженицын!
Встал Кривошапка с побелевшим лицом. Главвред внушительно выдержав паузу, начал:
– То, что для тебя все равно кто победители в социалистическом соревновании – титькины ли митькины, и как они с утра, помыв лица, бегут к коровьим сиськам – это еще цветочки. То, что с самого утра, на рабочем месте можешь быть под хмельком – это полбеды, это плохо и с этим боролись, и будем бороться, вплоть до определения на принудительное лечение. Но то, что ты пишешь тайные шифрованные списки за рабочим столом, освященным ветеранами пера, совести и чести, и возможно готовишь списки для передачи нашим врагам – знай, родина тебе этого не простит!
Грибовик потянулся к графину со стаканом, явно мучил сушняк. Глотнув воды, и поперхнувшись, он продолжил:
– Итак, Кривошапка, мы с вами расстанемся…
Кривошапка, слушая речугу главного, несколько отойдя от испуга, мгновенно всё понял, но, решив съязвить, перебив Главвреда: «А ч-ч-что, вы от нас у-у-уходите?»
Главвред, мгновенно побагровев, крикнул:
– Долой сионистского выкормыша из стен нашего «коммуниста»!
– Так он же не сионист! – раздались некоторые голоса.
– Нет? Так будет! – в запальчивости выдохнул Главвред.
– Так это же смешно написано! – высказывались другие.
– Гнать таких смешных писателей надо!
Инструктор подошел к Грибовику и тихо на ухо сказал:
– Мы его устроим писать в нужном месте.
- Верно! Органам он точно пригодится – громко заявил Главвред – И не забудьте завтра всем, как штык, стоять в строю на параде.

 

64. хламоториум

Это пасмурное раннее утро седьмого ноября Бобыль, лёжа в постели, как всегда, встречал в городском дурдоме. Вспомнить сон о флирте с незнакомкой Блока ему не удавалось, и потому настроение его пока отсутствовало. Вставать совершенно не хотелось. Лежал, разглядывая стены, два окна, почерневший потолок, и висящую, мухами обсиженную, лампочку. Потом его глаза опустились к полу, проплыли по вершинам больших камней, затем снова перешли на стены, обильно увешанные невероятным разнообразием всего того, к чему можно приделать крепления для развески. Центром экспозиции служила большая примитивистская картина, писанная масляными красками, на военную тему с названием «коммунисты на привале», одного старика, бывшего полкового парикмахера маршала Конева. Но почему-то вместо пенька, на котором сидел один из коммунистов, сквозила большая, кем-то давно пробитая, дыра величиной с кулак. Нарисованные в гимнастерках коммунисты были в таких неестественных позах, словно только что упали с неба, не успев еще сгруппироваться. Рядом с этой картиной висели какие-то полусгнившие колеса от брички и телеги вперемежку с полуобломанными, надорванными, обтрепанными картинками-холстинками-картонками, рисовано-написанными какими-то неизвестными учениками и студентами. И вообще все стены были обвешаны забавным старьем, и ни один из этих предметов не был целым. В каждом из них чего-то обязательно не хватало. У нескольких настенных часов не хватало механизмов, маятников, стрелок, циферблатов и даже самих часовых ящиков. Два стола и пара самодельных стеллажей со шкафами были заполнены, забиты полуистрепанными книгами, среди которых попадались и старинные. Множество книг жили без обложек и форзаца, а потому были лишены названий, тут же валялись в большом количестве какие-то семейные альбомы, груды выписных журналов, стоящие стопками, а также существовало более четырех десятков толстенных папок с тесемочками, Бог весть чем набитыми. Подоконник и всё остальное мыслимое пространство было заполнено всевозможной старой утварью и инструментами, склянками, банками, всевозможными аптечными флакончиками и старинными бутылками. А пол был почти полностью завален камнями разнообразных форм и размеров, да сухими кореньями с деревяшками. По углам помещения, можно было обнаружить какие-то холсты, свернутые в рулоны. И в целом все это общее выставочное нагромождение можно было бы назвать одним словом – «хламоториум». Или – коллекция никому не нужных вещей.
Бобыль собирал всё, что ему попадалось на глаза, все то, что называлось брошенным. Это могли быть стихи и рассказы, рисунки и картины сумасшедших и не очень, выброшенные фотографии, старые ржавые гвозди и сломанные молотки, постаревшие подранные книги и отжившие календари, ожившие камни и мертвые дерева.
Гуляя в ранние часы по городским улицам, когда на пути никого практически не встретишь, можно было нечаянно столкнуться с Бобылем, снующим стилем «зигзаг», тщательно высматривающим все то, что выпадало у машин и людей – от гайки до пуговицы. Но самым интересным в его коллекции были записи рассказов спасенных сумасшедших-самоубийц, и эти сочинения он бережно хранил и практически никому не показывал. Зайдя в такое помещение, можно было бы смело ставить хозяину определенный диагноз. А вот тут-то можно было бы непростительно ошибиться – жилец этого помещения был не псих, а психиатр Бобыль.
В этом помещении – заднем отсеке приемного отделения дурдома – и проживал этот очень странный и совершенно одинокий человек.
То, что Бобыль работал в дурдоме – было понятно, но почему жил именно в нем? Да просто потому, что у него не было квартиры. И где же еще жить Бобылю в подобных обстоятельствах, как не среди сумасшедших. Ко всему этому у него не было жены, не было, естественно, детей и друзей тоже не было. Много чего у него не было, как у всех нормальных людей. Но было у него, по мнению некоторых, возможно, самое главное – неодолимая страсть собирательства и коллекционирования никому уже не нужных вещей. В каждой брошенной, сломанной, испорченной, отработанной вещи он видел и находил нечто такое, что по его представлению могло быть интересным тем, кому данный объект мог быть нужным и интересным.
Наконец Бобыль встал, взглядом психиатра посмотрел в глаза серому небу, вспомнил, что сегодня будет парад, и решил – пока народ еще спит и только начнет готовиться к демонстрации, можно быстро прошвырнуться по еще пустым улицам и контейнерам с брошенным добром.
Он оделся, достал свой большой пустой портфель, и вышел.
С Бобылём Автор познакомился на рассвете этого самого седьмого ноября, на общей дворовой помойке, когда он выносил архивный мусор.
У помойки ковырялся сорокасемилетний человек с седеющими патлами, длинными до плеч, плохо ухоженными, засаленными волосами «а ля хиппи». На нем был мешковато сидящий серый костюм, из рукавов которого торчали манжеты рубашки, довольно большого, словно на вырост, размера. Один его вид уже говорил о полном отсутствии женского тепла. Бобыль аккуратно и с увлечением выбирал из помоечных нагромождений маленькие невзрачные пластиковые рамочки для фотографий. Автор с удивлением смотрел на этот процесс, не удержался и спросил:
– Извините, не подскажете ли, зачем они вам нужны?
И Бобыль стал спокойно и подробно и даже с удовольствием рассказывать, как можно эти рамочки использовать:
– И вообще жалко видеть, как пропадает добро – говорил он – Это же можно элементарно собирать и хотя бы отдавать тем, кто подобное давно ищет, и найти не может нигде. А оно вот тут брошено. Те, кто выбросил, считает, что если ему не нужно, то, значит, это уже никому не нужно. Думаю, что это неправильно и несправедливо.
– А что вы еще собираете?
– Все, что имеет хоть какую-то ценность.
– Понятно, хотя вопрос о ценностях весьма размыт.
– А для меня ценно все, что сделано рукой человека.
– Это уже аргумент и тут не поспоришь – ответил Автор, глядя на этого любопытного человека – А вы все, что находите, раздаете или как?
– У меня собралась большая коллекция. И если интересно, то прошу как-нибудь заглянуть ко мне в дурдом.
– А вы там, в качестве кого обитаете? – крайне удивился Автор.
– В своем, каком есть, качестве и обитаю – улыбнулся собиратель.
– Вы там работаете, или…
– Работаю с сумасшедшими, почти круглосуточно.
– Так же можно сойти с ума – пошутил Автор.
– Я и отличаюсь от них тем, что не сплю с ними в одной палате – Давайте познакомимся. Я – Бобыль.
– А я Автор.
– Чего, извините, автор?
– Самого себя.
Бобыль понимающе улыбнулся специфической улыбкой психиатра.
Они пожали друг другу руки. Бобыль с трудом затолкнул рамочки в портфель. Закрывая портфель, Бобыль увидел в груде газет какую-то торчащую графическую картинку. Он ее вытащил, и на них строго взглянул Портрет неизвестного черно-белого человека в шляпе.
– Этого пациента надо бы прихватить с собой – сказал Бобыль.
– А давай мы ему найдем его дом – предложил Автор.
– Обладаешь свободными домами? – удивился Бобыль.
– В городе появились брошенные особняки и дома. Их вот-вот снесут.
– Брошенного ничего не должно быть .
– Не будем о грустном. Может, пойдем ко мне? Есть растворимый кофе. Перед праздниками с трудом, по блату, достал баночку одесской россыпи – предожил Автор.
– Не откажусь.
И они пошли, чтобы ещё долго идти своей дорогой, каждый собирая то, что уже никому не было нужным…

 

65. анахорет

Три друга шли по «пионерской» в уходящий сентябрьский день. Было нежданно холодно и ветрено. И направлялись они в гости к своему другу Анахорету, что жил в одном из дворов около «нарсуда». Друг за другом прошли по узенькому проходу в обход большого дома, что некогда был домом семьи Анахорета. За этим домом, в самой глубине двора, стоял небольшой домик-сарайчик с невысокой маленькой дверью, окошком и дымящей трубой. Это была деревянная хижина их друга Анахорета и его мамы, изнутри покрытая штукатуркой, что осталась им после судебных дел родителя. Дверь открыл молодой человек невысокого роста, плотного сложенья, в больших роговых очках. Он видел мир лишь с помощью толстенных линз, за которыми просматривались внимательные, умные и пронзительные зеленые глаза. Ненавидел Анахорет в жизни три вещи – тоску, одиночество и глупость. Любил – родителей, историю и свободу мысли. И обожал – шотландский сидр, Тынянова и бардовские песни.
– Привет тебе, Анахорет, невольник чести и затворник слова! – с некоторым пафосом произнес грустный Мостик.
– Быстрей проходите в комнату. Нечего тут долго толкаться, в этом дощатом антре. На улице сильно похолодало, да и стены хижины так тонки, что тепло выдувается быстро.
Три стенки крошечной комнатки были забиты стеллажами с книгами. Четвертая стена у входа отводилась печке. В данный момент она гудела от горящих дров и большого желания сделать мир хоть немного теплее.
Трудна и больна душа Анахорета с самого раннего детства, лишенного отца на огромнейший срок. Он и сейчас находился в зоне с правом его посещения только один раз в году на два часа. Анахорет лишь недавно приехал со свидания с ним, и потому находился в подавленном настроении. Промерзший и очень грустный Мостик так к стенке печки и прилип. Остальные расположились за круглым столом. Над столом висела лампа с зеленым абажуром, освещающая чайник, две кружки и хлебницу, накрытую светлой салфеткой. Приветливая мама Анахорета маленького росточка, с симпатичным лицом цвета желто-серого загара, с постоянной сигаретой очень крепких и дешевых сортов, насаженной на мундштучок, чтобы не мешать гостям, присела с книжкой в самой глубине комнатки. Она некогда была преподавателем истории музыки в женской гимназии и была большой знаток довоенного европейского романса. Мать и сын очень много читали. Она перечитывала французские романы довоенных изданий, уцелевшие на чердаках ее приятелей, а он – был просто «дока» зарубежной и русской литературы. Анахорет был близорук, угрюм и молчалив, а в глазах матери навсегда поселилась печаль.
В этом жутком сарайчике, как-то оборудованном под жилье, нередко собирались страждущие да алкающие литературного слова. Здесь искрились дебаты, споры и ссоры. Здесь взахлеб читались и обсуждались стихи. Сюда приносили книги, вчерашние наброски, свежие и несвежие мысли. Сюда приходили многие. Но сам Анахорет никуда не ходил.
Жил тихо, скромно, скрытно и трудился над своей диссертацией о тайне великого русского слова в его неподчиняющихся обстоятельствах, слова как образ, проживающего в масштабных и перегруженных мыслях.
Пришедшие, понимая настроение часа Анахорета, курили и молчали. И лишь ветер за этими тонкими стенками, гудящая печь, да тикающие часы-ходики, висевшие на стенке, утверждали присутствие жизни.
Анахорет, одетый в толстенный свитер и байковых шароварах, стоял у окошка с книжкой в руке и грустно вглядывался в наступавшую темноту. Затем он повернулся, взял табуретку, присел к столу и сказал:
– Раз уж пришли, так чего молчите?
– Тебя повидать, может слово сказать, может и стих прочитать – ответил ему Автор с улыбкой.
Анахорет слегка улыбнулся и положил книжку на стол:
– Странные пошли времена. Одна страдает неким детским голосочком, что какой-то ветер, понимаете ли, напал на наш город! А другой, срывая горло, находясь в пучине людской на волне, штормящей от лжи до правды, кричит – Парус! Порвали парус! Не забавно ли? Подобная странность и неоднозначность проявляется в том, что тех, кого прежние власти запретили издавать – сегодняшние издают. Вот как-то мне принесли книжку стихов, лет на тридцать запрещенного удивительного Кедрина. Недавно выпустили со смехотворным тиражом. И я просто влюбился в его поэзию. Даже хочется прочесть:

...Царь Дакии, Господень бич, Аттила –
предшественник Железного Хромца,
рожденного седым, с кровавым сгустком
в ладони детской – поводырь убийц,
кормивший смертью с острия меча
растерзанный и падший мир,
работник, оравший твердь копьем,
дикарь,с петель сорвавший дверь Европы –
был уродец...

Анахорет, намеренно артикулируя букву «р», в этом жутком сарайчике, наслаждался не своей декламацией, а описанием портрета тирана.
Все молчали, завороженные великолепным прочтением кедринской «свадьбы Аттилы». Мостик продолжал находиться у печки, подбрасывал в нее дрова, не вступал в разговор, а лишь покуривал маленькую трубку. Он был погружен в себя. Ему было не до стихов. Поэт, нарушив тишину, тихо сказал:
– Мне довелось прочесть его книжку, изданную в конце 30 х годов, и как-то сохранившуюся у деда моего приятеля. Так этот запрещенный Кедрин был тайным диссидентом в сталинское время. Вот, например, строки в его стихотворенье «Алена Старица»: «Все звери спят. Все люди спят. Одни дьяки людей казнят» – были написаны не когда-нибудь, а в самые крутые годы террора.
– Да, ты прав – ответил Анахорет – Перед войной Кедрин написал самое свое знаменитое стихотворение «Зодчие», где по «страшной царской милости царя» Ивана Грозного были выколоты глаза творцов собора Василия Блаженного.
– И знание истории не позволило Кедрину идеализировать годы «великого перелома» – сказал, усмехаясь, Автор – Смотрите, а ведь стихи о «Зодчих» перекликаются со сталинской милостью – безжалостной расправой с первыми строителями социалистической утопии.
– Он с болью писал о трагедии русских гениев, не признанных в собственном Отечестве и прославлял мужество художника быть безжалостным судьей не только своего времени, но и себя самого – добавил аналитик Анахорет.
– Кстати, а знаете ли вы кедринскую судьбу? – спросил Поэт.
И после паузы, утоляя немые, в глазах висящие вопросы, ответил:
– Так и не установленными убийцами Кедрин был выброшен из тамбура электрички возле подмосковной станции Тарасовка. Но можно предположить, что это не было просто случаем. «Дьяки» вполне могли подослать своих подручных.
Все почему-то дружно встали. Стали прощаться. Маленькая мама Анахорета, с оживившимися глазами, подошла и каждого поблагодарила за визит.
– Прощай, мой друг, Анахорет! – неожиданно сказал Мостик.
– Совсем? – удивленно спросил Анахорет.
– Скорее да, чем нет.
Открылась дверь сарайчика, и друзья вышли на улицу.
Фалды легкого черного пальто Мостика мгновенно разлетались от ветра в разные стороны. Красный шарф его превратился в две полоски двух знамен, едва удерживавшиеся на шее. И грустный Мостик неожиданно начал:

Я вздрагивал.
Я загорался и гас.
Я трясся –
Я сделал сейчас предложенье.
 
декламировал, шагая Мостик: 

Но поздно, я сдрейфил,
и вот мне – отказ.
Как жаль ее слез!
Я святого блаженней!
Я вышел на площадь…

Этот нещадный ветер забавлялся и срывал со стихотворенья и Мостика горьких губ слова о любви:

В тот день всю тебя – от гребенок до ног,
как трагик в провинции драму Шекспирову,
носил я с собою и знал назубок,
шатался по городу и репетировал
Когда я упал пред тобой, охватив
туман этот, лед этот, эту поверхность –
Как ты хороша! Этот вихрь духоты…
О чем ты? Опомнись!
Пропало.
Отвергнут…

Строчки стихов улетали вместе с сорванной порывистым ветром листвой, и докатившись до стенок домов, с силой врезались и отлетали, рассыпаясь, уже не оставляя следов отчаянья и страданья. Это было одно из самых любимых стихотворений Мостика. Да-да! Интеллектуал и красавец Мостик – был отвергнут. Такова диалектика. Три друга – Мостик, Автор и Поэт шли по холодному городу, как-то сразу ставшим каким-то прощальным и неуютным.

 

66. между сциллой и харибдой

Автор после посещения Анахорета и грустной посиделки с друзьями, был уже дома. Он вглядывался в темноту окна, где полная тайн, ночь уже пригласила свою спутницу Луну, принаряженную в серебристую ткань, свет от которой рассыпался по улицам и крышам.
Парящий над городом Оноглаз, смотрел на Луну и вспоминал, как её молоденькую, вечно блуждающую по вселенной, снабдив знаниями, отправили в командировку на орбиту Земли. Это было недавно, всего лишь 13000 лет назад. Целью ее назначения была передача во снах народившемуся мыслящему homo sapiens множество важных технологических знаний и освоение письма для дальнейшей передачи поколениям. Человечество, просыпаясь от полученных лунных знаний, организовав первые государства по типу Атлантиды, создав множество орудий труда, построив города, к письму оказалось достаточно ленивым. А первое в мире клинописное письмо появилась только спустя 6000 лет в Южной Месопотамии. И у многих членов семьи человечества, со временем освоившего письмо да еще на разных языках и написавшее тысячи романов, возникло желание быть знаменитыми. Оноглаз, заглянув в окно Автора, заметил как тот, задумавшись, сидел за столом. А задумался Автор о том, что такое быть известным человеком. Достал свои записи, авторучку, и мысли потекли:
«Быть известным и обеспеченным художником в маленьком провинциальном городе – это великое удовольствие. Когда ты просыпаешься с чистой совестью и безграничной верой в неизбежную победу коммунистической справедливости на всей планете.
Когда тебя многие узнают и здороваются при встрече на всякий случай.
Когда тебе завидуют «собратья» по цеху, угодливо и лживо улыбаясь, а в душе ненавидят всей душой, но ты делаешь вид, что об этом просто не догадываешься, и плевать тебе на них хотелось. Когда ты всегда на виду, избранным просиживая в почете на всяких городских мероприятиях и фестивалях. Когда о тебе не забывает городской «коммунист», раз от разу о тебе печатая хвалебные слова. Когда ты, заработав за зиму немало денег, исполняя по госзаказу большого размера «творческие» соцреалистические картины и огромные плакаты для колхозов и заводов, можешь со спокойной душой все лето сыто и весело провести на приморской даче, или на крымских пляжах.
Но быть известным и обеспеченным художником в маленьком провинциальном городе, и в то же время не успокаиваться, пытаешься прорваться сквозь рутину быта и творчества – это человеческий и художнический подвиг. И вместе с тем – трагедия. Когда вокруг тебя проживает немало твоих знакомых и приятелей, знающих и даже тебя уважающих. Но, как это ни печально, и грустно, никто не только не знает творчество вообще, его сверхзадач с попыткой прорыва из рутины соцреализма и прочих «измов», но попросту не понимают твоих картин.
Когда ты, закрывшись в мастерской, пишешь картинку «блаженный иосиф» и мгновенно ее прячешь, услышав в двери требовательный чей-то стук. Когда не знаешь, куда уже складывать твои же никому не нужные накапливающиеся холсты, теснящиеся на стеллажах и у всех стен.
Когда ты в одиночку, не имея единомышленников, борешься с самим собой, а творчество с судьбой невольно складываешь на городскую плаху осуждений».
Окончательно устав, Автор лег спать. Утром вышел на балкон, где гуляло огненно-жёлтое солнце, и не прекращались на остановке трески закрывающихся троллейбусных дверей. В голове его еще крутились вчерашние мысли:
«Быть знаменитым не просто. И надо, видите ли, как сказал классик – ни единой долькой не отступаться, и даже – до конца. Ах, как это не просто! А ведь наш Дапинчи так и живет – меж двух огней, меж серпом и молотом, меж молотом и наковальней, между сциллой реальности и харибдой трагедии. И дабы ее не произошло, следовало что-то выбирать».
После легкого завтрака, вспомнив, что опустел холодильник и надо бы в магазин, оделся и вышел с сумкой на плече. 
 
67. выбор

Мастер, рисующий картинки «кривых домов и корявых улиц» по мнению так называемых экспертов художественных «пилатов», совершая свой самостоятельный почти неосознанный выбор, уже давно шел по пути той творческой трагедии, о которой не раз говорил ему Автор. И странным образом на пути выбора своего неидеологизированного и неангажированного творчества, Мастер и Дапинчи сошлись, сблизились, полностью понимая друг друга. Дапинчи почти ежедневно заходил к нему в его служебную мастерскую. Они часто, бросая все дела, гуляли по городу, влюблялись в старинные, еще пока уцелевшие кварталы и особняки с фонтанчиками, в геральдику их фронтонов и дверей. Они просто любили свой город. Подолгу вели беседы о жизни, книгах, о творчестве ином, к которому идти бы, да идти. Но времена стояли, не сдавая своих сторожевых позиций. И шли они почти одной тропой, спотыкаясь и торжествуя, печалясь и радуясь прорывами каждого в одолении новых ступеней к бесконечной вершине, называющейся – творчество. С творчеством становилось все хуже и хуже, и уже докатился скрежет бульдозеров, раздавивших выставку московских мастеров в измайловском парке. И все же времена менялись, немногим давая возможность, пройдя коридоры страха и унижений, найти и продолжить себя на просторах иных стран. И Дапинчи очень этим обеспокоился. Он втайне, никому не говоря, решил потихоньку собираться за железный занавес. Но как? И это была его социальная трагедия – жить еще здесь, но в мыслях быть уже там, откуда сладкие вражеские голоса обещали полную свободу личности, творчества и слова. Мастер, слушая доводы Дапинчи, все прекрасно понимал. И понимал он еще, что скоро он будет вынужден попрощаться с Дапинчи. Навсегда. Но до этой, непонятно где и кем отмеренной черты еще надо было как-то прожить. А жизнь, какой бы она не была – продолжалась.
Она продолжалась, и к Дапинчи часто приходили его немногочисленные приятели и друзья. Чаще всего его мастерскую посещал Поэт. Дапинчи одаривал его новыми открытиями в своем творческом прорыве, а Поэт вспоминал свои перипетии, читал рассказы, стихи свои и не свои любимые. Поэт, после очень долгого отсутствия, только что приехал с дальних волжских берегов, где когда-то прошло его самое раннее детство.
– Расскажи Поэт, как год провел – спросил Дапинчи
– Замечательно! Иногда было ощущенье, что просто окунался в счастье. В моей жизни были редкие периоды особого духовного подъема, когда все окружающие тебя события и явления текучей жизни становились частью тебя самого, твоего постоянного обостренного ощущения существования.
Эти встречи, расставания, снег, дождь, ветреная погода, дома, дворы, звуки и отражения проезжих автомобилей на потолке - словно становились твоей сутью. Видимо, подобное ощущение испытывал молодой Пастернак в периоды «Сестры моей жизнь» и тем вариаций, естественно, что внешний исторический фон времени как раз подстать и внутренним ощущениям.
– Ну, старик, тебе повезло. Побывал в городе детства. Я конечно с трудом себе представляю то место, где я провел свои первые пять лет. Я же родился в эвакуации, в далеком городе Копейске и мало что о нем помню.
– А тебе не хотелось бы туда, подышать, посмотреть, повспоминать?
– Ну, как-то, знаешь, не очень. Меня не тянет на такие подвиги, как тебя. Я все же вырос здесь, да и детство осознанное тут прошло. И тут прошли многие мои переживания, первая любовь, первые ухаживания, ну и подъемы душевные тоже связаны с этим городом – Дапинчи замолк и продолжил – Хотя, должен тебе лично признаться, что моё никому не нужное творчество, намерен показывать в галереях другой страны.
- Вот тебе новость! – удивился Поэт
– Скажи, писал ли ты там стихи? Или с приятелями пил водку, слонялся по кабакам да по бабам – улыбаясь, спросил Дапинчи.
– Не, по женской части я не мастак. А вот иногда писались стихи. Одно мое стихотворение отражает ощущение мира, когда я жил там на третьем этаже. Откуда из окна мог наблюдать картины:

Дымы, дорогу, домики вокзала,
два-три автобуса, над этим часто снег,
внимание привлекший человек,
и, судя по походке, собаковод Васильев,
мой сослуживец, хороший человек,
но часто пьяный, и по словам работников охраны –
женатый на бездельнице одной,
продавшей дом в деревне, некрасивой,
спасающей от одиночества его.
Еще мог наблюдать я смену месяцев:
январь, февраль и март, но это все неважно.
Важно что-то. Не знаю точно, может, отсвет снега,
ночами, проникавший в окна дома,
в котором жил на третьем этаже…

Дапинчи с грустью слушал и, незаметно водил карандашом в блокноте, фиксируя медальный профиль кривоносого, сутулого Поэта. А этот профиль, в фас оборотясь, о времени напомнил суетливом прелестными стихами о любви:

а время шло и старилось, и глохло,
и, паволокой рамы серебря,
заря из сада обдавала стекла
кровавыми слезами сентября...

 

68. здрасьте вам через окно

Был поздний сырой осенний вечер. Заснули неугомонные мальчишки. Переписчик каждого укрыл поплотнее одеялом, и выключил в комнатке свет. Затем пришел на кухню и сел в свой любимый дальний уголок кухонного столика. Жена у подружки и вот-вот придет. А пока ее нет, можно и поработать. У него уже все приготовлено. Телефон, чтобы никого не будил, он переставил к себе на кухню, и углубился в воспоминания. И рука повела ручку по бумаге, и лишь успевали глаза следить за кончиком пера:
 «О, милая провинция моей души!
«Я живу у родственников в стареньком доме, которому уже более ста лет.  Вдоль дорожки к туалету, чуть ли не на правах культурных сорняков, растут петушки. Красота петушков становится понятней только при разглядывании вблизи. В соседнем дворе расцвела сирень, среди ее кустов сидят на скамейке будущий завуч политехникума и будущий экономист мехового комбината. Играют в шахматы и все время ругаются. Экономист решительно громит завуча. Мать завуча, которого почему-то зовет его женским именем:
– Дуся, ну хватит тебе нервничать! Завтра ты у него выиграешь, а сейчас сходи к колонке за водой и там узнай, когда выступает этот скрипач!
А на «хотинской» улице подрастал гениальный скрипач. И когда заезжий музыкальный профессор из Москвы сказал родителям юного гения, что растет новый Ойстрах, то они ему не поверили. Но дальний родич написал заметку в газету о новом вундеркинде. И тогда городской комитет решил предоставить мальчику репетитора, которым стал сам знаменитый городской композитор Феодорро – создатель увертюры марша городских меховщиков. Этот композитор, худющий, с длинными богемными волосами, и со своей скрипкой иногда выходил на маленькую сцену уютного зала при фойе старого кинотеатра, где перед сеансом давали легкий обязательный концерт. Его сопровождали три дамы. Одна дама в очках неистово растягивала меха огромного немецкого аккордеона. Ее дородная сестра стучала по клавишам старенького пианино. А миловидная конферансье, исполняла попурри из советских песен. Все это проходило под окаменевшей заповедью, что искусство принадлежит народу. На это искусство и на собравшийся народ взирал из фойе огромнейший, от пола до потолка, портрет «комдива григория» с биноклем и шашкой в руке. Такое искусство под взмахом боевой шашки действительно принадлежало народу.
И вот настал день первого отчетного концерта юного городского гения, и начал же он, естественно, с увертюры марша меховщиков композитора Феодорро. А потом зазвучал Вивальди! Ах, как трепетно он играл! Под его Вивальди городские палисадники расцветали ночной фиалкой – маттиолой. И ее сладко-дурманящий запах, и скрипичные переливы заполняли собой близлежащие улицы и переулки. Те, кто не смог попасть в зал дома культуры «цыгании», стояли большими группами у раскрытых окон, заворожено слушали юное дарование. Но вот сквозь музыку и сдавленные дыхания окружающих, вдруг из толпы послышалось:
– Кто знает, почем сегодня красненькие? Подешевели?
– Красненькие сегодня по 20 копеек – громко ответила одна из слушательниц.
– Вы слышали! Говорят, что помидоры уже по 20 копеек! – кто-то выкрикнул из рядов.
– Здрасьте вам через окно! Я давно об этом знаю! – так же громко ответила другая слушательница под чарующую музыку Вивальди.
Переписчик сложил свои исписанные листы еще не склеенные в рулон, слегка потянулся, затем зевнул, и задумался. Ему было грустно от встречи с воспоминаниями, но еще тяжелее от мысли, что жена стала все чаще говорить о необходимости покинуть любимый город – его милой провинции души…

 
69. бальзак и толстой

Человек, не написавший романа, прожил жизнь зря – подумал Бальзак во сне. После долгих и мучительных ночей он наконец-то безмятежно спал. И во сне он спросил Толстого, идущего к нему с косой:
– Как вам, граф, удается не впасть в графоманство?
– Когда роман слагаю – с себя слагаю графство.
– А как вам удается слагать роман?
– Слаганье возникает после мучительной борьбы с тем, что, не постучавшись, может войти и занять всего тебя.
– А знаете ли вы, граф, что романы не любят романистов?
– Это взаимная ненависть после любви в прологе.
– А может быть не нужен эпилог, коль мысль пролога слаще достиженья?
– Коль мысль сладка – к чему ума страданье – ответил Толстой.
Толстому надоело учить Бальзака и пошел косить. Бальзак, не обратив вниманье на Толстого, стоял и читал записки городского сумасшедшего:

Неухоженные главы. Безысходная глава. Глава без исхода. Глава у исхода.
Стоптанные слова. Бессловесное предложение…
Под чем лежит подлежащее?
Подлежащее сказуемое и несказуемое подлежащее – вот суть, и как она скользка, что не дает покоя.
Мысли вплавь, вброд и вразброд.
Говорящие не своим языком и охрипший крик души.
Глухонемой с табличкой – Мне хочется поговорить по душам!
Человек-просьба, человек-крик. Знакочеловеки. Вялотекущий человек.
Он слеп от жестко спадающего света лампы…
Свет отделяется! Свет обливает! Слейте свет! Остановите свет!
Светимость изнутри…
Невидимая музыка.
Духовые и духовитые музыканты.
Мелодия, которая вроде бы...
Незанятая музыка.
Музыка без тактов, безтактная музыка, безтактная музыки Муза.
Соло есть, а музыканта нет.
Уши, полные шумного утра.
С утра в ушах Брамс какой-нибудь или Равель.
Буйным мусором кружатся и преследуют обрывки звуков из танцевальных веранд.
Изолирование пространства.
Пустота видений в галлюционирующем пространстве ...
Глаза, наполненные пустотой.
Я плод своего воображенья?
Чувствую, как днем сон пристально наблюдает за мной, а ночью он, позабыв о своих наблюдениях, отдается в мои объятья.
Форма взаимного общения – взаимное подглядывание, разглядывание.
Клеить из картона модель города.
Глазами лепить модели людей.
Мысленное рисование состояния беспредметности.
Жизнь в рубриках.
Жизнь напролом, напоказ, напрокат.
Жизнь без чисел, праздников и дат.
Каково вам, там, в вашей жизни с числом? – вопрошал бесчисленный человек.
Беседа с луной. Подлунная беседа и даже с ней совокупление.
Разговор двух телефонных трубок….
Разговор (беседа) со вселенной.
Ты украла звезды с неба. Я это видел во сне.
Лес бессмысленности.
Вещи, говорящие за нас.
Предел пределов…

Бальзак сложил в карман записные книжки и крикнул Толстому:
– Хотел тебе начало рассказика почитать! Готов выслушать?
Толстой, бросив косить траву забвения, так с косой и подошел, и ехидно спросил:
– А конец его знаешь?
– А меня интересует только начало.
– Тогда валяй!
«Как-то жили-поживали в нашем городе папа, оранжевая Зайка и друг ее Мильцанер. И никто не знал был ли он игрушечный или настоящий. Жили дружно и обид друг на друга никогда не держали. Папа и зайка были обычными жителями и как-то ничем не отличались от всех пап и заек ни в нашем городе, да, кажется, и во всем остальном мире. Да и звали их как всех пап и заек обыкновенно. И одеты они были обыкновенно. И слова говорили тоже обыкновенные. А вот Мильцанер очень даже от всех отличался. Ну, во-первых, имя у него было весьма забавное, странное и даже необыкновенное. Хотя, если подумать, то мир давно живет с такими именами, как Авангард, Вилен, Серп и Молот. Нет, не подумайте, что был-служил он в каком-нибудь звании. Никогда вообще не служил, да, впрочем, и никому тоже, что было даже достойно удивления. Мильцанер... Ну, такое у человека имя! И кто его так нарек – никто не знает. Спросить бы родителей, да тех давно уж нет. А сам-то он, конечно же, не знал, и знать не собирался. И все потом с этим смирились.
Да и ему-то самому имя это совсем не мешало, скорее даже странным образом подходило. И на такое свое странное имя он не обращал никакого внимания. Окликнут его на улице по имени, а он, знай себе, идет и не оглянется, и не подумает откликаться. В таких случаях ему всегда казалось, что это совсем не к нему, а, скорее всего, его с кем-то в форме перепутали. А на нем не было и формы специальной. Не то, чтобы был к ней равнодушен. Форму он, как и многие из нас, очень даже воспринимал, и от нее не отказывался, а всматривался во все ее проявления. Если никто не мешал, мог до бесконечности любоваться формой неба, леса и воды. А вот земля с травой его не так увлекала. И все же больше всего его тянуло от поверхности формы в самую ее суть заглянуть. Да так порой его это погружало, что забывался и долго себя не помнил. Конечно, если никто ему не мешал. И вот как-то в окна города вовсю постучался апрель. И, несмотря на его первые числа, стояла необыкновенно сильная жара. Да такая, что может быть не в каждом июле случается. И, непонятно откуда возникшие суховеи, совершенно не охлаждали воздух. По всему чувствовалось, что дело идет к большой засухе. День со своей жарой медленно уходил в душную ночь. Папа, измученный тяжелой работой, жарой и огромным количеством выпитой воды, сидел за кухонным столом и тупо глядел на свою любимую маленькую оранжевую Зайку, серьезную не по годам. Он только что с трудом отмыл руки от слов, прилипших к пальцам, которые отражались цветовым спектром, и тихо спросил Зайку: «Ты знаешь, что такое – память, уходящая на прогулку сама по себе?».
Бальзак замолк.
– И это всё? Тогда спрошу тебя, милейший. Зачем в финале задаешь вопрос?
– Вот и ответьте на него – скромно потупившись, ответил Бальзак.
– Надо, товарищ Бальзак пить жадно и взахлеб из неподъемного бокала памяти своей, и чтоб разливало память время в сосуд твоих воспоминаний…
Бальзак лихорадочно проснулся. Сон еще висел на его ресницах, а он все силился понять какой-такой толстой ему приснился из трех его однофамильцев. Но вспомнить ему никак не удавалось.
«Наверное, это был очередной толстой – подумал Бальзак – И не понятно, сколько же этих толстых вообще на свете болтается. И как писать лучше хотя бы очередного толстого – вот же вечный вопрос».
 
70. беллецианство

Автор, придя в свой аппартамент после общения с Дапинчи, расслаблялся вкусным краснодарским чаем, доставшемся ему по случаю. А питие происходило совместно с размышлениями о наблюдениях. Дабы не забыть свои странные, невесть откуда прилетевшие, мысли, записал в свой гроссбух:
«Сложна, неоднозначна и противоречива жизнь в провинциальном городке. Адекватное её восприятие, чтобы не сойти с ума, зависит от смысла и убеждений, тобою придуманных. Это может вылиться в виде игры с самим собой, когда обычное ты начинаешь переводить в некую фантазию, а фантастическое – в обычное, и от этого даже начинаешь получать определенное удовольствие. Такое состояние скорее напоминает сон сознанья сквозь никогда не спящие ресницы – ты еще спишь, а ресницы пропускают в тебя реальность бытия, и словно фильтруя, рисуют тебе его ирреальность. Вот так Дапинчи и существует с сочиненным убеждением, что все мы живем постоянно в Доме, даже когда мы не в нем. И каждый из нас, говорит Дапинчи словами буддистского философа, стучится в свои двери этого дома жизни, а попав в неведомую комнату, стучится дальше. Многие остаются жить в передней. Передняя наиболее реальна и обманчива, но нет порой сил сползти с дивана, выключить телевизор и постучаться дальше. Некоторые стучатся в следующие двери, двери открываются, и они блуждают в коридорах. И это есть путь познания. Согласно подобным мыслям, Дапинчи познавал и знакомился с домами, и часто, спасаясь от одиночества, приглашал Мастера, сподвижника по духу и творчеству, на прогулки по городу. И они такое проведение жизни называли беллецианством.
Автор, заварив еще краснодарского, вспомнил и дословно записал рассказ Мастера об одной длительной прогулке с Дапинчи, про их «беллецианство».
«Вот смори – говорил мне Дапинчи – Некоторым домам живется очень трудно, так как их оболгали и обозвали трудными, тяжелыми словами: Дом Советов, Дом Офицеров, Дом Учителя, Дом Медработников, Дом Атеиста.
– А лихие учителя разбили своему дому нос и глаза и вставили в них блестящие витринные стекла, сбили с них фронтоны и шляпы-крыши, и заменяли на геометрически-стерилизованные колпаки – говорил я ему.
– Смотри! – обращал внимание Дапинчи – Собравшись вместе, дома выстраивались в улицы-поезда.
И шли мы с ним мимо домов-поездов, общаясь с собой и с домами. Дома постарели, их никто не ремонтирует, и они никуда не едут, а лишь стоят на запасных путях и ждут своего часа разбора вагонов. Остановились возле учительского дома и услышали: «Это наше домов испытание. Спилили деревья, укрывающие нас в зной, и ночами стали тела наши высвечивать прожекторами. Обивают нас лозунгами и флагами. Особенно тяжело нам приходится после того, как убирают лужи. А ведь мы в них отражаемся, а это так важно отражаться».
– Ты слышал, что он говорит? – спросил Дапинчи – Вот так я живу с ними, записываю свои встречи с домами на холсты. А однажды мне Дом Истины сказал, что это странный город, потому что в нем нет ни одной мемориальной таблицы «здесь жил...».
– Давай тогда прибьем свои таблицы – предложил я ему.
– Какие?
– На твоем доме прибьем таблицу – «Здесь еще живет Дапинчи», а на другом доме «Здесь пока живет Бальзак», и так далее.
Дапинчи тогда с горечью улыбнулся: «Отличная идея. Но, все же, правда такова, что в городе «никто не жил». Знаменитости избегали наш город, а если случалось заехать, то на сутки, час – проездом».

 

71. бенефис на будущее

А тем временем не очень знаменитый приезжий Режиссер еще продолжал жить в городе, и даже начал репетировать «Отелло» в старом театре.
Классический портик театра и его шесть белых колонн несли в себе ощущение совершенства и покоя. А ведь мало кто помнил и знал, что в довоенное время, во времена так называемого соседнего оккупационного периода, был построен богатыми людьми города. И назывался очень скромно так, в европейском духе «LA SCALLA». И было в мире только два театра с этим названием. Один в Италии, а другой – наш. Особенно  замечательным было овальной формы фойе. Оно освещалось незаметно спрятанными электролампами, и свет стекал по нежно-охристым стенам, тем самым ощущалась некая интимность. Спектакли были в основном скучноваты, но зал был всегда заполнен, ибо в городе, кроме гуляний по площади, да посещения кинотеатра, смотреть было нечего.
В один из вечеров пришел Режиссер к Дапинчи опечаленный, сказав, что репетиции идут сложно и трудно, потому многим актерам не хватает некой сумасшедшики, что ли, а может нет в них некоторого блаженства для достижения правдоподобия чувств. А один артист словоблуд, смеясь, переиначил название пьесы «От тела». И сам не поймет, то ли в них никак не выветривается провинциальность, или может не хватает таланта. Лишь одна актриса Беллецевич его полностью устраивает, просто потрясающа в роли Дездемоны.
- А кто готовит эскизы к «Отелло»?
- Твой друг Бунтарь. Но такую изобразил Европу, что хоть стой, хоть падай. И не знаю, как быть.
- Бунтарь конечно художник с хорошей фантазией, но на уровне наивного кукурузного мышления с французским акцентом. А ты пригласи Мастера. Он тебе такую изобразит Европу, что Европе и не снилось. Вот ты только что говорил о нехватке блаженства. А вот мне блаженному повезло, что общаюсь с блаженными, чудом делающими искусство вопреки системе, разуму и здравому смыслу, на сопротивлении и пилатовском страхе. Они готовы отдать многое ради прекрасной строчки холста. И я бегу к ним, к блаженным – к Мастеру, Автору или к рыжему Бунтарю. Мы спорим, читаем, эскизируем, пьем, размышляем, накуриваемся до одурения. Они мне рассказывают, показывают свои картины, а потом идут ко мне, и я показываю им «интеллигента, догоняющего шляпу». Выскочив от них, бегу домой писать и работать. Но иногда мне это не удавалось, когда нечаянно сталкивался с одним из работников службы творческой безопасности. Праздник мгновенно исчезал, я гас, уплывали куда-то новые, не успевшие родиться, холсты, пропадала музыка мыслей и слова. А вокруг – дождь и магнитная грязь, грязь и серый человек, промелькнувший сквозь дырочки дождя, туда, где лай собаки – жизни запах:

В том городе, где все давно мертвы,
где у собак никто не просит лапу,
Где все давно поражены
прямым вниманьем «бомбы-скуки»,
Где нет весов для слова «суки»,
где только дети все еще живы,
Где я пишу картину «лай собак»,
 где лай собаки – жизни запах,
Где выдули давно ветры,
в том городе иду я в гости –
к тому, кто жив еще
В том городе, где все
давно мертвы...

72. простоноша

Неразлучные друзья Мастер с Автором по слову и цвету, договорившись о встрече, заняли с утра очередь в новом гастрономе за мясными продуктами, что редко стали появлялись в продаже. А эта длинная очередь змеёй, не вмещаясь в магазине, выползла на площадь «дома советов». Они отошли в сторону, закурили и всматривались в хмуро-терпеливые лица без отпечатков радости и покоя. Некоторые скандалили, другие обменивались знаниями о дефиците, были и такие что пытались протолкнуться ближе к прилавкам. Автор отошел еще дальше, зафиксировал для будущего это явление на камеру, вернулся и сказал:
- Народ живет и все чаще печалится, что в городе уже всё давно не то, не так как было, а такие, что беззаботно ходят, романтично настроенные, и с легкой улыбкой поглядывают на жизнь. Но среди них есть особенные – романтики с мозгами набекрень, а попросту – насмешливые блаженные.
Вот, к примеру, живёт в городе насмешливый Простоноша – друг Переписчика. Ты же его знаешь. Известный городской блаженный и никому не известный стихотворец. Ходит с сумкой, набитой дефицитными книгами из книжного магазина, в то время, как люди в очередях за книгами теряли время и нервы, занимая очередь с вечера. Даже на танцы в «дом офицеров» насмешливый Простоноша приходит со спортивной сумкой, набитой книгами, продавая танцующим по номинальной цене. Работает он аккордеонистом во «дворце пионеров», и еще на полставки в «драмтеатре» – музыкально подыгрывает артистам. Недавно был я у Переписчика и вот что он написал про музыканта Простоношу.
Автор достал из сумки лист с текстом и протянул Мастеру:
«Идет себе насмешливый Простоноша и видит, что на углу центральной площади, стоит, ненаговорившаяся молодежь из «лома», а свежий ветерок треплет им молодые головы – как-то написал Переписчик о своём друге – Подходит к ним Простоноша с инструментом и сумкой, как всегда, набитой книгами, и начинает задирать некую молодую поэтессу:
– А Вознесенского и Булата ты читала?
– Нет.
– Какая же ты, курочка, дремучая!
Он недавно вернулся с пляжей южного моря, высокий, статный, в белой приплюснутой кепочке «капитанке» с лакированным чёрным козырьком, и рассказывает, что там он чуть было не женился на толстенькой курочке, у которой папочка известный в городе Завскляд, как он сам себя называл. И улыбаясь во всю ширь, Простоноша продолжает:
– Ты где работаешь? – спрашивает у меня Завскляд.
– Я работаю в доме пионеров – отвечаю ему.
– Что значит в доме пианэров? И что дальшe – спрашивает папочка Завскляд – Я даю ему такой красивый толстый дочка, а он работает в доме для пианэров.
Рассказывая, Простоноша сам заливается хохотом, потешаясь над городским Завсклядом».
Городская жизнь выработала тип насмешливого блаженного. Вот таким, даже чересчур насмешливым блаженным, был Простоноша. Но однажды он пережил малоприятное в своей жизни событие. Как-то стоял он  в кругу своих приятелей на углу площади. Вдруг, увидев нечто странное, стал показывать рукой в сторону большого плаката, прикрывающего стройку девятиэтажки, громко и внятно крикнул куда-то в пространство неба:
– Смотрите! Ветер гонит корабль коммунизма в одну сторону, а паруса и флаг – направлены в другую! Так же не бывает! Смотрите!
Прохожие стали останавливаться, чтобы рассмотреть зафиксированное на плакате явление природы. И действительно, на плакате с призывом «на всех парусах вперед к победе коммунизма!», был размещен рисунок корабля в начале текста с левой стороны плаката. И флаг корабля раздувался ветром в другую сторону от призыва направления. А тонкий детский голосок из площадного репродуктора, выводил «Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко. Жестоко не будь...»
И тут под эту песню Простоноша продекламировал:

мгновенье славы настаёт,
ильич с трибуны мавзолея
рукой приветствует народ,
от восхищения робея
в судьбу играет лотерея.
социализм это учёт.
вожди, мудреют не старея,
примером куба и корея.
и белоснежная Лилея
плывёт теченьем чистых вод
россия, лета, лорелея!

Все с удивлением глянули на него, а он, улыбаясь своим мыслям, как ни в чем не бывало, закинул сумку на плечо и даже не попрощавшись, двинулся в свою сторону. В тот же день его «пригласили» на профилактическую «беседу».

- Ну как тебе рассказик?
- Забавный. Но нигде не опубликуют – ответил Мастер.
Позднее в городе гулял устный документ, странным образом выплывший из следственного журнала гэбиста Губошлёпа:
«В отсутствие Простоноши провели обыск квартиры, где были найдены сотни томов, купленной им дефицитной художественной литературы, причем по десятку экземпляров каждого писателя. На вопрос сотрудников «зачем так много книг и почему десятки одинаковых экземпляров», Простоноша ответил, что он ими не торгует, а просто мечтает собрать в городе квартет классической музыки из приглашенных приезжих музыкантов, дабы горожане могли великой музыкой окультуриваться. Но чтобы задержать их подольше, и чтобы им не было скучно в нашем провинциальном городке – он будет им периодически дарить по книжке. Так у них соберется персональная библиотечка хороших книг, объяснял он. Книги изъяли, блаженного отпустили».

С тех пор он просто носил портфель и аккордеон, облегченный, но преисполненный испугом и своим почти пророческим стихом:

он плохо разбирался в детерминизме
увы, это для него плохо кончилось
он всё доискивался до причинности
и всё ещё пытался найти причину
когда уже находился под следствием
не понимающим пружину
этого механизма.
 

73. диалог истории

Главная площадь города расширялась так, что на нее спокойно мог сесть любой сверхзвуковой воздушный лайнер – как шутили местные остряки. Исчезли старый кинотеатр с театром. На их месте уже стояло новое здание кинотеатра в обычном советско-кубическом формате. А на месте старого красавца драмтеатра, огородившись высокой изгородью, уже началась стройка нового театрального здания. Строительство его велось медленно в обычном аляповато-безвкусном стиле претенциозной советской архитектуры. И видно, затянулось надолго. Обитатели в основном проходили это унылое место с полным безразличием. И с таким же безразличием смотрели на полуразваленные дома, но чаще всего на их лицах появлялась радостная улыбка, предвкушающая чего-то нового «замест» старого. Факт безразличия горожан очень беспокоил Автора, вводя его в состояние грусти.
Он только что закончил свой загруженный трудовой день и вспомнил, что Розенкранц и Розентуллер обещали дорассказать в своих прогулках их подлинную историю города. Он сел к фонотекстографу. Но следует сказать о трудностях Автора в общении с этим его ящиком «грез». Чтобы фиксировать исторические сведения, Автору приходилось запоминать то, что повествовал механический голос, ибо непонятно почему он записывать не позволял. И записывать приходилось дома, с трудом в памяти восстанавливая услышанное. В который раз он снова взглянул в зеркальце той самой шкатулки «капитанского ящика». Но на этот раз, вместо отражения своего неправильного скошено-перекошенного глаза, скорее напоминавшего фрагмент взбаламученной морской пучины, он увидел мутноватые силуэт двух полноватых людей в шляпах, строгих костюмах. У одного был в руке складной зонт, у другого трость. И стояли силуэты на очень знакомой улочке. От удивления Автор протер глаза, и вновь взглянул в зеркальце, но силуэты пропали.
«Дааа… Доигрался – сказал он сам себе – По мне, кажется явно скучает дурдом Бобыля».
И тут фонотекстограф заговорил. Автор внимательно слушал далекие голоса незабвенных Розенкранца и Розентуллера.
Розенкранц: Господин, Розентуллер, как мы в прошлый раз с вами договорились, давайте прогуляемся по милому нашему центру города и расскажем нашему уважаемому и любознательному обывателю, историю архитектуры и архитектурных памятников.
Розентуллер: Отличное предложение. И начнем, пожалуй, с достойных архитектурных памятников. И тут я могу с уверенностью сказать, что к лучшим строениям принадлежат: Здание банка, построенного в мавританском стиле архитектором Анжело де Векки. Уездная префектура (бывший дом Бодеско), помещение «Русского банка для внешней торговли», построенное по плану инженера Балинского, армяно-григорианская церковь, построенная в Эчмиадзинском стиле в 1912 году архитекторами Н. Михаевским, и А. Л. Красносельским.
Кафедральный собор, построенный Панайотом по проекту знаменитого венского архитектора Вейсмана. Строительство которого велось с 1795 по 1803 год. Проектирует и строит школы и типографию архитектор В. Войцеховский. А вот главная площадь города, с прилегающими зданиями, и вся реконструкция центра в целом велась по генеральному плану под руководством архитекторов П. Рагулина и В. Уманец.
Розенкранц: Господин Розентуллер, мне кажется, нельзя не сказать и специально упомянуть, что с 1908 года главным городским архитектором является замечательнейший и талантливый Красносельский Александр Леонтьевич.
Розентуллер: Вы совершенно правы, господин Розенкранц. Добавлю, что в сентябре текущего года состоится освящение импозантнейших зданий нового белокаменного собора и здания Епархии – резиденции епископa Виссариона. На освящение ожидается приезд короля Карла.
Розенкранц: Но особый исторический интерес представляет собор, законченный в 1803 году владельцем города греком Панайотом в стиле римских базилик. Относительно постройки собора существуют две версии. Не уточните ли какие, господин Розентуллер?
Розентуллер: С удовольствием, господин Розенкранц. Итак, первая гипотеза гласит, что она была построена как католический храм для княгини Мазовецкой, сестры литовского князя Владислава, жившей в городе в 1420 году.
Розенкранц: Извините, что перебиваю, но я просто удивлен и потрясен. Как же так получается, что год постройки собора не совпадает с годом присутствия сей княгини?
Розентуллер: Ничего удивительного нет, господин Розенкранц. В каждом городе есть свои тайны. Вот и отнесем это несовпадение к одной из городских тайн и загадок, коих в городе бродят немало. Вторая гипотеза нам сообщает, что в 1790 году владелец города, желая развить коммерческую жизнь города, пригласил из Покутии (Галиции) триста семейств армян католиков для коих он строил католический храм, но постройка храма была запрещена правительством и, недостроенный, он был закончен впоследствии уже как православный собор. В соборе имеется покрытый художественной резьбой иконостас с датой 1803 года. В этой же ограде сохранился крест с датой 1727 года, на котором славянскими буквами написано: «Здесь похоронена Мария, жена Добрина, купеческого старосты».
Розенкранц: Как интересно! Вот этот факт мне был неизвестен. Но этот факт заставляет задуматься. Есть такое древнее выражение – свято место пусто не бывает. Тогда возможно, что на этом святом месте могло быть построено не одно здание собора, учитывая неоднократные варварские пожары и разрушения города после татарских набегов.
Розентуллер: Вот ваше высказывание, господин Розенкранц, вполне соответствуется с первой гипотезой. И тогда она могла быть вполне документальным фактом. А если продолжить разговор о тайнах города, то, как вы знаете, что в нижней части улицы Короля Карла I, в доме, тогда принадлежавшем господину Заяцу, Князем Кантакузино был найден разветвляющийся туннель, облицованный каменными плитами. При входе в туннель была обнаружена каменная плита с высеченной надписью на турецком языке. Туннель засыпали, так как наполненный газами, он представлял опасность для жизни. Существует предположение, что здесь находилась турецкая тюрьма. На этой же улице и в этом районе находится один из самых старых домов города известный под именем «дом турка».
Розенкранц: Действительно тайн много. По этому поводу существует милое высказывание, что история не оставляет следов, а лишь последствия. И эти последствия не похожи на породившие их обстоятельства.
Розентуллер: Совершенно с вами соглашусь, дорогой господин Розенкрвнц! Говоря о нашем городе, следует отметить, что стариной нашего края, и в частности нашего уезда, интересовался профессор Новороссийского университета знаменитый археолог Фон Штерн. Его исследовательские труды лишний раз доказывают, что «свято место пусто не бывает». На наших местах обнаружены слои разных культур множества племен и народов, проживавших на этом месте, где мы с вами, господин Розенкранц, сейчас прогуливаемся.
Розенкранц: Ваше упоминание о племенах и народах, господин Розентуллер, вполне соответствует и составу нашего сегодняшнего населения. А оно довольно пестро. У нас в городе проживают русские, евреи, румыны, русские староверы липоване-поповцы, русины, греки, болгары, армяне-григорианцы, армяне-католики, турки, персы, цыгане, гагаузы, поляки и немцы.
Розентуллер: Вы правы, господин Розенкранц. Не зря наш город всегда называли интернациональным, в котором все национальности всегда жили в общем-то дружно. Хотелось бы сказать несколько слов, господин Розенкранц о культуре нашего города. Сообщу нашему любознательному обывателю, что в городе существует пять частных и публичных библиотек и несколько частных книгохранилищ, предназначенных для читающей публики. Центром духовной жизни является клуб «Общественнoe собрание» с библиотекой. Клуб помещается в Клубном переулке.
Розенкранц: Упоминая о культуре, добавлю, что по сведениям международной прессы, многие наши горожане выдвинулись на всех поприщах, внеся свою скромную лепту в мировую сокровищницу мысли, творчества и искусства. Город имеет скверы и городской сад, основанный в честь посещения женой императора Марией Александровной в 1856 году. В общем из неблагоустроенного, с весьма редким населением, не замощенного, пыльного, лишенного самых примитивных удобств с узкими кривыми улочками и безбрежными площадями, грязного (в центре города тонули лошади) в недалеком прошлом – наш город превратился в бойкий оживленный, относительно благоустроенный, с правильно расположенными улицами, большая часть коих замощена, с электричеством и водопроводом.
Розентуллер: Это приятно слышать, господин Розенкранц. Но духовная пища должна подпитываться обыкновенной. Не так ли, господин Розенкранц? И уже в 1806 году было отмечено, что город имеет важное значение в торговле лошадьми, и является крупным и заметным центром по экспорту зерна, скота, подсолнечного масла, шерсти, дубленых кож, свиней, свиного сала, яиц, и овчины. Упоминается, что это бойкий промышленный город с широко развитой торговлей, с целым рядом заводов, оборудованных по последнему слову техники. К ним относятся сахарный завод Османского, маслобойные заводы «Флора», чугунолитейный завод «Марс», мельницы Брестечко, Иоффе, а также городская электростанция. В Городе имеется несколько мыловаренных заводов, макаронные фабрики, пивоваренные и кирпичные заводы. Наш город – заметный в пределах нашей страны – центр по вывозу овчины и самый видный в стране по обработке масленичных продуктов.
Розенкранц: И, вместе с этим, наш город прогрессирует и увеличивается с невероятной быстротой. Если в 1888 году он насчитывал 9975 жителей, то уже в 1927 году с предместьем в нем проживает уже более 60 тысяч человек.

74. анкета

Автор, уже зная информацию от достославных журналистов Розенкранца и Розентуллера о прошлом города, и в тоже время, замечая множество безразличных и даже радостных глаз на развалах истории, решил с Мастером проанкетировать обывателей, не включая интеллигентный слой населения, ибо к этой тончайшей прослойке, по определению классика русской революции, априори нет доверия.
По мнению и знаниям Автора, основным составом населения города, естественно, был и есть тот самый, и по определению классика, гегемон, что с радостными лицами и счастливыми глазами марширует перед трибунами, выдыхая всем сердцем свою любовь к родной партии. Это тот самый основной и всеподавляющий слой, растущий, стареющий и живущий в городе, что на 99,9 процентов на выборах всегда голосует «за». Это те самые дети и внуки ниспровергателей и разрушителей Веры и «Десяти заповедей», взамен получившие «моральный кодекс строителя». Это те самые горожане, гуляющие по городу и в нем отдыхающие, что с гордостью называют себя строителями нового общества, строителями коммунизма. Автору с самых юных лет довелось потрудиться в разных рабочих коллективах. И со многими представителями этого огромнейшего и доминирующего по количественному составу населения вообще всей земли, у него до сих пор самые приятельские и дружественные отношения. Его, Автора, сложно уличить в снобизме и пренебрежительно-высокомерном отношении к простому человеку. Любопытно, что гегемон, чьим мельчайшим винтиком является простой человек, в целом всегда остается константной, неизменяемой величиной по форм и содержанию. Это своего рода – вечный класс с цезаревской концепцией «хлеба и зрелищ!» Колбасы должно быть в достатке, а зрелище – ярче, доступнее и без заморочек.
Так вот, по наблюдениям Автора, простой советский человек, пусть даже получивший аттестат зрелости, попадая в рабочую среду, превращается или определяется в обыкновенного гегемона, которому понятны и нужны лишь те ценности, что доступны его сознанию и мышлению гегемона. Город, конечно же, не относится к зрелищу и картине, на которую надо как-то специально реагировать. Он, город, скорее трехмерная картина, или квартира, в которой человек живет, пытается понять стены этой трехмерности, исследует его пространство, раскладывая свои вещи и поудобней устраивая места для отдыха и труда.
Основываясь на этом рассуждении, проштудировав учебник по социологии, и составив устную типовую социологическую анкету, Автор с Бальзаком прошелся по обыкновенным людям. Так они поработали две недели по вечерам и выходным. Автор задавал вопросы, Бальзак заносил ответы в толстенные тетради, в которых каждая страничка была расчерчена на несколько анкетных пустографок с семью вопросами:
1. давно ли в городе живете
2. есть ли у вас любимая улица города
3. знаете ли вы географию города и хорошо ли в нем ориентируетесь
4. знаете ли вы историю города.
5. знаете ли вы знаменитых людей города
6. нравился ли вам старинный центр города.
7. любите ли вы этот город.
Ответы анкетируемых обывателей были составлены по простейшему принципу: ДА, НЕТ, ЗСО (затрудняюсь с ответом).
И собралось сведений от полутора тысяч горожан. И стали Бальзак с Автором считать. Этот неблагодарный труд тоже занял немало времени.
Результаты анкетирования обывателей нашего города выразились в такие показатели:
1. из 1500 жителей города 382 родились в нем, а 1148 оказались приезжими.
2. на вопрос ДА ответило 105, Нет – 1138, ЗСО – 257.
3. ДА – 552, НЕТ – 198, ЗСО – 740.
4. Да – 1, НЕТ – 1495, ЗСО – 4
5. Знаменитым у всех оказался только один человек – Алекса.
6. На вопрос ДА нравился – не оказалось никого, НЕТ – 225, ЗСО – 1275.
7. Да – 123, НЕТ – 835, и затрудняюсь с ответом – 542 человека.

Учитывая, что количество жителей города приблизительно равняется 150000 человек, и, проведя простейшие арифметические расчеты, были получены следующие усредненные результаты:
1. Коренными горожанами являются лишь 80 тысяч человек, в то время как некоренных, приезжих – 114 тысяч.
2. У 10 тысяч горожан есть хотя бы одна любимая улица. 113 тысяч категорически ответили – нет. А у 25 тысяч даже не имеется представления, о чем идет речь.
3. Знают город и легко в нем ориентируются – 55 тысяч граждан. Не ориентируются и плохо знают город – 74 тысячи. Плохо знают город и слабо ориентируются в его пространстве – 25 тысяч человек.
4. Знают немного историю города – 1 тысяча. Не знают – 145 тысяч. Что-то где-то и как-то чего-то слышали – 4 тысячи граждан города.
5. Весь город поголовно знает лишь одну городскую знаменитость – блаженного Алексу.
6. Лишь 12 тысяч граждан любят свой город. Не любят его и проклинают – 83 тысячи. А 54 тысячи живут в городе, даже не задумываясь о том, что его надо любить.
Процесс сбора информации и подсчета был весьма интересным и увлекательным, а вот результаты Автора чрезвычайно огорчили.

 

75. флейтист на чердаке

Записные книжки и блокноты для набросков у Мастера быстро заполнялись. Какое-то время они верно ему служили, а потом незаметно пропадали из его жизни. Но он не страдал, потому что блокноты оставляли ему поцелуи времени на ткани его души, переходящие на холсты. Каждый раз, покупая новый блокнот, Мастер любил с ним гулять, и в него он забрасывал все, что на ходу ему подкидывали улицы, дома и дворы. Вот и сейчас он шел мимо пединститута, по улице «имени вождя» с новеньким толстым блокнотом в обложке желтого цвета. Возле ярко раскрашенной сапожной будки он остановился и быстро набросал ее в блокнот. Пока он набрасывал эскиз, к будке Сапожника подошел помощник Мастера по службе красавец Малый с двумя ярко накрашенными фифочками. Сапожник, тихо напевая известную серенаду «Тиритомба», стучал молоточком по дамскому каблучку. Обычно, у него всегда, не давая скучать, просиживала какая-нибудь из его пассий. Но на этот раз он был один. Вообще, его любили женщины, особенно одинокие. Да и он их тоже очень любил, хотя у него куча детей, а в доме лежит и ленится жена его красавица. Она для него – живая икона. По городу ходила байка, что Сапожник ей постоянно изменяет и молится на нее, чувствуя перед ней себя виноватым. И когда любовницы спрашивают у него, почему не бросит лентяйку, он отвечает, что она очень красивая. Сапожник – поэт!
– Есть свежий для тебя анекдот – сказал Малый Сапожнику.
– Так расскажи.
– Так слушай:
Гуляет еврей с женой в выходной по городу и говорит ей:
– Видишь вот эту в синем платье? Это любовница моего начальника. А вон та, видишь, с шарфиком, это любовница нашего директора.
Идут дальше:
– Смотри, вооон справа навстречу блондинка – и смущенно продолжает – Так это моя любовница.
Жена внимательно рассматривает блондинку и удовлетворенно говорит: – А наша, таки лучше всех.
Посмеялись. И Мастер спросил Сапожника:
– Почему один сидишь? Где твои птички?
– Я им чиню каблучки их воздушные, чтобы ко мне поскорей прилетели – улыбаясь, ответил Сапожник.
Он действительно поэт, подумал Мастер, попрощался с Малым и направился к своему одному из любимых домов, проверить – цел, не снесен ли еще. И вот он у этого выбеленного грустного дома. Почему он так грустит? Кого он потерял? Кто в нем живет? – думал Мастер.
Этот выбеленный, на углу стоящий, дом всегда умилял Мастера своей простотой и какой-то изнутри сквозящей духовностью. И каждый раз его останавливала его выбеленная стена с высоким угловым входом, тянущимся к небу. А на красном деревянном заборе всегда клеили объявления, театральные и киноафиши. Но однажды Мастер, увидев свежую афишу «солдатская вдова», понял, почему ему так нравился этот дом. Это же вдовий! Что-то было в нем бесконечно трогательное, невысказанное, именно горестно–вдовье. И не зря по ассоциации он им воспринимался живым, с некой глубоко потаенной храмовой душой.
Затем Мастер спустился по улице «горького» к рынку и остановился у дома с деревянными колоннами, подпирающими два больших балкона с жестяными навесами. И проживал он впритирку с воротами рынка. Собственно, дом находился как бы в тупичке, с которого начиналась улица «свободы». На первом этаже этого старого дома было несколько хозяйственных магазинчиков: посуда, электроприборы, химия в быту. товары для дома. К нему вплотную стоял громадный двухэтажный угрюмый неказистый дом. Мастер не мог понять – что случилось с его угловым балконом у которого остались только рельсовые подпорки. А угловая дверь под балконом была замурована накрепко и неаккуратно. Он шариковой ручкой делал набросок дома без балкона. И тут подошел молодой Флейтист с маленьким футляром, по виду скрипичным, остановился рядом и осторожно заглянул в блокнот.
– Извини – сказал Флейтист – Который раз прохожу мимо этого балкона, и не могу понять, почему его нет.
– И балконы, как птицы, умеют переживать чувство полета – ответил Мастер – А если долго жить на балконе, то иногда забываешь, как надо ходить по земле.
– Поэтично как!
– Но не менее поэтично выглядит человек с футляром – ответил Мастер.
– Ну, что тебе сказать. Это такая у меня записная книжка. Только я пишу смычком.
– Понимаю – улыбнулся Мастер – Книжки бывают разные.
Они оказались ровесниками. Оба никуда не спешили и медленно пошли по улице «свобода», с интересом слушая друг друга.
Курчавый, худощавый Флейтист, с внимательными светлыми голубо-зелеными глазам, был серьёзен. Тихо рассказывал о своем замечательном инструменте, что позволяет ему видеть жизнь в разных ее плоскостях.
– Скажи, а портрет героя «комдива григория», что висит в фойе кинотеатра – это работа кисти Дапинчи?
– Да ну что ты! Когда был написан этот «шедевр» наш Дапинчи еще учился у великого маэстро возрожденца Верокьо. А этого «героя» мог написать только один из крупных живописных специалистов нашей эпохи «вырожденья» – пошутил Мастер.
– Ну, город! Ну, такое иногда несет! А я было поверил.
– Дапинчи всю свою жизнь, то и делает, что уходит от реалистической манеры письма – пояснил Мастер.
– Знаешь, в этой манере что-то есть такое, я бы сказал, даже страшное. Я как-то специально разглядывал эту огромную картину в солидной золоченой раме на огромном холсте. На бритой голове комдива красная фуражка с коротким черным козырьком. На плечи накинута длинная цигейковая бурка, а ноги в сверкающих хромовых сапогах широко расставлены. Левой рукой он поднес к глазам полевой бинокль и зорко смотрит вдаль, поверх всех наших голов. Комдив выглядел, как живой. Казалось, вот-вот он выхватит свою саблю, висящую у него сбоку, и с криком «ур-ра!» спрыгнет с картины в фойе и как кинется рубить-крушить! И когда я рассказывал своему деду об этом огромном портрете, то он говорил: «Что, разве нет более приличных людей, чтобы их нарисовать?».
– А ты знаком с Дапинчи?
– Меня с ним познакомили наши родители. И я побывал в его мастерской. Мне понравилась сама атмосфера мастерской, а воздух, был настолько насыщен запахами масляных красок, что порой казалось, будто у каждой краски свой особый, собственный запах. Он мне показывал картины, и я понял, что он рисует «из головы», как он мне пояснил. Я воплощаю, говорил он, видения, которые приходят мне в голову. Но я пока мало что понимаю в его рассуждениях и, по правде сказать, портрет комдива во весь рост мне нравится больше.
– И я тоже тебя понимаю, когда перед тобой странные картины, на которых едва можно различить человеческое лицо, перекошенное, как у орущего пьяницы. Или огромная птица с телом, напоминающим халупу, с раскинутыми крыльями и отрубленной головой. Или изображены какие-то люди с замороченными и с вытаращенными и запуганными, загнанными глазами. Но это же интересно!
– Я не знаю, интересно ли это – сказал Флейтист – У него все это называется – нонконформизм. Делать все наперекор, наоборот, в знак протеста против общепринятого в нашем «здоровом обществе». Там, у них, говорил Дапинчи, делая головой движение в сторону окна, художник свободен и волен рисовать, что хочет, и как хочет.
– Ну, допустим, не совсем так. И это движение возникло не у нас, а на «западе». И конфликт возник не у голодных, а вполне обеспеченных художников, не согласившихся с какими-то социальными проблемами их общества. Я бы сказал, что, находясь в бытовом комфорте – не трудно и поиграть в эстетический дискомфорт, и заниматься творчеством, что идет наперекор общественному общепринятому вкусу. Так возникает конфликт между художником и публикой. А это уже ступень к известности и славе. А то, что художник свободен и волен рисовать, что хочет, и как хочет – так это его право. Я, например, тоже пишу, что хочу. Но вот проблемка – хрен выставишься. Там, у них за бугром – проблем выставиться намного меньше, а может и нет совсем.
Так шли эти два ровесника и бедовали.  Мастер уже знал, что в фуляре собеседника, кроме музыкального инструмента, лежал инструмент прозаический – тетрадь с зарисовками – рассказами о нашем городе. Незаметно они дошли и вошли в мастерскую Мастера. Кот Шишкин любил встречать гостей. Он спрыгнул с подоконника, сел у ног Флейтиста, и казалось, что внимательно слушает. Флейтист долго разглядывал настенный «иконостас» и молчал. Ну, а потом, естественно и очень серьезно, сказал следующее:
– Интересно, как место, улица, дом влияют на творчество. Ты, Мастер, идешь от поверхности дома к его сути, а я изучаю его подвалы. В моей прозе я всегда пытаюсь заглянуть в окно, забраться на чердак или залезть в подвал дома, чтобы увидеть, что делается внутри. А тебя, естественно, привлекает сам дом, город в целом, его внешний вид, и уже «через лицо» узнаешь о судьбе его обитателей.


 

76. бродячие собаки и хромой скиталец

Отвязавшись от прочих дел, Автор, Поэт и Скиталец сидели, прилично-винно нагрузившись, в подвальчике «бродячие собаки» и неспешно беседовали.
– Так вот – говорил Скиталец – Мой отец был партизанским подрывником. После войны работал дежурным по станции в Слуцке. Но что-то там у него не сложилось, пришлось уйти. А куда? Путь был один – в колхоз. В колхоз не хотелось, и он завербовался в 51-ом на Сахалин – восстанавливать тамошнюю железную дорогу после войны с японцами. Ехали мы долго, через весь СССР, в теплушке, прицепляемой к случайным эшелонам. С нами ещё одна белорусская семья. Помню, как их мальчик свалился с верхней полки в таз с гречневой кашей, которую мы варили на день. И было мне пять лет. Из Совгавани до сахалинского порта Корсаков плыли на военном крейсере. Родителей укачало, их тошнило, а я носился по палубе в восторге. Мать боялась, что упаду за борт.
– Да уж… Далековато вас занесло. Я дальше Тюмени не бывал – сказал Автор.
– А местожительство нам определили в самой середине Сахалина – в посёлке Смирных, на реке Поронай – продолжал Скиталец – Название речки – просто прелестное. Родители и старший брат вырыли землянку, поставили топчаны, зажгли керосиновую лампу... Красота!
А когда стали пахать землю под огород, наружу вылезли японские палаши, бинокли, даже кости. Бои, видно, там шли.
Поэт курил и молча слушал, временами попивая вино, иногда что-то заносил себе в записную книжку.
– А житуха там какая-то была? Небось, голодали? – спросил Поэт.
– Особо нет. Сажали мы только картошку. А вообще еда была такая: картошка, молоко. Завели корову. Да еще селёдка. Ее на Сахалине хватало… Из окрестных военных частей перепадали тушёнка, шоколад... Помнится одно из ярких впечатлений детства… Прихожу в библиотеку менять свою детскую книжку и вижу горько плачущую библиотекаршу. Умер вождь народов. Я впервые увидел плачущего взрослого человека. Очень поразило меня шестилетку. А вот публика на Сахалине в то время собралась замечательная! Ну вот, скажи – какой нормальный человек попрётся на край света, оставив родные и привычные ему места? Вот и стали моими первыми житейскими учителями блатные, лихие вербованные, вышедшие из лагерей зэки… Там я услышал про Шаламова Варлаама… Многие перекантовывались у нас, ночевали. Как ни странно, родители относились к этому спокойно. Дружил с солдатами, покупал им водку, они мне дарили разные рации, приёмники. С семи лет, ничего еще не понимая, слушал «голос америки».
Автор слушал, иногда поддакивал, но чаще что-то себе записывал в свой блокнот. Поэт, набрав хорошую дозу, уже тяжело держал свою большую и без того нелегкую голову, и внимательно, с трудом ею, кивая-поддакивая, слушал Скитальца.
Скиталец, хорошо подвыпивший, говорил неспешно, несколько нараспев:
– Помню первое предательство… Мне уже 15 лет. В нашу компанию пришёл освободившийся парень. Я ему дал «куфайку», какие-то разбитые ботинки. Ночевал он у нас три ночи. Потом пропал куда-то. Через два месяца я его встретил идущим в костюме под руку с дочкой большого начальника, и сам начальник тут же. Парень увидел меня и отвернулся. В такой компании, да с пацаном здороваться... В посёлке был Дом офицеров. Крутили кино, показывали самодеятельные спектакли. Я туда часто бегал.
– Дааа…. Жизнь, переселенцы, голодуха, лагеря, мужики все почти в драных телогрейках да в поношенной форме военной, полно зэков, повыпускали же их после смерти сталина. Романтика – дальше некуда – сказал Поэт.
Скиталец гыгыкнул, глотнул винца и продолжил:
– А вот дальше – точно некуда… Вот мы тут с тобой вино попиваем, а за нами граница вражеская в сорока километрах. Представляешь? А тут у вас просто рай. Иду по рынку и обомлел. На полтинник купил огромный кулёк клубники. Поллитровая кружка вина стоит 20 копеек… Слушай, недавно попал в цыганскую хату. В комнате был только стол, а на нём телевизор. Вокруг на полу сидело человек десять от мала до велика, все курили, передавая чинарик друг другу, и с большим оживлением смотрели мультфильм. Умора!
– А дальше что, как и куда тебя носило?
– Нуу… с Сахалина я двинулся в одиночку на материк. Было мне всего восемнадцать. Нуу… Были потом совершенно разные города и люди всякие замечательные встречались… И в узбекских кишлаках проживал…
– Понятно, бродяжничал, значит – поддакнул Поэт.
– Какое там… Скучно, да и неохота вспоминать, хотя много чего было….Прошел сибирь, потом к литовцам с латышами подался… Побывал в Белоруссии, на родных местах родительских… Да я ничем не горжусь, гордиться тут нечем... Но как странна эта жизнь… Возьми, к примеру, московских интеллигентов. Детсад, школа, вуз, аспирантура. Потом он инженер до пенсии. Или чиновник, или писатель. Все расписано. Какая-то, неизвестно кем, запрограммированная заданность, что ли… А мне вот хочется жить в хорошем небольшом областном городе, в красивом собственном доме. И почему-то представляется, как пишу стихи, преподаю в местном пединституте, и прохожу с тростью по аллее...
– Ну-ну… Чистый Бунин с тростью и собакой – засмеялся Поэт.
– Да и поэты тут у вас… Только один из них приличный человек, ваш Маршак, заведующий торгбазой города, бездарный стихотворец, но за хорошие стихи любую водку ставил. Недавно ушел… Туда… А народ тут же ему вслед и написал:

Какой светильник города погас.
Какие туфли с базы убежали
Всплакнет ли городской Парнас?
Вздохнут, что-де костюмов не достали…

В это время ввалилась слегка подвыпившая стайка парней поклонников Скитальца с девицами, и от самого входа в зал:
– Так вот ты где! А мы тебя обыскались!
И эта стайка окружила стол Скитальца. Кто-то из них кликнул официанта, а некоторые тут же пошли за свободными стульями.
– Да сядьте вы, наконец, не мельтешите – снисходительно улыбаясь, сказал Скиталец – И чего вам в койках не лежится.
Поэт, всё понимая, встал и попрощался, сославшись на непреложные.
Автор остался, с любопытством смотрел на происходящую встречу таланта с поклонниками. Воцарилось небольшое молчание. Одна из девиц, тесней подсев к Скитальцу, попыталась его обнять и поцеловать.
– Да, отстань. Сейчас я тебя не хочу. Не видишь, что ли? – сняв ее руку, лениво сказал Скиталец
Поклонники поприутихли, тесно присели вокруг стола, и один из них, обращаясь к Скитальцу:
– А прочти-ка нам, тот, что вчера на вечере читал! Такой клёвый стих!
Скиталец, прищуриваясь, хлебнул из стакана красного терпкого, обвел всех своим обычным горемычно-тоскливым взглядом и прочел своим заунывным, типичным голосом современных поэтов:

январь, снега, пронзительны леса
и кто-то под горой бежит на лыжах
как зеркало вбирают небеса
январь, снега, пронзительны леса.
пройдут года, все отлетит назад,
но как-то раз, закрыв глаза, увижу
январь, снега, пронзительны леса,
и кто-то под горой бежит на лыжах…
– Ну, это так, баловство, триолет – сказал Скиталец, и почти закрыв глаза, прочел:

меня хоронят под Архангельском
в такой неурожайный год.
меж скособоченными хатами
телега по грязи плывёт.
и ты, смешная, нездоровая,
ловя губами серый дождь,
уже поломанной, юродивой
за мной бессмысленно идёшь.
А год такой неурожайный...

– А еще! Еще давай! – загомонили его поклонники.
Скиталец, чувствуя повышенное внимание, прочел еще одно:
На железных столбах морвокзала
сахалинский закат увядал.
Там чужая невеста мерцала,
и Огарышев шумно рыдал.
Не тревожься, Бобров-участковый,
кобуры не касайся слегка.
Дал Огарышев честное слово,
что не будет он бить жениха…
Он прошёл сквозь общаги и штормы,
воркутинскою шахтой прошёл,
Чтоб потом улыбнуться нам, чтобы –
всем на свете жилось хорошо...

Было уже очень поздно. Официанты начинали настойчиво беспокоить засидевшихся. Компания дружно встала и вышла из подвала и вывалила на пустынную площадь. По пути они поодиночке рассеивались туда, где их, скорее всего, никто не ждал. Автор, со всеми попрощавшись, остановился и долго глядел, посылая строчки свои им вслед:

…неизвестно какие им приснятся дороги,
но картинка на память, и так дорога -
вот идут они дружно толпой многоногой,
средь которой мелькала хромая нога…
 
77. майн кайф

Глухая пора листопада,
последних гусей косяки,
расстраиваться не надо –
у страха глаза велики...

Или: «Какое, милые, у вас тысячелетье на дворе?». И вот есть у меня такое ощущенье, что живу вот по этим прописанным строчкам – говорил Мастер погрустневшему Дапинчи, разглядывающего свежие черно-белые фотоснимки своих картин.
– Спасибо другу Автору. Хорошо получились. Вот бы их в каталог… Да кто разрешит мне его иметь. Это же надо, чтобы союз ху дал на это свое добро. Но ведь никогда не дадут – грустно сказал Дапинчи.
– Слушай, а что если мы сами сделаем каталог?
– То есть?
– Ну, склеим из листов тонкого картона альбом, вклеим фотографии, вот и будет у тебя каталог.
– А давай попробуем – согласился Дапинчи.
И резали и клеили они эту рукотворность. Была разорвана дапинчевская любимая рубашка на полоски. И этими полосками склеивались меж собой листы с фотографиями. И вот на третий день, заканчивая склейку рукоделия, монтируя к нему обложку из прочного картона, Мастер, озорно улыбнувшись, спросил Дапинчи:
– Вот мы и сделали. А как мы это назовем?
– Получился отличный каталог в виде книги. Словно энциклопедия. Да еще и такая тяжелая! А что на лицевой обложке напишем? Может просто мою фамилию?
– Ну, если это выглядит в виде солидной книги, то менее, чем на название «Майн кайф» не тянет – предложил Мастер.
– А что? Гениально! Вот это придумка! – воскликнул обрадованный Дапинчи.
– Я тут в конце вклеил с десяток чистых страниц для записей – улыбался Мастер…
– Ну, здорово! А ты прав – это действительно и есть мой кайф! Вот доживем до лучших дней и сделаем совместную выставку «госпожа маруся» в самой Одессе, а на выставке эта книга будет лежать в виде экспоната. И гости будут в ней оставлять свои отзывы. Как тебе?
В дверь позвонили. Это был Автор.
– Погляди, какую мы книгу сочинили! – Дапинчи протянул Автору свежеиспечёный «кайф».
– Потрясающе! А название – просто шикарное. Не только писатель, но даже художник, оказывается, может написать большую и толстую книгу.
– Хочу признаться, что недавно написал некий текст – сказал Дапинчи – И вот я, несколько дней тому назад, встретив эту неразлучную парочку Романтино с Кайфунчиком, повел их в мастерскую и решил им прочитать. После прочитки они долго молчали. Они были так потрясены, что признались, как они уже лет пятнадцать всё собираются писать, а тут, гляди, художник и уже что-то написал. Тогда я понял – они не пишут! Они готовятся. Они же – писатели!
– А тут вот что с ними происходит – включился Автор - Известный древнегреческий Зенон Эленийский вообще утверждал, что если что-то движется, то оно движется либо в том месте, которое оно занимает, либо в том месте, где его нет. Однако оно не может двигаться в том месте, которое оно занимает, так как в каждый момент времени оно занимает все это место. Но оно также не может двигаться и в том месте, где его нет. Следовательно, движение невозможно. Этим парадоксом Зенон утверждает, что каждый момент времени летящая стрела занимает место, равное ей по протяженности, следовательно, она не движется. И вообще Зенон считал, что всякое понятие о движении противоречиво, и следовательно – не истинно.
– Гениально! – рассмеялся Дапинчи – Теперь мне всё стало понятно. Ну, а коль противоречиво движение пера, то и нет движения письма, что ведет к естественному недеянию. Я думал – они писатели, а оказались – местечковыми буддистами.

 
78. скрипка

А вечером Дапинчи неожиданно позвонил Скрипка – его верный соратник по «худфонду. Дапинчи доподлинно знал, что в свое время этот прекрасный живописец, свято веря в советский реализм, кажется, обрисовал всю красоту городских хозяйственных задворков и построек, двориков и сарайчиков для себя и для официальных советских выставок. Но после знаменитого хрущевского съезда, он склонил его к сюжетам Пикассо, Брака и других экспериментаторов искусства. И пошли-поехали его увлечения всяческими живописными деформациями. Но к сорока годам напала блажь на Скрипку, он вдруг решил учиться управлять смычком, дабы душу свою настраивать на новые живописные поиски. Купил он обычную скрипку в магазине, нанял учителя и своими ежедневными «божественными» гаммами сводил с ума своих соседей. А мечтал он о старинной скрипке, такой, чтобы пела женщиной под смычком. И куда бы Скрипка ни приезжал, он тут же шёл на рынок спрашивать, где бы найти старинную скрипку, и желательно «Страдивари».
 – Хочу, однако, поделиться с тобой неприятностью – послышался из трубки грустный голос Скрипки.
– Какой? – заволновался Дапинчи – Кто-то написал на нас с тобой донос?
– Да нет. Я о поисках мечты.
– Рассказывай.
– Так вот, пару дней назад, по наводке нашего скрипача Феодоро, приезжаю, однако, на рынок заштатного южного городка, и вижу там группу цыган, продающих всякий кованый товар. Подхожу к ним. А старый цыган меня спрашивает, что ищу. Отвечаю, что хочу «страдивари».
– Конечно есть! – уверенно отвечает – Пойдем ко мне домой.
Выносит, однако, цыган скрипку, аккуратно завернутую в овчину. Инструмент, вижу, старый, и с клеймом «страдивари» внутри. Достал из сумки каталог, что всегда со мной, и походную лупу. Разглядываю клеймо. Сверяю. Все вроде бы сходится.
 – Сколько стоит? – спрашиваю.
А цыган долго думал, морщился, чесал себя за ухом, и вдруг выпалил:
– Нуууу, за Страдивари. Десять рублей!
Мы сторговались на шести. Представляешь? За шесть рублей настоящий Страдивари.
– Ну, поздравляю. Правда, не очень верится.
– Так вот. На следующий день, чтобы утвердиться, я помчался показывать бородатому старику Моисею с вечной тюбитейкой на голове. Да ты его знаешь. Он мастер скрипок и настройщик. Повертел-рассмотрел Моисей инструмент, погладил деку, гриф, зачем-то понюхал лакировку, заглянул в эфу, и говорит мне:
- Знаете, я вас очень уважаю, но зто такой же страдивари, как я папа римский.
- Ты, однако, разглядывай внимательней! – возмутился я –  Смотри, какое старое дерево деки, а какая лакировка! А на клейме, ежли в лупу посмотреть, четко написано старинной латынью «Antonius Stradivarius in Cremona anno 1722».
А мне ехидно так отвечает, что его знакомый оформитель завтра же нарисует точно такое же клеймо, а может и получше. Сильно огорчил он меня, однако, и подумал, а ежли, а вдруг этот Моисей ошибся и зря меня за нос водил.
– Понимаю твоё огорчение. Могу тебе с уверенностью сказать, что в очаровательном северном городке, в цыганском квартале, можно купить недорого кучу Страдивари и Амати. А наш  Моисей человек верующий, и никого зря никуда не водил.

 

79. одно из опустошений

Центральная часть города постепенно превращалась в пустынное пространство. Исчезло из мира много старинных домов и зданий. Кое-где еще были видны руины. Их не успевали вывезти. И среди руин еще стояли опустевшие дома и особняки, приготовленные к уничтожению. У Мастера была идея о совместной небольшой выставке с Лихариком, Комариком и Тельманом. По подсказке Автора, Мастер с друзьями художниками решили просматривать опустевшие дома как выставочное место. Бродили Мастер, Комарик да Лихарик в поисках нужного пространства, заглядывая в дома, идущие под снос, и нашли опустевший «дом учителя» после ухода учителей. Он еще был цел и даже со сторожем внутри. Рядом ним росли тенистые старые каштаны с плодами, похожими на зеленые морские мины. Дверь была открыта и они зашли. В главном зале на одной из стен была, как оказалась, выставка врачей-умельцев по резьбе и плетению чего-то из соломки. Мастер спросил у сторожа можно ли принести картины и повесить на остальных трех стенах. Пожилой подвыпивший сторож с мутноватым взглядом, с порыжевшей берданкой со сбитым прицелом, годной только для устрашения, спросил икая:
- Вы из каких будете… от учителей… или врачей будете?
- Да, мы от них – соврал Мастер.
Сторож, ничего толком не соображая, в знак согласия молча кивнул головой и лишь попросил принести водки. Художники принесли свои картины, инструменты, гвозди да веревки. И стены красочно преобразились цветными сюжетами. Сторож получил свою бутылку, а художники разлили принесенное вино по стаканам, выпили со сторожем за выставку и к вечеру разошлись по домам. Тем же вечером они по телефону сообщили друзьям-приятелям о событии. С утра они проверили выставку и ждали гостей. Весь день художники принимали поздравления от приходящих поглазеть. И это был праздник художников. Особенно им было радостно видеть Дапинчи со Скрипкой. Участвовать в выставке они отказались из-за возможного исключения из союза художников. На следующий день художники с Автором пошли сфотографировать выставку. Но их встретил перепуганный сторож, и умолял немедленно убрать картины. На вопрос что случилось, он рассказал, что с утра приезжал на «чёрноё волге» какой-то важный медицинский начальник посмотреть выставку своих коллег. И он так орал, увидев ваши картины, что пообещал вызвать милицию, если их со стен не уберут. Неожиданно вернулся этот начальник, увидев ребят, со злостью спросил кто они, и как тут картины оказались.
- Было открыто, стены пустовали, сторож спал, вот мы быстро повесили картины для красоты – ответил Комарик, моргая невинными ресницами.
- Какая тут нахрен в них красота! Немедленно снимите! А не то, мать вашу, приеду с дружинниками и перекурочим все картинки! – крикнул, уходя начальник больницы.
Выставка оказалась однодневной. Праздник закончился, словно и не был. Художники быстро сняли картины со стен и перевязали в вязанки. Автор, глядя на опустевшие стены с гвоздями, с которых свисали петлеобразные веревки для подвески картин, навел объектив и зафиксировал на память. Тельман смотрел на эти стены и скорбно заметил:
- Смотрю на эти висящие веревочные петли и такое странное и жуткое ощущение, как будто здесь происходила массовая казнь.
Художник  уходили с опустошёнными душами в немоту, спасая свою красоту.
 

80. городская легенда

Автор часто бывал на «ленинградской» улице. И каждый раз останавливался на перекрестке с улицей «достоевской», где проживал красавец двухэтажный дом с угловой дверью и оригинальным навершием над крышей. За этой дверью как-то возник магазин старых и редких книг. И работал в нём продавцом маленький человечек с врожденно детскими глазами удивления по прозванию Букинист. Чрезвычайно аккуратно одетый, с аккуратной напомаженной прической, вежливый и галантный, и всегда был рад встрече посетителя с книгой. Букинист был большим ценителем альбомной живописи с именами импрессионистов. Но особенно был влюблён в  иллюстрации Марка Шагала, и когда о нем заходила речь, продавец с блаженством закрываал глаза, вожделенно и негромко произносил: «Вы любите Шагаль?... О-о-о... Шагаль!..». Именно так – Шагаль!
В беседе с ним Автор узнал, что интересующих его старинных книг о городе нет, и никогда не было. И еще поведал Буккинист, что этот дом с магазином имеет некую тайну или легенду.
- Скажите, уважаемый, слышали ли вы про существование легенды о влюбленных небесных звездах, некогда здесь обитавших? И знаете что удивительно. Эта легенда до сих пор бытует в среде горожан. Мало того, даже слышали беседы этих звёзд – неожиданно рассказал начитанный продавец старины.
- Это просто невероятно. Похоже на галлюцинацию – усмехнулся Автор.
- Нет, вы напрасно усмехаетесь. Таки утверждают, что эти звезды страстно общаются и только в городской тишине.
После посещения магазина редких книг, Автор дома записал одно, любопытное на его взгляд, наблюдение: 
«Город, кроме ночного времени, почти никогда не затихал. Но бывали дни и часы, когда улицы пустели на глазах, и город замирал. Даже транспорт замедлял свой бег, когда город накрывал очередной сериал – «вечный зов», «тени исчезают в полдень» или «адъютант какого-то там превосходительства» и обыватель припадал к голубым экранам. В эти часы редко кого можно было встретить на пустынных улицах».
В один из телесериальных дней Автор, возвращаясь после очередной встречи со своим ящиком грёз, остановился на перекрестке «достоевской» и «ленинградской». И в который раз любовался этим удлиненным стильным балконом с пилястрами, что свисал над дверью магазина редких книг. Он вспомнил рассказы, знающих горожан, что на втором этаже с выходом на этот балкон, некогда жила светская дама. Иные поговаривали, что она  бывшая оперная певица, и раньше с этого балкона люди слышали, как раздавались приглушенные звуки фоно и голос женщины, поющей классические пассажи. А напротив этого двухэтажного дома был другой двухэтажный и тоже с балконом. Автор вспомнил, как поговаривали о кажущейся абсурдной, любовной истории вот этих самых двух балконов. Он достал свой фотоаппарат и приготовился щелкнуть пару ракурсов домов, балконов, и вдруг ему послышался едва различимый шепот:
– Где ты, мой ангел, где ты, где ты, я вся так истерзалась – шептал нежный девичий голос откуда-то сверху с правой стороны.
– Я тут, моя любимая, я тут, взгляни, я тут, неужто ты меня не видишь – отвечал тихий страстный голос юноши, тоже сверху, но уже слева.
Автора хватил легкий озноб. Бред какой-то – подумал он, убирая фотоаппарат. Он внимательно посмотрел на дома, на балконы, на перекресток. Кругом была тишина и пустота. И лишь из окна первого этажа дома с книжным магазином, если прислушаться, иногда что-то очень тихо доносилось. Какие-то обрывки диалога из телевизионной передачи, но они никак не совпадали с этим странным шепотом, стекающим сверху.
А шепот продолжался:
– Я так устала ждать тебя, и так хочу тебя. И наш балкончик весь уже поник и запылился, а ты исчез, куда – не знаю.
– Да что ты, милая, любовь моя, тебя я потерял навеки, с тех пор, как ты венок сплела из яблоневого цвета, и мне надеть на голову успела.
– Любимый мой, где мне тебя искать?
– Зачем искать? Я тут, я под тобой! Ты всадница моя всегда на мне и шлейфом страсти истекаешь! Взгляни себе под ноги, и увидишь, скачущей на мне среди созвездий! О, ты моя Алькор, я твой Мицар…
Автор удивленно оглянулся, и ему чуть ли не почудились некие силуэты на балконах.
– Глупости какие-то! Так не бывает – встряхнул он головой, пытаясь понять причину сурдовизуальной галлюцинации – Но, возможно, потому что слишком велика энергия молвы. И, отдаваясь ей, мой мозг идет на поводу какой-то городской легенды о любви трагической и тривиальной. Неужели подобные истории имеют такой мощный заряд, что люди так падки на подобные легенды и способны долгие годы хранить в памяти своей. Но, с другой стороны, если кто-то сочиняет легенды – может это кому-нибудь нужно?
Неожиданно сорвавшийся мощный и резкий ветер хлопнул несколькими ставнями, настежь распахнул двери обоих балконов, и мгновенно затих.
– Ева, твою мммать! – крикнул на всю улицу рано лысеющий мужчина в задрипаной линялой футболке с дырками подмышками, пытающийся закрыть дверь балкончика – Ну, сколько раз говорить, что перед грозой надо запирать на задвижку!
– Эй, сосед напротив! Ну, что ты ее все время учишь! – крикнул другой молодой мужчина с усиками, в белой рубашке и красным галстуком с противоположного стильного балкона – Не будь ныдлой! Уйдет же она!
– Послушай, Адамчик! Не про тебя мой чемоданчик! – ответила драная футболка и захлопнула дверь своего некрашеного балкончика.
– Идиот! – крикнул в ответ красный галстук, и тоже запер выход на свой постаревший стильный балкон.
И под ноги Автора рухнула легенда о звездах и влюбленных балконах.

 

81. инженер геоид

Мастер любил входить в квартиры пустующих домов, готовых к уничтожению, в поисках чего-то оставленного бывшими владельцами. В покинутой квартире № 5 двухэтажного дома, стоявшего на «достоевской» вплотную к старинной гостинице, он обнаружил толстую тетрадь с записями старика, тайно преподававшего иврит, подслеповатого Беллецкого, недавно покинувшего город. Среди разных любопытных записей о жизни, знакомых людях, о городских чиновниках, была очень странная фантастическая история с ним приключившаяся. Сумасшедшим ли был он или агройсер фантазер, сказать трудно – подумал про себя Мастер – Верить истории было бы неразумно, даже при достоверно описанном факте, но прочитать было забавно:
«Жил-был Снимок человека в черной шляпе с фрагментом костюма на плечах и полосатом галстуке в фоторамке 40 на 60 сантиметров на стенде фотоателье на улице «достоевской 35». Родил его на шикарном тисненом фотокартоне знакомый мне вечно грустный фотограф Съёмщик, от которого тайно сбежала к любовнику его прекрасная Наяда. Ясно, что никто не знал, как зовут этого человека на фотографии, но был он так красив, что многие мужчины часто останавливались и заглядывались на него. Их действия были понятны, потому что каждый мужчина видел в нем себя, или хотел быть на него похожим. Но однажды он пропал.
Исчезновение Снимка человека в черной шляпе я обнаружил лишь на следующий день. Он оказался прописанным без рамки на моей улице, на стенке старого пустующего ампирного дома номер 10.. Соседи, ждущие сноса своих домов, вроде бы психически нормальные люди, рассказывали мне нечто фантастическое - якобы к этому Снимку человека в черной шляпе иногда по ночам приходили неизвестные люди в черном. Пили с ним черный кофе из термоса, читали любимого Сашу Черного и писали по ночам угольками воззвания на стенках покинутых домов, типа: «не трогать – есть родные!», «мир будущему праху этого дома!», «да упокоится в веках любовь его!». Я заметил, что Снимку человека в шляпе на новом месте жить стало намного интереснее, потому что дом стоял почти рядом с площадью. А его никогда не закрывающиеся глаза внимательно вглядывались в прохожих, улавливая общее и отмечая нюансы. Однажды, находясь поблизости  с ним,  мне показалось, что слышу голоса:
– В каком упоительно черном прошла эта девушка – сказал Снимок.
– Нет – ответила его романтическая шляпа – Она была в серо-фиолетовом.
– Да, что вы! – вмешался гуляка-галстук – Дева была в одеянии цвета райских роз.
– И все вы не правы – заключил фрагмент костюма – Она была вообще неглиже.
Спор порой продолжался, беседа затягивалась, и мне подумалось, что жизнь Снимку казалась даже романтичной. На прогулках я всматривался в Снимок, и понимал, что у него отсутствовала рама. Надо сказать, что напротив дома с этим Снимком проживали откуда-то появившиеся символы трёх сестёр – Вера, Надежда, Любовь. И я видел, как Снимок подолгу заглядывался, словно ухаживая за ними. Но все сильнее блекли его черты, линяла шляпа, активно лысело невидимое место макушки, выгорал галстук, И Снимок, видно, никак не решался ни одной из них сделать предложение. Помню, как вновь был рядом с этим портретом, и услышал, или мне показалось:
– Вера – кивала шляпа.
– Надежда – тосковал галстук.
– Любовь – шептал фрагмент костюма.
– Все мои – не выдерживал Снимок.
А девы лишь на него молча поглядывали. Они уставали. Им никто не делал предложений. Их никто не замечал. Видно, зрячие мимо не проходили. На другой день стенка дома дев разрушилась от напора бульдозера, и непонятно как, они переселиться на пока еще уцелевшую заборчик по соседству с этим Снимком. Я видел, как печально выглядывала из-за забора Вера. Запрокинув голову, куда-то в небо неслышно пела Надежда. И, где-то там, в конце забора – ждала Любовь. Затем девичий заборчик снесли, а девы куда исчезли. Позднее, как мне рассказывали,  они странным образом были обнаружены на хрупкой ткани художника Дапинчи.
А безрамный погрустневший Снимок в подранном, линялом состоянии, или от сырости, а может от всепоглощающей страсти его нерастраченной любви к трем девам, всё еще продолжал висеть  И решил  я найти его рамку, дабы одеть этого неизвестного, но очень привлекательного человека в черной шляпе. Фотограф Съёмщик вынес  мне сохранившуюся рамку Снимка. В ней была подкладка из двух листов. Между ними оказался лист со списком множества женских имен, напротив которых были написаны даты их посещений, типа «был 3 раза 10.08». И еще было странное письмо некоего инженера Геоида с историей несчастной его любви к Наяде. Почерк списка и письма совпадали. Мы с большим любопытством, иногда со смехом, прочитали список коллекции утех Геоида и его слёзно-сексуальное послание. Но кто сложил все это под портрет – уже невозможно узнать. Возможно, что сам Геоид мог сохранить на память».

82. инструкция

«Людям во всем мире свойственно что-то постоянно сочинять – замечал наблюдательный Оноглаз – И этот город не является исключением, и среди его обывателей живут и множатся немало сочинителей. Одни сочиняют байки и сплетни, другие грустные и забавные истории, некоторые всерьез принимаются за литературное сочинительство, мечтая о романах века. Очень многие пишут стихи, надеясь вскорости стать знаменитыми. Редко, но можно встретить неплохих мастеров жанра «клеветон», так популярного и любимого в народе. Признаться, графоманства было и есть бесконечно много, но, как всегда бывает, и среди чего-то можно обнаружить крупицу чего-то. И происходят любопытные метаморфозы с теми, кто решается ими стать или стали»:
Кривошапка переписывает фамилии – и становится гэбэшником.
Гэбэшник переписывает население – и становятся палачом.
Гомер переписывает маяка – и становится слепым фонарщиком.
Бальзак переписывает фрагменты – и уходит в буддизм.
Дапинчи переписывает мысли домов – и становится философом.
Мастер переписывает дома – и становится художником.
Поэт переписывает слова – и становится диссидентом.
Скиталец переписывает дороги – и становится поэтом.
Романтино переписывает названия для романов – и становится мечтателем.
Кайфун переписывает кроссворды – и становиться лежебокой.
Автор переписывает мысли персонажей – и становится литератором.
Инструктор переписывает доярок, Автора с персонажами – и становится стукачом…

Неожиданно так произошло, что Инструктор был срочно вызван в парткомитет, где получил весьма важное задание по написанию особо злободневной инструкции.
Он поужинал бутербродами с икоркой, запивая беллецианским десятилетним коньяком, выложил на стол все свои маленькие блокнотики, в которых было масса записей бесед с фондовскими оформителями, с которыми он беседовал о целях и задачах искусства, о творческом процессе, о методике и тайнах создания шедевров живописи. Наконец он, опустошив очередную рюмочку, вникнул в тему и лихо, почти без правки, принялся писать. Слова влетали в предложения без всякого напряга. Он улыбался своему уму, и строчил своим золотым пером:
Инструкция по различению и определению предметов, вещей, изделий и прочей продукции «творческой» деятельности граждан СССР, так называемых произведений художественного назначения, предназначенных для идентификации по разделам: живопись, графика, акварель, и декоративное искусство, включая резьбу по дереву и соломке.
1. Считать принятыми к особому рассмотрению, в качестве объектов повышенного осмотра и досмотра, всевозможные предмет-изделия утилитарного, ремесленно-индивидуального характера (выполненные не фабрично-заводским способом), как произведения так называемого искусства, возможно относящиеся к разряду «творческие».
2. К особо тщательному рассмотрению предмет-изделий относятся так называемые «творческие», выполненные за порогом лучших традиций советского реалистического искусства, манерно и вульгарно исполненные в стиле западно-упаднических ложных течений и направлений, несущие в себе искривленный смысл в угоду продажной западно-буржуазной философии. Примеры описания классических произведений соцреализма, с правильным пониманием их содержания, подано в советской политической, критической, искусствоведческой и художественной литературе, начиная с первого классического произведения романа «Мать» А. М. Горького – буревестника революции.
3. Так называемые «творческие» предмет-изделия, не совпадающие по идейно-политическому философскому смыслу (содержанию), а также по эстетике социалистического реализма (форме), следует смело относить к разряду особо опасных, применяя, в их распознании и определении, соответствующую адекватную терминологию. Относитесь к ним, как к образчикам западно-угоднического подражания и копирования чужеродных разлагающих символов и идеалов.
4. Внимание! Всегда имейте при себе заранее приготовленные искусствоведческие, идеологически выверенные, справочники и конспекты, классические вышеуказанные фото-слайдовые материалы, видеопроекторы и другую необходимую операциональную видео-аудио аппаратуру, а также определенный технический инструментарий для успешной работы (линзы, лупы, а по возможности – ультразвуковую установку и рентген-аппаратуру).
Помните, что враг не дремлет и вам необходимо быть всегда начеку советского искусства.
5. Всегда помните! Что ваши правильные эстетические чувства и ощущения были сформированы родильным домом, детским садом, школой, улицей, песнями и барабанными маршами. А также: молчанием близких и родственников, советской поэзией и литературой, детскими лагерями, пионерской и комсомольской организациями имени В. И. Ленина, а также коммунистической партией – окончательно ставшей умом, сердцем, честью и совестью каждого патриота нашей всесокрушающей Эпохи.
6. Ниже предписывается настоятельно предлагаемая терминология по определению принятого к рассмотрению подобного живописно-графического так называемого «искусства», созданного гражданами СССР в свободное от работы время: левацкое, упадническое, искусство ради искусства, искажающее советскую действительность, злостное, подпольное, воспевающее буржуазные ценности и далее на ваше творческое усмотрение.
7. Оценку качества и значимости, так называемых произведений, необходимо провести по разработанной доверенными специалистами шкале № 101. Хранится в госхране КГБ.
8. Более полные философские и искусствоведческие характеристики по оценке и определению работ, не совпадающие с атрибутивно-понятийным аппаратом культурологического характера и советской политической культуры, обозначены в многотомных трудах классиков революции.
Дополнительная литература: Советские политические призывы, призывы и выступления многочисленных выдающихся писателей и критиков СП, СК и СХ СССР, а также других известных государственных деятелей – апологетов и творцов советского искусства.



 

83. дворец талантов

В один из погожих дней сокровенных мыслей и чувств, Автор, засидевшись в детском парке с приятелями по службе за беседой да стаканчиком кофе в кафе «дружба», спросил:
- Скажите, работает ли еще на площади приезжий цирк «шапито»?
Приятели пожали плечами, и было понятно, что этот вид развлечения их не интересовал. Автор, забыв вовремя зафиксировать присутствие в городе этого редкого события, попрощался, и пошёл на центральную площадь, на ходу доставая из сумки свою «смену». Но, к сожалению, увидел лишь демонтаж цирка. Он разглядывал снующих по делам и бесцельношатающихся обывателей. Смотрел и думал:
«Вот стоит еще наш городок, живут улицы, по ним еще ходят много друзей и знакомых. И пока еще можно запросто на этой милой сердцу площади встретить и встретиться с кем угодно.
Но вот промелькнула в душе Автора светлая улыбка, принимающая мир, таким как есть. И мысли его потекли в мажоре:
И всё еще есть с кем посидеть на кухне и поговорить «за жизнь».
Еще есть с кем поделиться, отсыпав друзьям горсть своих бед и проблем.
Еще пишет художник Дапинчи, схоронясь от неусыпного «пилата», серию картин о безголовых курицах, блаженных и сумасшедших.
Еще есть художник Скрипка, порой уставая от серии происхождения яйца, играет на фальшивой скрипке «страдивари», купленной у заезжих цыган.
Еще ходит Переписчик, безумно влюбленный в наш город, с сумкой, заполненной ножницами, баночкой канцелярского клея да рукописями, которые во времени и пространстве вырастают и склеиваются в никому не нужные свитки рассказов о военном детстве.
Еще стоит искренний Простноша с отклонениями от норм и штампов нашей действительности, вслух читая свои свежерождённые стихи, держа свой вечный портфель, набитый носками, наволочкой и простыней на случай легкого ареста.
Еще стоит театральный декоратор Комарик на автобусной остановке с коляской для перевозки картин, рисуя портретные наброски горожан, нагруженных располневшими авоськами от картошки, овощей и молочных бутылок.
Еще есть счастливая возможность взрослеть и медленно стареть в кругу своих бесчисленных друзей, и до боли знакомых и любимых улочек и домов! Еще не так плохо, товарищи разрушители «пилаты».
Автор улыбнулся мыслям и с удовольствием смотрел на красавец «дворец пионеров». Это двухэтажное здание, выкрашенное в нежный розовый цвет, стояло с восьмью колоннами, большими оригинальными окнами и старинными часами на фронтоне. И было оно в царские времена одноэтажным зданием купца Бодеско. Второй этаж был достроен в конце 20-х годов  оккупационными властями соседнего государства для размещения в нём городской администрации. А после Великой Отечественной здание было отдано пионерам для постижения тайн техники и творчества.
Автор помнил, как он мальчишкой пришел во дворец записаться на детский хор к знаменитому Дирижеру. И тогда его поразил этот красавец «дворец пионеров», стоящий в небольшом цветущем саду с клумбами, огромными елями и старыми кедрами и огороженный красивой фигурно-литой чугунной оградой. А перед входными ступенями возвышался постамент с бюстом Лексея Максимыча. И дорог был ему Дирижер тем, что оценил голос и музыкальный слух. В этом хоре он подружился с талантливыми ребятами, среди которых больше всех фонтанировал энергией Леонидас. На данный момент стали они прекрасными композиторами и музыкантами и даже постигали вершины наук в знаменитом на весь мир Академгородке. И впал в грустные мысли, оглядывая окружение площади, разрушающееся под натиском коммунистических вандалов: 
«Как такое могло произойти, что город был отдан смертельному урагану, от которого вскоре не останется и следа от нашего давно сложившегося прелестного городского центра? Неужели сбудутся слова странника, сказавшего, что «в тот день, когда этот Алекса умрет, быть великому в городе бедствию». А ведь он, кажется, недавно ушел из жизни – вспомнил Автор. И если произойдет эта катастрофа, то, жить станет просто тоскливо, а может и невозможно».
Мысли его всё блуждали между реальностью и смутными знаниями постоянно наступающего будущего, вынуждая к примирению с неизбежностью.
 
84. прощанье с поэтом

На вопрос Поэта, только что приехавшего на побывку с друзьями из глухой провинции, «как жисть творческая», Мастер ответил:
– Да как ты говоришь – «ништяк!». Такая же, как везде. А жизнь художественная – так она как всегда случается – от ноября до ноября. И стоит, как положено – «всегда на чеку!». Если честно признаться, смотреть практически нечего.
– А все хорошее, друзья, дается нам недешево – ответил Поэт, и грустно улыбнулся.
Он уже дня два как прибыл из глухого красноглазого села, куда был направлен для отработки своего диплома, написав там такие строчки:
Он приехал тоскою обросший
по друзьям и горячей воде,
и смотрел он на всё,
словно взглядом нездешним,
словно был он в какой-то беде.
– Ну, а как тебе в селе живется – спросил Мастер.
– Представь себе – ответил Поэт – Густочернозёмная грязь в прямом смысле по колено, да такая вязкая, что сапоги засасываются, и порой никак их из этой густоты не вытащишь. Все время хожу в сапогах. А как хочется носить ботинки или туфли, да по улочкам чистым ходить.
– Пишешь ли?
– Нет, кажется, забросил навсегда.
Мастер вопросительно глянул на него.
– Душа коростой заросла – отшутился Поэт – Ты лучше, Мастер, о жизни своей расскажи. Как твоя «маргарита», как дочка?
– Все не так как у Булгакова – приняв шутку, сказал Мастер – Просто «маргарита» мастера в Мастере не видит, считает его творчество никому ненужным баловством. А дочка пока еще в сад бегает, да меня все дожидается.
– Ясно. А что можешь сказать о Скрипке. Ведет себя загадочно, помалкивает, улыбается, поддакивает. И не поймешь, что за этим скрывается.
– Скрипка? Мне кажется, что внутренне он робок перед властями. Вроде бы улыбается, а внутренне очень замкнут, и очень осторожен. Живет в нем, я бы сказал, творческая самодостаточность. И что-то там тихо «поскрипывает» за мольбертом, наглухо закрывшись в мастерской. Иногда мне показывает свои всплески на холстах, которые он тщательно скрывает от посторонних глаз. Побаивается.
– А как тебе Дапинчи?
– Себе и холстам своим не дает покоя. Часто страдает. Говорит, что обложили его, намеренно разносят о нем слухи да сплетни. Но у него есть все же возможности разъезжать. Говорит, что такие поездки – это его «университеты». Всегда привозит много рассказов о виденном томящемся творчестве в столичных «подвалах и чердаках».
– Рад, что вы сдружились. Вчера с ним пообщались. Много хорошего о тебе говорил. Говорил, что растешь быстрыми темпами.
Мастер в ответ улыбнулся. Они медленно прогуливались. Чувствовалось, что у обоих много чего происходило за этот период их вынужденной разлуки.
– Немного вас тут художников. А вы как-то общаетесь? Ну, выставки, например, организовываете. Или готовитесь к ним. Жизнь – какая-никакая, но существует же у вас? – спросил Поэт.
– Да, как-то пересекаемся, встречаемся – ответил Мастер – Очень ревностно следим за ростом друг друга. Идет своеобразное соревнование. Ходим друг к другу в гости посмотреть, что нового натворили. Вместе обсуждаем. Ты говоришь о выставках, что можно было бы организовать.
У нас тут организуешь, как же, тот случай! Это при тотальном запрете на всякие, так сказать, проявления? Сам знаешь, что все под колпаком.
– Ну, такая же ситуация, как везде… Да и в самой столице не лучше. Живут по чердакам и подвалам, пишут свое. А на жизнь зарабатывают, кто, чем может. Кто в дворниках ходит, кто в книжных издательствах книжки-обложки рисует. Осваивают вторые профессии. По-разному живут. Главное-то не это. Главное – не непризнание тебя властями. Главное, чтобы ты сам понимал, что делаешь, и зачем.
– Понимаю, и сам давно на этом пути стою. Но иногда эту самодостаточность провинциальную и общую бездуховность, да невозможность проявиться свободным жестом или словом – вот это так и хочется взорвать. А одному выжить трудно. Не зря, я слышал от Дапинчи, что даже в столице, собираются в некие группы, с определенными названиями. Что-то на манер маленьких союзов организуется.
– Есть такое в больших городах поветрие объединяться – подтвердил Поэт.
– Да и тут у нас уже невольно подобное происходит. Встречаемся, советуемся, даже как-то помогаем друг другу, чаще поддерживаем словом, а порой и делом.
Поэт улыбнулся. Он молчал и внимательно слушал, прекрасно понимая, что никаких лекарств по стойкости личности в ответ на преграды и удары судьбы, он не может предложить.
– А давай пройдемся еще немного, и я тебе хотел бы что-то показать – сказал Мастер.
– Извини, все забываю спросить. Как там наш Автор?
– Трудится. Говорит, что моментально умрет, если вырвут язык и отрубят руки.
– Мне еще к нему обязательно надо зайти. Попрощаться надо б.
Совершив два поворота с «достоевской» улицы на улицу «красная», они оказались перед глухим высоким каменным забором с колючкой наверху. За забором виднелись купола без крестов некогда действовавшей церкви и крыша здания с зарешеченными окнами. Это была тюрьма.
– Ну, вот смотри – сказал Мастер – Пустые огромные стены забора выходят в глухой переулок. Чем не выставочное пространство? Площадь этих стен зря пропадает! У меня не раз возникало желание организовать на этом глухом участке, на тюремном заборе выставку картин с названием – «тюрьма». Как тебе идея?
Поэт посмотрел на Мастера, на забор, потом снова на Мастера и выдохнул:
– Идея мне почему-то очень нравится. Но как это ты себе представляешь? Здесь, у вас, в глуши от центров большой цивилизации… Так сразу и загремишь в психушку. И никто о тебе не вспомнит и не узнает, что был такой, бодавшийся с тюрьмой.
– Да, ты прав... Времена у нас стоят как в датском королевстве. Как говорит Дапинчи, что стук в дверь мастерской обещает быть либо радостной встречей с собратом, либо со стукачом, и тогда быстро отворачивай картины лицом к стенке. А стукачи, увы, не дремлют…
Они развернулись и пошли в обратном направлении. Зашли в знаменитый «вертолет», что на «достоевской» улице, в торце старой гостиницы. Заказали по двойной перцовочке, залпом выпили, закусили ливерными пирожками. Мастер, оглянувшись на веселящихся пилотов местного аэропорта, которым всё было глубоко «до», сказал:
– Вот, как видишь, так и живем. Тускловато. Порой пробирает безнадега. Иной раз поутру, после недоспанной ночи, намаявшись с красками, встаешь так, с тяжелым ощущением, что вокруг тебя какая-то, вместо воздуха, вата. И вот тыкаешься ты в нее, тыкаешься, а насквозь пробиться, слово протолкнуть, выкрикнуть – не удается. Наглухо заколочено, ватой все законопачено. Воздух будто кем-то выпит. Помнишь строчки?

А в наши дни и воздух пахнет смертью:
Открыть окно, что жилы отворить…

– А кому сейчас легко и просто? Везде так – вздохнул Поэт – Крепись, мужик. Когда я был пятнадцатилетним мальчишкой, мечтал о посмертном четвертовании Сталина, и с тех пор прошло как будто миллион лет. Потом детский либерализм сменялся увлечением Пастернаком, верой в бессмертие души. А после недавнего крушения Чехословакии в 68-м, с введением советских войск, я бросил писать стихи. Хотя недавно как-то стих приснился:

в доме полусыром,
полутемном, холодном
ты себя всегда ощущал бездомным.
было это давно, как сон,
как сон, давно это было
лиловая лилия,
лило дождем без конца и без краю
и дом деревянный знобило
линия света, точка опоры –
как некто в России сказал,
предполагая реформы
дайте мне точку опоры,
лиловую линию,
дождь, что-то, чтоб ухватиться
и прекратить эту дрожь…

Поэт замолк. Да и Мастеру сложно было что-то сказать в ответ. Поэт, прорывая шум галдящего зала кафе, продолжил:
– Сейчас вот учительствую в селе, увлекся прозой. Произошли недавно размолвки с любимыми, с друзьями. И в одиночестве что-то я увлекся, как ни странно, идеями прав и свободами человека. И вообще ощутил в себе жуткое стремление покинуть советскую невыносимую мне действительность в связи с осужденными поэтами, художникми, вольнодумцами. Сначала я себя представлял одиноко гуляющим с собакой в дождливом Лондоне, а потом это желание сменилось готовностью быть простым рабочим в апельсиновых рощах.
Мастер, выслушав такое откровение тихо произнес:
– Насколько я чувствую и понимаю, скоро тут останусь один, без друзей и единомышленников…
Поэт молчал, дымя сигаретой, но, увидев совсем погрустневшие глаза художника, сказал:
– Да ты не грусти, еще пока ничего я не знаю. У тебя здесь есть еще какие-то друзья, да еще есть рядом с тобой наш друг Дапинчи.
– Да, это так… Знаешь, как-то в один из моментов нашего бытия, несколько уставши от всеподавляющего в искусстве партарта, мы с Дапинчи почувствовали острое желание как-то укрепиться группой – оживился Мастер – Захотелось объединиться и обозначить себя, на всякий случай, в этой истории жизни каким-нибудь названием. И вот у меня мгновенно возникло имя – «ЕСТЬ». То есть, мы еще живы и еще есть. Что есть такая группа.
– Хорошо назвал. Нет одиночества в движенье, а одиночество – покой. Ну, что, давай, мой дорогой, прощаться! Мне уже пора, еще к Автору надо успеть – сказал Поэт.
Они встали, расплатились. На пороге промозглой вечерней улицы обнялись, и вышли, словно, в никуда…

 
85. беллецианские вечеринки

Так записывал себе Автор своё очередное наблюдение.
«Долгие холода и скука в провинциальном городе – это ещё то испытание для нежного интеллектуала. И надо честно признаться, что определенным спасением от них были беллецианские вечеринки. Промозглая слякоть и  всепроникающая холодрыга, да обычная человеческая неустроенность и, не дай Господь, одиночество – все это сгоняло молодых людей на вечеринки, в какой-нибудь заветный уголок. Многих тянуло к теплу и уюту, к вниманию и сочувствию, к спорам и беседам. Некоторые заходили в такие уголки из любопытства, узнавая, что именно там всегда интересно провести время, где проверялась на прочность и вшивость, любая философия и точка зрения. Ах, эти вечеринки в Беллеции!»
А эта маленькая тесная двухкомнатная квартирка Арлиссы и Кайфунчика на «ленинградской», на первом этаже двухэтажного дома, всегда была открыта для своих. Сюда приходили на чашечку кофе, попеть под гитару бардовские песни, некоторые посражаться «в слова», а чаще всего – испить сухого винца да посидеть-поболтать и время как-то скоротать.

В один из таких вечеров в этой квартирке сидел Скиталец за столом, облокотившись, низко опустив голову, и глядел на всех исподлобья со значительно-таинственным видом, изредка изрекая:
– Помнится, Александр Исаич… говорил… – и замолкал, то ли от лени говорить, либо некому было слово вымолвить, а может от чего-то еще.
Собравшиеся замолкали, ожидая продолженья. После очередного скитальческоого изречения, девица с восторженными голубыми глазами, тихо его спросила:
– Скажите, а вы с Исаичем знакомы?
– Да всякое было у меня… Не помню уж – где… и у кого… пересекались мы как-то на одной даче… в Переделкино, что ли…
Продолжения воспоминаний снова не последовало, застольные разговоры продолжались, а беседующие, непроизвольно разделились на группы по «интересам». Одну группу организовал Кайфун, уговорив Проходягу, Романтино и Непрозу, сразиться «в слова» – его любимейшую игру. Он быстро раздал каждому листочки и карандаши. И все написали на своих листочках одно некое длинное слово. Каждому игроку надо было вычленить из него слова, которые в нем могли обнаружиться. Играли «на время», и закончив, стали зачитывать свои получившиеся списки слов. Дошла очередь до Проходяги. И когда он сказал, что он победитель, так как у него оказалось на одно слово больше, чем у других, то все дружно заглянули в его листочек. И тут же игроки грохнули от хохота. Он вычленил загадочное слово – «каструллья». Стало шумно весело. Кто-то подливал в стаканчики вино. Проходяга, чтобы загладить неприятный для себя момент, взял гитару и запел шаловливым голосом с грузинским акцентом его любимую, популярную в среде дворовой интеллигенции, скабрезную песенку про мадам Бонжу.

Когда идешь к мадам Бонже,
она встречает в неглиже.
А я бросаюсь на Бонжу,
с неё срывая неглижу.
Но вдруг явился тут Луи.
Совсем разбил мечты мои.
Она, связавшись с тем Луём,
совсем забыла о моём…

Девица Проходяги всплеснула от восторга руками. Но её восторг прервал Арлиссы жёсткий укоряющий взгляд. Молодое дарование, не подающее надежд, кивая на Скитальца, тихо сказало своему окружению:
– Напускает на себя большую важность и несчастный вид. И ведь знает, что русские женщины – сердобольные, и обязательно найдется та, которая не посмотрит на его хромоту и противную харю с прилизанными редкими волосами, пожалеет.
Ему так же тихо ответила молодая остроглазая женщина с потугой на интеллигентность:
– Есть такое выражение «унижение, которое паче гордости, а на самом деле он думает – я вас всех презираю настолько, что вы просто обязаны мне, потому что я – это я, а вы все – ничтожества». Не кажется ли?
Молодое дарование, не подающее надежд, молча кивнуло головой в знак согласия. В это время в дверь позвонили. Головы дружно повернулись к Кайфуну. Он встал и пошел встречать очередную промерзшую одинокую душу. Это был Автор. Он поздоровался, оглянулся и стал наблюдать. У стола возвышался разгоряченный Романтино, все пытавшийся стих любимый прочесть, потому что рядом с ним сидела в меру пухленькая грудастенькая девица – обладательница наивно-восторженных голубых глаз. Возле нее сидело малоизвестное в городе Молодое дарование, не подающее надежд. Почти вплотную, но разве что только из-за тесноты, восседала молодая остроглазая женщина с потугой на интеллигентность. Чуть поодаль с чашечкой чая маленькая поэтесса Непроза прислонилась к своему кавалеру Белопёркину – угловатому симпатичному парню, временно проживающему в городе, и сочинявшему хорошие стиши. Вплотную к ним находились два малоизвестных филолога, бывшие ученики Гомера, и сама Арлисса – жена Кайфунчика – как всегда строгая к себе и другим. Рядом с Арлиссой, что очень удивило и озадачило Автора, примостился мотогон Проходяга. Но он был не один, а с очередной жертвой своей потуги на интеллигентность. За этой парочкой, словно спрятавшись, сидел молчун Бальзак. А совсем у края, под самой стеночкой – угрюмый Скиталец.
Кайфун быстро «соорудил» для Автора сидячее место вплотную с Бальзаком.
«А что здесь потерял сей мотогон Проходяга – подумал Автор – Гляди, и сюда ему удалось втереться».
– И ты тут? – наклонившись к Проходяге, спросил Автор.
– Да, а что? Не видиш разве – этак важно с грузинским акцентом отозвался он.
– Ты все еще работаешь у Клевако разносчиком документов по кафедрам?
– Ты чтоооо! Какой-такой Кливака? Фииии! Давно бросил. Забудь – с презрительной ухмылкой произнес мотогон.
– И где же ты теперь?
– Такси важу.
– Что вдруг? От интеллигентной работы, да уйти в шоферюги, в мазут да солярку. И в чем смысл?
Проходяга, наклонившись, шепнул Автору:
– Работа эта таксиста, сам панимаиш, мне да аднаво мэста. Я им план из кармана своего приношу, если нада. А у Кливаки наладил кантакты, а типерь падважу припадавателей из дома в ынститут.
– За деньги?
– Ты что! Как можна? Бисплатна! У миня паследний курс, панимаиш? Скора госы на диплом сдавать нада.
– Аааа... понял. Если так возить – далеко уедешь.
Проходягу отвлекла его кокетка. Весь народ был при деле. Кайфун, как хозяин дома и вечеринки, разливал вино по бокалам.
– И ты в этой честной компании? – спросил Автор Бальзака, к нему повернувшись.
– Да вот Скиталец затащил. Хотя это такое хронофагство.
– Согласен. Ну а как вообще твои дела?
– Да всё участковый жить не дает. Заставляет лопатой махать с утра до вечера, а у меня нет сил. А он грозится срок впаять – с грустью поведал Бальзак.
– И как же быть?
– С ума схожу – ума не приложу.
– Слушай, есть гениальный выход! Я как-то думал о твоей ситуации, и придумал. Собери-ка все свои текстики и подай в литинститут на конкурс. Гляди, и пройдешь! Давай, пробуй! А поступишь – вот тебе и отмазка от работы перед участковым лет на пять-шесть! Ну, а дальше видно будет.
– А что, это мысль. Надо же, как придумал – промолвил Бальзак.
– Скажи, не проливались ли на тебя те самые дожди, не достигающие земли? – тихо спросил Автор.
– И даже радугу ту самую видел – так же тихо, с улыбкой ответил Бальзак.
– И указала, где искать ту самую, одинокую, да без шипов?
– Она уже у меня, и на ней плыву
– Ну да?! – удивился Автор.
Беседа прервалась, так как встал порозовевший Романтино и, не требуя тишины, словно бы кому-то в пространство, но искоса поглядывая на наивно-восторженные глаза соседки, начал вдохновенно:

И в полночь, на край долины, увел я жену чужую,
а думал – она невинна.
То было ночью в Сантьяго. И словно сговору рады…

– Брось, Романтино, эту лирику! Надоел этот твой Лорка! – перебило Романтино Молодое дарование, не подающее надежд – Может лучше Гангнусика или Вездесенского?
– А кто такой этот ганг с гнусом? Индус, что ли? – спросила наивная Непроза.
Все рассмеялись. А Молодое дарование, не подающее надежд, язвительно ответило:
– Какая же ты темная! Какой тебе индус! Это настоящая фамилия поэта Евнушенко.
– Вот-те на! Кто бы мог подумать! Он что-то про себя скрывает? А давайте споем Окуджаву! – раздались голоса.
Романтино сел, поняв, что не дадут его распаленным чувствам пролиться на ресницы желанной смазливой соседки.
– И как же ты ее нашел? – тихо спросил Автор Бальзака.
– Как и сказано древними мудрецами: «кому крайне нужна эта роза, должен дождаться дня, когда прольются потоки дождя, не достигающие до земли. А появившаяся в тот момент ярко-зеленая радуга, одним из своих концов укажет место его розы».
– И что далее?
– Радугой оказалась телефонная трубка – улыбнулся Бальзак – Звонил по всем телефонным номерам наугад, попадал на разные женские голоса. Ну, а далее сам поймешь.
– То-то искал побольше двушек! Ну, что, поздравляю! И как ее зовут?
– Как ни странно Роза – еще шире улыбнулся Бальзак.
– Вот это да! Какое попаданье! А как тебе сейчас удается переплывать поток сознанья?
– Мы с ней уже плывем – и, не удержавшись, поделился – Вот до сих пор я в восторге, вспоминая как впервые, раздвинув малые лепесточки, погружался в податливый нежно-горячий раскрытый пестик зовущей розы, и чувствовал нежные объятья больших лепестков.
Автор ухмыльнулся, понимающе кивнул головой и смотрел как Скиталец молча пил, сидел с угрюмым видом, не встревая в беседы.
Но вот Скиталец снова со значеньем произнес медленно и тягуче:
– А вот Шаламов... Варлаам… как-то мне прочитал… очень хороший стих…
Скиталец сделал паузу в наступившей тишине, обвел всех взглядом, и потянулся к очередной бутылке.
– А прочтите его нам! – так же восторженно откликнулась девица, обладающая наивно-восторженными голубыми глазками.
– Ну… так сразу… на память весь стих не помню… А может и вспомню…
– Ну, хоть отрывочек, ну, пожалуйста!
Все молчали, ждали прочтения, поглядывая на Скитальца. Одни с завистью – он же с самим Лександром Исаичем был знаком, и Шаламов читал ему стихи! Это вам не просто! Другие – со скепсисом и некоторым пренебреженьем, совершенно не веря его словам.
Скиталец поставил непочатую бутылку на стол. Затем, размашисто оттёр рукой свои широкие узкие губы, тяжело и с прищуром глянул в какую-то точку пространства, и, помедлив, прикрыл глаза со знаком превосходства, продекламировал своим глуховато-заунывным голосом:

Я хотел бы так немного! Я хотел бы быть обрубком…
Человеческим обрубком…
Отмороженные руки, отмороженные ноги…
Жить бы стало очень смело укороченное тело.
Я б собрал слюну во рту, я бы плюнул в красоту,
в омерзительную рожу
на ее подобье Божье.
Не молился б человек,
помнящий лицо калек…

Повисла мертвая тишина с потускневшим лицом. И лишь одна девица с восторженными глазами взвизгнула и отчаянно захлопала. Скиталец молча, ни на кого не глядя, с трудом встал, тяжело хромая протиснулся к выходу, и, не повернувшись, махнул всем рукой на прощанье.

 

86. сиротский дом

Автор подошел к двери и позвонил. Дверь открылась. Переписчик, стоя в маленьком, забитом всем чем угодно до потолка коридорчике, тихо сказал:
– Заходи-заходи. Правда, беспорядок у нас.
– Этим не испугаешь. Мы на кухню или на балкончик. А может, погуляем?
– А что? День чудесный, да еще и выходной.
– Тогда давай на твое любимое озеро.
Квартира у Переписчика на пятом квартале серых, тусклых пятиэтажек. Единственная их прелесть – деревья и дети. Они проходили мимо заросшего кустарниками детского сада. И в этих кустарниках мелькали, носились с криками мальчишки, и у каждого был деревянный самодельный пистолет или автомат. Шел яростный бой.
– Как хорошо было играть в войну в старой заброшенной конюшне, что стояла невдалеке от того моего детдома – вспомнил Переписчик – Мы тоже носились, как угорелые. Более того, играть в войну интересно, и не было больно, если тебя ранят. И ты знал, что даже самая страшная война закончится тем, что поведут на обед.
– А где это было?
– В Урюпинске Сталинградской области. Фронт, как-то нас миновал.
– А помнишь ли ты день, когда война закончилась?
– Из детдомовской жизни память настойчиво выхватывает такой эпизод. В одно пасмурное майское утро 1945 года проснулись необычно рано. Кто-то вбежал в спальни и закричал: «Война закончилась! Вставайте!».
Что тут было! Мы бросались подушками. И воспитатели ничего не могли
поделать. Целый день взрослые занимались только тем, что вывешивали флаги и портреты вождей...
– А как ты после войны оказался у нас в городе?
– Я был в детдоме. А в это время моя тётя и её муж – люди далеко немолодые – скитались по Северному Кавказу. Тетя мне рассказывала: «Война ещё продолжалась, а Господь всё настойчивее шептал мне с мужем:
– Детей у вас нет. Вы должны взять на воспитание своего племянника, маленького сироту.
– Да, но мы скитаемся и сами не устроены. Мы голые и босые.
– Но если у вас есть кусок хлеба на двоих, то найдется крошка и для третьего.
– Но мы не знаем, где его искать.
– Ищите и найдёте. Желающий сделать добро, да сделает его».
И они стали искать, посылая запросы в разные инстанции, пока не получили, наконец, ответ, что я нахожусь в детдоме города Урюпинска. И помню, как в какой-то день группа мальчиков и девочек стояла возле дверей детдома. Букеты душистых ландышей на подоконниках напоминали о лесе, откуда их только что принесли, чтобы они украсили детдомовскую жизнь. Именно в тот день я почувствовал, что должно произойти что-то необычное. Мы только пообедали, как вдруг ко мне подходят: «За тобой приехали! Собирайся!». Я бегом на склад. А на складе в детдоме хранились две вилочки с монограммами, довоенное фото и бабушкин подсвечник – всё, что осталось от моей семьи. Складываю в узелок и бегом на выход. И там, на выходе, услышал я почти забытый голос: «Мой дорогой!». Я уткнулся во что-то мягкое и тёплое. И это мягкое и тёплое никто иное, как моя родная тётя – сестра матери, приехавшая за мной. Потом помню, как мы долго ехали поездом к дому моей тети. Две девушки сидели в уголке у вагонного окна, укрывшись одной шинелью, и пели про синенький, скромный платочек, что падал с опущенных плеч. А по вечерам в отсветах вагонного фонаря, после того, как проводник вставлял в него керосиновую лампу, по вагону метались длинные, страшные тени. И всё-таки мир пах свежими ландышами и острым запахом карболки на вокзалах. Каким счастливым я тогда был! Была у меня тётя, и было мне к кому прислониться. Я уже не был таким одиноким и заброшенным в том жестоком послевоенном мире.
– Ты рассказывал, что предпринимал попытки найти свой тот дом детства. Есть ли результаты?
– Пока нет.
– А может, его давно в природе нет, а ты все надеешься. Вот послушай одну историю о жителях «поляны ручьев».
И Автор пересказывает вкратце историю «долины легенд», но название он поменял на «поляны ручьев», помня, что Переписчик родом из «долины легенд». Потрясенный переписчик остановился. Долго ничего не мог сказать. Но, затем, глубоко вдохнув, тихо произнес:
– Никогда бы не подумал, что это могли сделать не только гитлеровские головорезы…
– А чтобы удостовериться – сказал Автор – Надо собираться в дорогу.
– Господи, где же мой дом? Ждет ли он меня? – с тоской воскликнул Переписчик.

 
87. дзе мацi?

Давно не было видно Скитальца, видно, по обыкновению, куда-то надолго исчез. Но доходили вести до Автора, что он на семинарах поэта Смелякова.
И вот он снова появился. На углу, трехэтажного дома с магазином «беллецианский коньяк», стоял он с каким-то поклонником его стихов, угрюмый, с помятым не выспавшимся лицом, а на его выпяченных широких тонких губах остановилась тоска. Смертная и несказанная. Его редкие белесые волосы шевелил настойчивый ветер. Недалеко от него стояла бочка с пивом и длинной терпеливой очередью к ней. А в кармане у Скитальца надолго поселилась пустая прошлогодняя зима со стихами.
– Мяса хочу! Да побольше. И чтобы оно шкварчало на огне. И вина! –  изрекал Скиталец в пространство.
И эта его фраза, лишенная эхо, ни у кого в душе не отзываясь, улетала в неведомую даль. Поклонник успокаивал Скитальца, читая ему Мандельштама. Но он, от него отвернувшись, угрюмым взглядом выискивал среди прохожих кого-либо из знакомых, у которых можно было занять на пиво и на дорогу. Ему до смерти надоел город, надоели всякие там пастернаки с мандельштамами, блоки, брюссовы да ахматовы. У него в кармане давно жили свои – кровные, с белорусской болью выношенные да журналом «юность» отмеченные:

дверь отворяется, входит отец: Дзе мацi?
дверь отворяется, входит мать: Дзе бацька?
и так они ищут друг друга, ищут, а вьюга свищет вокруг и свищет,
и стены хаты дрожат от ветра. Отец мой Женя и мама Вера.
дверь отворяется, входит отец: Дзе мацi?
дверь отворяется, входит мать: Дзе бацька?
на этом зябком горчайшем свете
один, не верующий в бессмертье,
стирая поздние слезы,
стою и слушаю их вопросы.
дверь отворяется, входит отец: Дзе мацi?
дверь отворяется, входит мать: Дзе бацька?

Нужные Скитальцу знакомые все никак мимо не проходили. Но вот он заметил идущего Автора, и пошел навстречу.
– Привет, Автор, займи рублей немного, не хватает на пиво и на дорогу – прямо в лоб сказал Скиталец.
– Ладно, займу, а куда снова путь держишь?
– Да вот на родину потянуло, надо бы на могилки съездить родительские.
– А почему ты не на литинститутских семинарах?
– Да вышибли меня оттуда… Пошли в кабак, посидим, если ты не занят, я и расскажу.
Они заняли столик в собачьем подвале.
– Я поступил на дневное отделение литинститута – начал Скиталец – Учился сносно. Одно меня удивило, что ваш пединститут, так просто «оксфорд» по сравнению с московским литфаком. Ну, так вот, продлилась вся эта красота до апреля, а потом меня и вышибли.
– За что?
– Моя бесприютная юность выработала чувство опасности. Скитаясь по разным подвалам и случайным квартирам, я несколько раз буквально за пять минут уходил от облавы. А людей, понимаешь, вязали, и некоторые потом шли по этапу. Одному парню, например, влепили семь лет только за то, что он хотел организовать христианскую партию. Дурак, конечно, но…
И вот в литинституте, где-то к марту, появилось оно, это ощущение опасности. И не уходило. Потом со мной поговорили двое однокурсников, и оказалось, что литинститут, как идеологический вуз, плотно курировался органами. И была спецкомната, куда приходил сотрудник и постепенно проверял дела и биографии, поступивших на дневное отделение. Проверял он, видимо, по алфавиту, и до меня дошёл в марте.
Ещё один сокурсник сказал мне, что этот человек вызывал его и расспрашивал обо мне. Просил раздобыть, что пишу «для себя». А староста курса как-то сказал:
– Они уже от тебя не отцепятся…
И вот с занятий вызывают меня к ректору. Захожу. Во главе стола сидит ректор, вокруг – проректор, парторг, ещё какие-то.
Ректор сходу заявил:
– Пиши заявление об уходе! Вот тут – он похлопал по толстой папке на столе – Все твои художества.
– На пушку, брал, наверное? – спросил Автор.
– Похоже. А я его спрашиваю – какие художества?
– Сам знаешь. Пиши заявление!
– А я его переспрашиваю – какие художества?
Проректор, весьма неприятный субъект, бывший инструктор ЦК, глядя злобно на меня, закричал:
– Ты запираешься в комнате и пьёшь!
– Докажите!
– А кто к тебе приезжал?
Перечислять всех моих знакомых, приезжавших в Москву или ехавших через неё, было бессмысленно.
– Что вам нужно? – спрашиваю я ректора.
– Пиши заявление об уходе!
– Не буду!
Я понимал, что формальных поводов к исключению у них не было, иначе тут бы со мной не возились. Повернулся и ушёл.
– И что дальше? Где ты сейчас?
Скиталец, слегка прищурившись прочитал стих:

Сойти с ума, и по Загорску,
хромая и грозя перстом,
и, как поймают, плакать горько,
слюну сбирая рукавом,
да от усердия потея,
кричать про близкую войну
да хоронить на грязном теле
косынку белую
твою.

Он замолк. Опустил глаза к стакану. Затем выпил остатки водки и продолжил:
– Они поступили просто. Вывесили приказ о переводе на заочное. За заочников ни перед органами, ни перед Богом они не отвечали. Из общаги меня выселили на следующий день, и, поскольку ехать было некуда, отправился я снова кочевать.
 

88. городской «иконостас»

«Жизнь города течёт своей загруженной дорогой, редко пересекаясь с событиями, которые хоть в какой-то мере могли бы оторвать человека от важных дел и любимых занятий. И даже можно не заметить, как с капелью слетела с крыш бесшабашная весна по-девичьи нежная и стремительная, как и все шаловливые вёсны, что туманят головы молодым и возрождают позабытые надежды поникшим и уставшим. Но единственным недостатком весны как таковой – размышлял Автор, шагая по огромной новой площади - Это острота её быстротекучести, напоминающая раннюю юность, с ее скоротечными чувствами. И вероятно впервые, ощущаю в душе острую горечь утрат».
Он шел и осознавал, что любимое городское пространство центра города стало окончательно закатанным беспощадным асфальтом.
Народу как всегда было немало. Но на этом огромном асфальтовом поле его количество словно растворялось. Горожане на ней стали маленькими букашками.
«Вот что непредсказуемо возникло с появлением этой огромной площади – как выстрелом сверкнула его мысль - С утратой её уютного пространства, величие идущей личности мгновенно прекратило свое существование».
Автор после важной встречи в институте с историком литературных процессов Воровским, пришел во двор мастерской Мастера. И увидел Мастера сидящим с котом под огромным старым раскидистым серебристым тополем, умеющим шелестеть даже в безветренную погоду. Тополь давно полюбили иволги предсказательницы погоды. Вот и сейчас одна из них своим своеобразным громким кряканьем извещала живое пространство о скорых дождях.
– Привет тебе, мой друг, рисующий картины для архива!
– Какими судьбами, дружище! – ответил Мастер, вставая – Вижу твоё озадаченное лицо. Видать неразгаданные тайны тебя посетили.
- Да вот увидел странную картину во дворе института. Представляешь, стоит астроном Семиглазов и что-то долго высматривал в безоблачном небе своим походным телескопом. И спросил у него, зачем он смотрит в пустоту. Он ответил, не отрываясь от окуляра, что я ничего не понимаю в астрофизике невидимых межгалактических энергообразований. И то, что всё же видит и знает только он – никому не расскажет.
- Наверно он допился или сошел с ума, вглядываясь в потусторонний мир, а может обладает некими тайнами – поиронизировал Мастер.
- Семиглазов совсем не сумасшедший, а скорее всего блаженный, пытающийся обнаружить существование надпотусторонней жизни иной формы.
- А вот рассказывал коту как с утра ходил по развалам дворов на улицах, прилегающих к площади. Помню, как из всех дворов города каждый год в летние дни по всему городу разносился чудесный запах печеных перцев. Именно печёных, а не жареных. Пекли во дворах на жестянках на примусах и керосинках И от такого запаха даже у сытого человека возбуждался аппетит.
- А я помню как по осени из всех дворов разносился упоительно вкусный горьковато-сладкий запах варенья. Варили в медных твзвх на тех же керосинках. И эта эпоха городских запахов ушла в историю города. Ладно, показывай, что нового натворил
Автор зашел в мастерскую. И глаза его увидели, что стены превратились в сплошной «иконостас», выложенный из картин, развешанных вплотную от пола и до потолка. Глаза Автора разбежались по улочкам, заглядывали во дворики, открытые двери, пустые окна, и любовались персонажами, оживлявших живописные сюжеты. Взгляд его гулял от картины к картине. От лимонного деревца, живущего на подоконнике под тусклой луной и до цирюльника, стоящего на тротуаре у двери задрипанной парикмахерской, жестом приглашающего любого желающего постричься-побриться-подушиться. Но более всего его увлекала картинка, на которой в писаное, огромное, вертикалью нависшее, тревожное небо, расписанное эффектами разноцветья облаков – треугольником вонзается город. И Автор неожиданно подумал, что, в принципе, они оба делает одну и ту же работу. Он фотографиями архивирует память творческого наследия городского пространства, а Мастер – творчески преобразует эту же память на холстах, превращая память в иллюстрационный архив наследия. Он, насмотревшись на «иконостас», увидел на двери прикнопленные новые фотографии руин центра города. И вспомнил, как милиция останавливала и допрашивала их, фотографирующих развалы. И тогда Мастер с Автором придумали песенку:
Мы смелые фотографисты, но грянет час
менты и кэгэбисты нас повяжут в раз!

– Ну, и как тебе картины? – спросил Мастер.
– Великолепно!
– Вот и мой Шишкин тоже так думает. Как закончу картинку, ставлю ее к стенке на пол на просушку, а Шишкин тут как тут, сядет напротив нее и подолгу на нее глядит. Я заметил, что если долго сидит, значит, ему нравится, а если немножко посидит из вежливости, то, сам понимаешь.
– Забавный он у тебя, не художник, а критик. Эх, на выставку бы все это! – произнес Автор, оглядывая «иконостас».
– Надеюсь, будет. Был в союзе художников, там порекомендовали самому найти зал, в нем выставиться и пригласить их по телефону для решения о принятии в молодежку.
– И когда будет выставка?
– Над этим и работаю.

 

89. неяркий свет далеких керосиновых ламп

Был какой-то особенный день острого ощущения улетающего летоисчисления времени. Переписчик, устав от постоянной борьбы с отрывным настенным календарём, худеющим на глазах, решил прогуляться по своей самой любимой улице «свобода». Несмотря на встречный поток времени, он был в бодром настроении, потому что закончил рассказ. а в «коммунист» даже взяли его заметочку о гастролях в городе «ивано-франковского» театра. Вдруг он услышал с противоположной стороны улицы, что кто-то его окликает. Остановился и видит, что машет ему рукой какой-то незнакомый ему человек с протезом. Переписчик перешел дорогу и подошел к инвалиду.
– Разве ты меня не узнаешь?
– Нет, извините – с недоумением ответил Переписчик.
– А я тебя сразу же узнал! Ты так похож на свою мамочку! Ну, капля в каплю! Да-да, конечно, с этой жуткой войной, прошла, кажется, вечность! Ну, посмотри внимательно – может, вспомнишь своего соседа? Я жил рядом с вашим домом. Тебе мальцу гостинцы приносил. Ну!
Лицо Переписчика вздрогнуло. Что-то до боли знакомое выплывало из его памяти. Да, он вспомнил, как этот сосед, оставшись без жены, часто захаживал к ним в дом и беседовал с его бабушкой о том, что в мире всё плохо, и скоро начнется война.
– Я под конец войны был тяжело ранен, долго валялся по госпиталям. Так оказалось, что в госпитале я встретил не только победу, но и свою новую жену. Выходила меня очень ласковая медсестричка, а после окончания войны мы расписались, и уехали к ней на Урал. И вот только сейчас я смог приехать к вам в гости. Вот, иду из гостей, навестил твоих тетю с дядей. У них был мне незнакомый односельчанин, и он рассказывал, что вроде бы вашего дома нет на свете, как и многих людей. Я ему не поверил, потому что верить в это не хочется. Хотя, все может быть. А теперь я уже не знаю, чему верить.
– Знаете, я тоже искал, но ничего не нашел. Но вот один старый провидец меня убеждал, что я не так и не там искал.
– Я помню, как ваша семья выехала утром, когда послышались первые залпы и взрывы, и заполыхали на горизонте огромные огни от взорванных в городе цистерн. И в тот же день за вами следом выехало еще несколько семей. Но многие остались. Странно конечно, но им, оставшимся, бесполезно было что-либо доказывать. Почти все нам говорили, что немец двигается на Москву, и что мы все пешки, и для него ничего не значим, чтобы тратить на нас время. Да и куда бежать, и кто тебя и где примет, когда вот тут все свое, родное и нажитое.
– Так вы тоже ничего толком не знаете о вашем и нашем доме?
– Я калека. Видишь, протез. Кроме этого – два инфаркта. Ну, куда мне чего-то искать. Могли бы мои сыновья мне в этом помочь, но они все погибли на фронте. У меня к тебе огромная просьба. Все же найди наши дома, и мне потом напишешь. Адрес я оставил у твоей доброй тёти. А мне пора.
– И куда вы сейчас?
– На «западный», у меня через два часа поезд.
Они распрощались. Сосед уходил по «свободе» медленно, тяжело ковыляя скрипучим протезом. Настроение испортилось. И в который раз на него обрушился поток воспоминаний. Сердце его сжалось от тоски, и еще долго стоял и с грустью смотрел на все уменьшающуюся в пространстве ковыляющую фигурку. Неожиданно кто-то осторожно тронул Переписчика за плечо. Он развернулся, и улыбнулся. Это был Автор.
– Ну, что – загрустил?
Переписчик вздохнул:
– Вот только что встретил соседа по моему дому детства.
– И многое от него узнал, и потому загрустил?
– Нет знаний у него, но слухами богат.
– У меня предложение. Давай немного прогуляемся по околицам. Такой красивый день жалко тратить на грусть.
И вышли они на проселочную дорогу в сторону озера. По дороге Переписчик успокоился. Ему, видно, не хватало умиротворения, погружения в тишину закоулков, в запахи трав и полевых цветов. И вот в этом загородном покое, Автор услышал его негромкий голос с необычным дыханием, прорывающийся сквозь густой воздух и далекие городские звуки:
- Вспоминаю, как по вечерам перед домом зажигали фонарь. Керосиновую лампу выносили и ставили в маленький стеклянный домик, укреплённый на столбе, и лампа горела там всю ночь, отбрасывая десять-пятнадцать метров дрожащего, неверного света. И когда я смотрел на маленькое, слегка покачивающееся пламя горящего фитиля, то мне всегда казалось, что это живое существо, и все никак не может улететь из-под стеклянного колпака. Кому нужен был тот свет далёкой, уже забытой лампы, отбрасывающей вокруг себя загадочный свет? В дрожащие от истомы, летние вечера служил он ориентиром молодому человеку, возвращающемуся со свидания. В осенние вечера он указывал дорогу одинокому путнику, бредущему по непролазной грязи. В зимние вечера он нёс вахту, напоминая усталому человеку о близости дома, где его ждут и с радостью примут…
Голос Переписчика как тихо возник, так же тихо расстелился на придорожных травах.
Автору нравились его простые и очень искренние рассказы. В каждом его сказании жили дружно необыкновенная чистота и человеческое тепло. Он даже для себя пытался понять их условный жанр, и более всего подходило определение – «невыносимо скромные сказания». У него не получался классический литературный рассказ. Но он в своем письме обладает редким даром устного рассказа, перенесенного на бумагу, не теряя обаяния рассказчика. Автор, слушая, и глядя на Переписчика, не раз пытался понять к какому типу человека он мог бы относиться. Странная у него посадка головы, держит он ее несколько запрокинутой. Может быть, это было еще в детстве из-за маленького росточка, чтобы увидеть то, что видно только высоким. А может быть от того, что дышать было легче, когда нос выше поднят. При такой посадке головы и глаза иначе живут, они словно тянутся к небу. И как-то до него дошло.
И назвал он его для себя – «человек с глазами, опрокинутыми в небо».
– Давай примнём немного травку – сказал Автор – Что-то ноги мои притомились.
И, растянувшись на стареющей траве, прочёл стих, уплыв глазами в глубокое синее небо:

Есть время любви. Час отдыха.
Мгновенье поцелуя и зачатья.
Всему есть – время. Всему – есть.
И вместе с тем все это – проекция
на временной плоскости
неразгаданного пространства.
Нас бывших – с одной стороны,
и будущих – с другой.

 
90. распятье

Ранняя осень уже неспешно шелестела цветными дождями и желто-оранжевыми листопадами. Мастер, не дожидаясь внятного ответа чиновников от искусства, организовал, по их совету, свою первую в жизни выставку в одном из залов «дома офицеров» для показа себе, своим друзьям и знакомым, и выездному составу худсовета молодежной секции «сх», обещавшему обязательно посмотреть картины. Но выездной состав, как потом ему было заявлено, так и не смог приехать по техническим причинам.

И пришел он к пилатову дому.
Не спросясь никого,
жребий вытянул свой.
И на стенках его
он повесил картинки,
словно сам себя этим
распял...

Перед развеской картин начальник дома офицеров Капитаниваныч спросил:
– Твои картины по теме труда?
– Наверное, о труде – ответил Мастер, не совсем вникая в капитанов вопрос, и одновременно соображая, что капитан, вероятно, имеет ввиду тему «труда в искусстве».
– Вот и хорошо, а то залы просто пустуют. Будет что показывать солдатам по выходным.
– Знаете, это скорее о труде художника – добавил Мастер, чтобы не оставлять Капитаниванычу никаких шансов на его ожидания о соцтруде – И этот труд должны оценить столичные профессионалы, которых жду на открытии.
Капитаниваныч ушел, что-то невнятное промычав на прощанье. В день развески картин он пришел, долго смотрел на картины, промолчал и ушел, не задав ни одного вопроса. А слух о выставке Мастера облетел весь городок. На открытии один из пишущих знакомых переписчиков по кличке «сявамалява» даже предложил написать в «коммунист» о выставке, как о важном событии в культурной жизни города. Но не прошло и получаса, как Дапинчи, стоявший в двух шагах от Мастера, увидел «серую тройку». Он резко посерел лицом, и, выразительным от ужаса глазом, показал Автору на вход. Народ, тоже обратив внимание на них, быстро переглянулся, и как-то всем стало ясно, что в зале стало тесновато.

А в проеме пилатовых врат
трое в сером стояли,
пропыленные властью и смрадом.
понял он, что отдался несчастью,
что голгофа еще впереди...

Шум публики оборвался, и наступила резкая тишина. Общее приподнятое состояние быстро превращалось в скомканный и тихий, почти незаметный уход. Один из тройки – невысокий Губошлёп, с прыщаво-масляным лицом, толстыми и мокрыми губами, подошел почему-то сразу к Мастеру:
– Так это ты и это твои работы?
Мастер промолчал, так как все понял, и как завороженный смотрел на жадно вцепившиеся в него глаза нежданного собеседника.
– И о чем же эти работы?
– О городе, о жизни, о… линии слова…
– И какая в них линия слова? – ткнул он губами в сторону стен.
– В связи с литературой, Достоевским, например.
– В чем же связь Достоевского с этими картинами?
– Внутренняя, на подсознании, на...
– И ты это называешь живописью? – не дал он закончить.
– В принципе, это мой поиск, опыт.
– И в чем же, по-твоему, цели и задачи искусства? – продолжил Губошлёп с явно выраженной ненавистью и едва сдерживаемым отвращением.
Мастеру совершенно не хотелось с ним беседовать. Да и было противно слышать «тыканье» и цитировать ему однозначно-нелепую концепцию о партийности в искусстве.
К несчастью Мастера, его необъявленная выставка в доме офицеров открылась в дни работы официальной городской, где были вывешены и его четыре работы. На эту городскую выставку его картины вывесили на свой страх и риск Дапинчи со Скрипкой, что вызвало ярость местных властей от культуры. Кроме всего, в соседнем зале дома офицеров, висели четыре маленьких невзрачных карандашных пейзажных наброска в рамочках каких-то молодых художников. И эти четыре наброска висели под названием «республиканская передвижная выставка».
Гэбисты и их подручники стукачи быстро сообразили как следует реагировать. Мало того, что Мастер невольно совершил противозаконное самовольное действие – персональную выставку. Ему уже инкриминировалось противопоставление своей выставки сразу двум – официальной городской и передвижной республиканской.
А Губошлеп тем временем, цепким взглядом, как бы фотографируя, оглядывал молча уходящую публику.
– Значит диалог у нас, считай, не вышел – глухо с ненавистью произнес он.
И серая тройка, как по команде, развернулась и ушла. А в зале практически уже никого не было…

в город ночной уходил он,
как в сад гефсиманский,
круто облепленный
отсыревшей и павшей листвой,
с горьким привкусом страха
и предощущенья,
что за первым углом
поджидают его...

Поздно ночью после открытия выставки, когда даже древние боги «олимпа» во снах отдавались любви, Мастер услышал стук в окно. Он вышел на улицу и увидел Дапинчи.
– Извини, но зря в такое время не ходят – очень тихо сказал Дапинчи.
– Что-то случилось? – только и смог произнести Мастер.
– Есть разговор. Срочный – с нервным волнением произнес Дапинчи – Моя машина стоит за углом.
На обляпанном грязью «москвиче», без включенных фар, тихо и медленно, подолгу стоя около перекрестков и просматривая пересекаемые улицы, они околицами и огородами выехали за город. На каком-то километре, остановились в ближайшей лесополосе и, не выходя из машины, Дапинчи, едва сдерживая чувство понятного внутреннего испуга, продолжил:
– Буквально час тому назад, боясь говорить по телефону из-за возможности «прослушки», ко мне прибежал вконец перепуганный Скрипка. И вот что он рассказал, что по тревоге властей была собрана спецгруппа для выезда на место происшествия, и примчались они на черных «волгах», и приказали сторожу дома офицеров открыть зал, где висели картины твои. В этой группе был и Скрипка, сорванный с постели и посаженный в, специально приехавший за ним, автомобиль. Любопытно, что в этот же день, с утра, по фондовским делам – сдаче заказной живописной продукции – из столицы приехали два художника, два типичных представителя утомительно однообразной заказной живописи. Закончив дела и раздевшись до трусов, они в гостинице мирно ели, и допивали вторую бутылку коньяка, и уже собирались отойти ко сну. И этих пьяных тоже подняли по тревоге. Кроме них и Скрипки, в состав «экспертной» группы, как группы захвата, были собраны: председатель профсоюза работников образования и культуры города по кличке «дятел» – бывший подполковник-политрук, остроносый, пустоглазый, «полтораметравшляпе», расстреливавший, по его словам, Будапешт в 1953 и Прагу в 1968. Молоденький заведующий отдела культуры – бывший вратарь городской футбольной команды. Директор худфонда – бывший подполковник внутренних войск, воендруг «дятла», с отекшим тяжелым и тусклым взглядом запойного алкоголика. Директор городского выставочного зала – филолог по образованию, типичный комсомольский работник по профессии, нигде ранее в сферах культуры и искусства не обнаруженный. Директор городской художественной школы – коммунист–натюрмортист, «штатный стукач гэбэ», психически больной, державший в страхе своих сотрудников и страдавший в порученной ему школе шизофренией и эксгибиционизмом. Губошлеп гэбэшник – исполнитель дел и идей вдохновителей и организаторов всех побед над собственным народом. Трафарюк – «штатный искусствовед» художественного фонда, исправно исполнявший эту функцию от имени и по поручению местных властей, исполнитель текстовых плакатов-лозунгов для свиноферм и сельхозкомплексов, скользколицый, скользкоглазый, безумно завистливый – типичный раб. Ну, и, конечно же, начальник дома офицеров некто Капитаниваныч, который с тяжелым сердцем из-за абсолютного непонимания творчества, все же разрешил Мастеру повесить картины на «священные» стенки офицерского дома.
 - И ты понимаешь, что там, в зале, произошло? – спросил Дапинчи – Там был простой, примитивный погром. Срывали со стен невинные пейзажи и пересохшие натюрморты. Товарищи-погромщики орали «подлец!», «кто позволил!», «давить таких гадов!». Не стесняясь выражений, кричали о мрази, попавшей в этот зал и называющей себя художником, о проклятом «гниющем западе» и о том, что «таким», как «этот», не место на советской земле. Вволю нагулявшись, группа в полном составе поехала в «белый дом пилата» для разборки и принятия определенного решения. Долго рассуждали о том, что можно ли считать эту мазню или нет. И решили – «нет». А считать ли данную вылазку выставкой, то единогласно постановили – «категорическое нет». Бледного и перепуганного Скрипку отпустили только после того, как с трудом отчитался за то, что он, будучи главным художником худфонда, недоработал, проглядел факт совершившейся неслыханной в наших краях политической диверсии в одном из идеологических центров города.
– Понятно. Мне надо срочно утром забрать картины и двигаться с ними в союз художников – сказал Мастер.
– Верно. Там необходимо найти Маэстро. Ты его знаешь, и он тебя помнит. Попытайся с ним собрать бюро живописной секции, чтобы показать картины и получить рекомендацию на право вступления в молодежную секцию. И это будет хоть какой-то отмазкой, что ты не с улицы. Другого  выхода нет.
На следующий день в «доме офицеров» Мастер собрал разбросанные на полу картины, быстро связал в вязанки и поехал на вокзал. Картины оставил в камере хранения, и, сторонясь главных улиц и людей, встреч со знакомыми и возможной слежки, с чувством затравленного зверя, он с трудом дождался поезда.
– Что это у тебя в вязанках? – участливо спросил носильщик, помогавший быстро загрузиться в вагон, так как поезд стоял всего две минуты.
– Да так, картинки.
– И куда их везешь, на ночь глядя?
Мастер молчал. Носильщик не отставал:
– А кому они нужны?
– Да никому…

 

91. одна из интересных...

С утра после открытия выставки, Автор, зная о погроме картин и срочном выезде Мастера в союз художников, купил свежий номер «коммуниста», где была напечатана статейка «одна из интересных». Он внимательно прочел эту статейку, подписанную чего-то-ведом партискусства Трафарюком. В ней сообщалось об открытии официальной коллективной городской выставки с участием Дапинчи, Скрипки, и несколько слов были «посвящены» Мастеру: «Вызывает крайнее недоумения картины Мастера, копирующего вредные традиции зарубежных художников и намеренно уродующего образ человека,  в которых он деформирует искусство, искажая советскую действительность». От этой газетной статейки резко пахнуло партийной агрессией периодов чистки и борьбы с врагами народа. И Автору стало ясно, что это был ответ-разборка на неразрешенную властями выставку в печальном офицерском доме.
Мастер, естественно, еще не знал что выйдет «в свет» этот номер. И не знал еще, что ему удастся уговорить, замкнувшегося в себе от травли властей, опального Маэстро прийти на бюро секции живописи. И тем более не знал, что на заседание бюро неожиданно приедут Дапинчи с Автором и привезут с собой для ознакомления членов бюро только что выпеченный номер «коммуниста» с текстом статьи, отражающей действительное положение дел в культуре и искусстве нашего городка.
На заседании быро секции Автору было интересно наблюдать, как разглядывают картины Мастера. Маститый художник Санчо медленно переступал от работы к работе, что-то себе фиксируя в блокнот. Опальный Маэстро стоял в центре и внимательно всматривался в картины. Вот что-то его зацепило, он подошел к двум-трем картинкам, присел, так как картины, прислоненные к стене, стояли на полу, и спросил, обращаясь к Мастеру:
– Это твои?
В его взгляде чувствовалось удивление и одобрение. На этом заседании Маэстро и Санчо, посмотревшие и одобрившие работы Мастера, и прочитавшие гнусную, по их мнению, «искусствоведческую» статейку, решили обязательно приехать на закрытие официальной городской выставки. Их возмущению от подобного «искусствоведческого» клеветона не было предела, и ко всему сказали, что непременно пригласят с собою Великого Скульптора, пожалуй, самого титулованного живого классика. Маэстро, видя подавленное настроение Мастера, подошел к нему, обнял за плечо:
– Не падай духом. Ты талантливый художник. Плюнь на них! В союзе художников не с кем о творчестве говорить, там одни художественные бандиты и подонки. Работай, не смотря ни на что! Не сдавайся! Еще много ям и камней будет на твоем пути.

 
92. как важен нос в искусстве

После открытия городской выставки в новом «дворце культуры» художники-плакатисты за водочкой во дворе «худфонда» оживленно обсуждали:
– И кто такой Мастер? – спрашивали друг друга фондовские плакатисты, называвшие себя художниками.
– Да это тот, у которого в зале висит картинка «одноногий в городе».
– Но там висят еще его три картинки, и всё какие-то кривые улицы, домики, в общем хреномантия, да еще в тусклых тонах, как в тумане – поясняли некоторые.
– А как он попал на официальную выставку?
– Так его протолкнули Скрипка с Дапинчи. Скандал даже был на приёмке худсовета.
– Ага, понятно! Да они и сами, чего-то там втихаря, от всех прячась, в своих мастерских малюют. Не зря молва гутарит! Узнать бы не мешало!
- Небось, эти члены союза, видно тоже хренотенью забавляются. Вывести бы их на чистую воду!
– А статью нашего Трафарюка читали, как он в ней Мастера обделал? И поделом!
Закрытие официальной городской выставки на фоне газетной публикации, многие ожидали с большим нетерпением, особенно фондовские оформители плакатисты да их друзья собутыльники. Автор, понимая возникшую остроту и возможные осложнения ожидаемого мероприятия, попросил поддержки у своих друзей профессора Валентинуса – большого поклонника бухарестской эстетики и знатока французского ренессанса, и Воровского – последователя самого литературоведа Шарапкова
Ждали погрома.
Зрителей пришло неожиданно много, чтобы посмотреть, как некоторых, возомнивших себя, видите ли, творческими художниками, принародно с позором опустят.
Великий Скульптор, опальный Маэстро и Санчо, сдержав свое слово, прибыли в город. Их неожиданное появление в выставочном зале стало настоящим шоком для чиновников города и фондовских мазил. Зал накалился от гомона подвыпивших и вконец обозлившихся специалистов-плакатистов «худфонда», не ожидавших, да и не желавших стать свидетелями такого уникального случая в небогатой выставочной истории городка – приезда грандов искусства.
Великий Скульптор спокойно и медленно шел вдоль стен и с большим вниманием разглядывал развешанные картины. Что-то изредка помечал в свою записную книжку. Иногда останавливался, оглядывал зал, о чем-то размышляя. Но никто не смел к нему подойти. Уж слишком имя его было знаменито и казалось недоступным. Чаще всего можно было наблюдать, как он спрашивал о чем-то у рядом стоящих зрителей.
Процесс начался. Взволнованная и напряженная директор выставочного зала сразу же дала слово Скульптору. Он встал и, окидывая взором присутствующих, заговорил:
– Дорогие друзья, я так рад, что снова оказался в вашем и моем городе, в котором прошли годы моей юности и творческого становления. И надо признаться, что даже горд, что нахожусь сейчас в этом прекрасном дворце культуры, в котором работает этот новый выставочный зал. Знаете, в те далекие 30-е годы, невозможно было себе представить, что на этом самом месте, в самом центре города, мог бы когда-нибудь возникнуть столь замечательный очаг культуры. И чтобы в этом зале можно было увидеть стольких одаренных художников. Хочу особо подчеркнуть, что наряду с художниками вашего худфонда, на этой выставке впервые представлен один молодой неизвестный пока художник, у которого наблюдается интересный творческий поиск. Конечно, его путь только начинается, есть еще чему поучиться. Но нельзя не заметить его отношение к делу и своеобразный взгляд на мир. В целом я внимательно осмотрел все ваши работы. Могу с уверенностью сказать, что при усердном труде и вечном творческом поиске, многие из вас со временем станут прекрасными мастерами. Как пример непременного усердия приведу два графических портрета, исполнителя которых, не буду его называть, к сожалению, страдает явным неумением правильно нарисовать, смоделировать хотя бы нос.
А это были очень тусклые, невыразительные, слабенькие карандашные работы Трафарюка. Неожиданно Скульптора прерывает злобный окрик Трафарюка, сидящего в большой группе подвыпивших худфондовских плакатистов:
– А может мне ваш нос тоже не нравится!
Зал вздрогнул и намертво затих, но через секунды вновь полетели полупьяные реплики, а кто-то даже стал свистеть. Радостно вскочил со своего места и захлопал в ладошки директор художественной школы – известный в городе штатный стукач. Но он своего подскока несколько не рассчитал. Подпрыгнув, он врезался головой в свою большую картину в тяжелой раме, под которой он сидел, и картина неожиданно с грохотом слетела со стенки на него и головы других. Зал разразился смехом. Скульптор опешил от наглости и хамства Трафарюка. Взявшие слово Маэстро и Санчо, говорили, вернее, пытались говорить сквозь вновь вспыхнувшие грязные реплики и топот ног. Они пытались донести до этой хулиганствующей публики свои понимания прекрасного, и о праве художника на эксперимент. Пытались объяснить, увы, безнадежно, тайны живописи, цвета и света.
Зал продолжал гудеть, разбившись, словно на два лагеря или на две половины. В первой половине сидели посторонние зрители, группа институтских и школьных преподавателей, а также студенты во главе с Магистром, а во второй – организаторы, представители местной власти и большая кучка подвыпивших художников-погромщиков со своими собутыльниками. Любопытно, что городская газета никак не среагировала на это событие.
Великий Скульптор, Маэстро и Санчо так разволновались от хамства, от свиста и топота ненавидящих ног, что решили немедленно уехать. Автор услышал слова Скульптора, проходящего мимо него, обращенные Маэстро:
– Ты меня извини, но этому, так называемому искусствоведу, хамского выкрика в мой адрес я не прощу…
И как-то горестно вздохнув, добавил:
– Не смогу простить…
Утомленные и потрясенные случившейся «гражданской войной» в творческой жизни города, великие гранды. Дапинчи и Скрипка вышли на ступени дома культуры. Шли они медленно среди гуляющих и ничего не подозревающих горожан. Автор видел со стороны, как Мастер, растревоженный и весь душевно разбитый, еще долго стоял, как на плахе, на длинных опустевших ступенях дворца культуры. И провожал он грустным взглядом их – великих, подавленных и беспомощных, бредущих по площади и уходящих в глухую и бесконечно советскую ночь.
 

93. акция «артфекализация»

От «достоевской» улицы, некогда заполненной домами, еще пока оставалось пару домов. Пошли под снос дома кварталов, еще недавно обнимавшие милую и уютную «хотинскую» улицу. Мастерская Дапинчи находилась на втором этаже дома «худфонда», что стоял на углу улиц «имени вождя» и «хотинской». Но и этот дом через пару дней был объявлен под снос. Лучшие свои работы Дапинчи отвез домой, а остальные, большого размера, написанные когда-то специально для официальных выставок, перевез в найденный им подвал жилого пятиэтажного дома. В этом подвале намеревался трудиться вместе с молодыми художниками, благо подвал был просторный. Мастер и Комарик тоже принесли картины и все вместе выставили их вдоль стен прямо на бетонный пол, чтобы как-то ожил подвал. Освещение – одна лампочка на все пространство. И собирались вызвать электрика, чтобы увеличить количество светильников. Подвал оказался обитаемым, но приходящие и ночевавшие в нем дворники и алкаши, им не мешали. У них был свой отсек в этом подвале, аккуратно заходили, где пили водку, вели себя тихо и незаметно, так как над подвалом проживал в шикарной квартире главный городской «прокуратор».
Но работать, оказалось, было невозможно из-за повышенной сырости и не выветриваемого сложного, мягко говоря, постоянного, тяжелого запаха. И бороться с запахом было невозможно из-за того, что подвал, как оказалось, регулярно заливало канализацией…
Наступило праздничное утро 7 ноября.
Весь народ вышел объединяться с родной партией, а в квартиру Дапинчи срочно позвонил прокуратор и сообщил, что подвал неожиданно залило намного больше обычной аварийной нормы. Мастер и Дапинчи примчались и увидели, что некоторые картины поплыли, не выдержав фекального напора, а остальные уже стояли по колено в жидкости. И как сказал Автор – «артфекализация творческого пространства» успешно началась.
С улицы слышны были здравицы трудящихся, благодарящих партию коммунистов, гремящие марши духовых оркестров. А демонстранты часто забегали небольшими группами, чтобы наскоро выпить по соточке горькой, и обратно помчаться в свои колонны. И во дворе все они пили и спрашивали:
– Что там у вас происходит?
– Картины купаются – со смехом отвечали золотари зубоскалы.
– Как интересно!
– Так заходите! Вход свободен! Вот сейчас докачаем еще немного – и милости просим.
Некоторые любопытные спускались по ступенькам в подвал, и, выходя, говорили:
– Никогда не видали таких больших картин. Жалко, что они частями вымазаны вонючей жидкостью, а так местами – ничего нарисовано!
Слух о потоке разнесся по городу. Со временем поток прекратился. Подсохло. Оставалось только приглашать заинтересовавшихся зрителей, что художники и сделали. И продлилась выставка «артфекализация» несколько дней. Но в тот момент, когда вошли первые зрители, неожиданно замкнуло единственную лампочку. И шли со свечой, ступая по заранее расставленным кирпичам, потому что еще не высохли кое-где лужи жидкости. Зрители под свечным освещением разглядывали картины и чертыхались из-за невозможности получить радость познания. Но больше всех возмущался прокурор. От жуткой вони, просочившейся в его квартиру, от пьяных ассенизаторщиков, у которых все ломалось и качественно не выкачивалось. И понятно - от художников, от которых ничего хорошего не жди.
Дверь «на выставку» еще некоторое время была открытой, но, осушив подвал, власти туда больше никого не пускали, наглухо перегородив вход железным хламом. Дапинчи повозмущался, а потом ему уже стало все равно, так как получил бумагу о немедленном выезде из страны. А картины так и оставались недоступными. Запах искусства должен был испариться и выветриться окончательно.

 

94. стул на память

После произошедшей истории с выставкой в «доме офицеров», навсегда уехавшим Дапинчи, и вынужденным уходом с работы из музея, как одного из идеологических центров, Мастер стал чаще замыкаться. Он еще глубже ушел в живопись, которой жил, как дышал. Встречи с собратьями становились редкими. Но все же настал час его расплаты за свои так называемые поступки. На тайном заседании в главном доме «пилата», куда он подавал запрос о регистрации на свое имя места своего временного проживания, Мастер был оболган в не существовавших его прегрешениях, и вторично назван врагом власти и всего советского народа. И Мастер окончательно замкнулся в себе, решая вопрос как быть-жить ему дальше в родном городе детства. Резко поскучнел Скрипка, и еще глубже закопался в своей мастерской. Лихорадило в творчестве бесшабашного Комарика, виден был его появившийся некий стилевой разброс. Светлый парень Лихарик стал еще безнадежнее смотреть на холсты свои, да и на мир тоже, ибо почуял травлю в молодежке, куда был неожиданно принят. Травили за, якобы, не то живописное письмо, что из сердца его вытекало. Неожиданно бросил писать картины талантливый художник Тельман. Из-за безденежья, дама его сердца додавила его перейти в профессию отца. Он вынужденно стал  тачать женские каблучки, которые стучали своим цоканьем в его душе, постоянно напоминая о засыхающих тюбиках и растрескавшейся палитре.
Автор чувствовал и понимал, что им, немногим, кто занимался творчеством, ища в ней свой путь, явно не хватало Дапинчи. Не как учителя, а как одного из тех, кто старше и опытней, что умели превозмогать не только себя, но и переносить удары жестоких шквалистых ветров, нёсших в себе грозные и злые проливные кислотные дожди, от которых живописная земля искусства становилась бесплодной.
Однажды Автор, переболев пгром, придумал собрать тех, кто хоть как-то были задействованы в группу Дапинчи, которую Мастер назвал «ЕСТЬ».
И светлым воскресным днём собрались они впятером в центральной городской фотографии №2 чтобы остановить мгновенье.
Пока все прихорашивались, а фотограф возился с некой композицией будущего снимка и декорацией заднего фона, Автор ходил по студии. Он долго не мог найти нужный объект, который ему очень хотелось увидеть на снимке. Наконец, он присмотрел среди разнообразия мебели, единственный стул несколько вычурного стиля, стоящий в самом дальнем углу. Он принес его и поставил в трех шагах перед камерой обскура. Мастер, увидев стул, всё понял. Три художника стали за пустым стулом. К этому пустому стулу Автор добавил по бокам еще два обычных, на один из них сел Скрипка. Фотограф молчал и смотрел с интересом на расстановку его клиентов и стульев.
– Зачем вам он тут нужен пустой стул? – все же спросил, давно ничему не удивлявшийся старый фотограф.
– Для памяти – ответил Мастер, и сел рядом с пустым стулом, обозначавшим память об уехавших и ушедших. Ибо в обоих случаях прощались – навсегда.
– Внимание! Она вылетает! – закрылся фотограф черным, словно
саваном…
 
95. тайны старого вяза

В один из солнечных дней поисков брошенного и чего либо никому не нужного, эту
странную выдранную пожелтевшую страничку из крупноформатной «книги по учету кадров городской кроватной фабрики № 948», психиатр Бобыль нашел на свалке во дворе «летнего кинотеатра», разгромленного трудолюбивыми властями. Обложка книги валялась рядом с несколькими пустыми страницами. Бобыль недоумённо стоял под деревом, долго вертел страничку в руках и пытался представить историю этой кадровой книги мастеров-кроватников, и смысл странного словарика, написанного на страничке. Рядом с мусоркой стояло большое старое дерево, служившее кинотеатру живой зеленой крышей. Оно отвлекало Бобыля, и нашептывало ему зеленым языком свою историю. Он прислушался, осматривая это огромное дерево.
«Не вязом ли его называют» – подумал он, поглаживая его мощный шероховатый ствол.
А столетний вяз продолжал ему тихо рассказывать, что в глубинах его кроны давно живут настырные голосистые горлицы, и что их постоянные гортанные крики «у-ууу!!» не дают покоя людям, проживающим по соседству.
«А на вершине моей кроны – шептал добродушный вяз – недавно, прилетев из неведомых далей, поселилась очень редкая волшебная птица, и называется она серебристая Синекрылка из реликтового семейства золотистых Фениксов. Она, чуть крупнее голубя, с утончённым остреньким удлиненным розовым клювом, нежно р хохолком в виде маленькой короны цвета кармин с мелкими рубиновыми вкраплениями. Живет она очень долго. Питается неизвестной науке энергией. Орнитологи до сих пор не смогли установить продолжительность ее жизни. Синекрылка не занимается самосожжением и самовозрождением, как Феникс. Её пение живительным образом действует на погибающие души, потерявшие всякую надежду, память и смысл бытия. И поет Синекрылка не в момент смерти, как Феникс, а каждое утро своими удивительными напевами встречает солнце. И еще Синекрылка отличается от Феникса не только общим окрасом и цветом крыльев, окрашенных небесно-голубой лазурью, но еще и голосом. А голос у Синекрылки волшебный и упоительный, и очень напоминает поющий голос маленькой сирены».
Бобыль слушал тайны старого вяза, держа в руке найденную страничку. Но вот он, сам не понимая почему, словно кто-то его позвал, быстро вернулся к свалке. Своим острым взглядом психиатра и въедливого хламосборщика всматривался в эту огромную кучу бытового мусора, перемешанного с останками разбитого кинотеатра. Неожиданно он заметил нечто совершенно необычное рядом с дырявым и продавленным чемоданом – из его недр высыпалось несколько светло-коричневатых страниц. Он нагнулся, поднял странички и обомлел – у него в руках трепетали древние пергаментные листы с текстом на непонятном языке и с какими-то необычными рисунками растений и цветов, раскрашенных неяркой зеленой краской. Бобыль с тяжело бьющимся сердцем выдернул чемодан из-под камней, известковой пыли и каких-то деревянных обломков. В чемодане, поверх всякого хлама лежала небольшая старинная книга, в потертом кожаном переплете с такими же светло-коричневыми страницами. Нежно и бережно, дрожащими руками, и  прерывающимся дыханием, Бобыль переворачивал эти древние страницы, заполненные тоже непонятным рукописным текстом, рисунками неведомых трав и цветов. Остальное содержимое чемодана он проигнорировал, что на него не было похоже. Достал из кармана большой носовой платок, аккуратно обернул им книжку-манускрипт, сложил в портфель вместе с найденной страничкой, заодно положил туда и останки кадровой книги городской кроватной фабрики.
«Надо бы попытаться как-то прочитать этот манускрипт – размышлял Бобыль – Поразительно! И как же он сюда попал? Кто и зачем его выбросил? Или избавлялся от него, заметая следы? Вот это находка!».
Он, обойдя развалы, вышел со двора на «пушкинскую» улицу. Перешел на другую ее сторону к ограде детского парка, и снова некая сила заставила его обернуться. И Бобыль обомлел.
В сквозящих лучах заходящего яркого солнца, пред ним, во всю мощь, стояла, словно памятник – каменная часть входа разгромленного летнего кинотеатра. Вся остальная деревянная часть его валялась в той самой куче мусора. А эта, еще не разрушенная, оставшаяся фронтальная часть, с окошками билетных касс, со ступенями и вышибленной дверью в уже несуществующий кинозал, напоминала «врата погрома».
Есть много врат сакральных в нашем мире – размышлял мудрый психиатр.

Есть врата ада и рая
Есть врата познания
Есть врата любви
Есть врата поцелуя
Есть врата памяти
Есть врата сердца и души
Есть врата надежд и ожиданий.
Но есть еще врата погрома м смерти...

Уставший Бобыль все еще стоял, завороженный потоком солнечных лучей, льющихся из огромного пролома разгромленного кинотеатра, и смотрел, не отрываясь и оцепенев, на эти страшные врата. Наконец он с трудом оторвал свой взгляд, и решил срочно навестить Автора, дабы передать ему эту, выдранную страничку, и заодно показать таинственный манускрипт, не имеющий ни авторства, ни цены.
Автор с радостью встретил психиатра, угостив его чаем. Бобыль, наскоро закончив чаепитие, показал Автору манускрипт:
– Я тебе его оставлю на время, может тебе удастся эту книжку прочесть.
Автор разглядывал древнюю книжку, изумлялся ее своеобразной и скромной красоте, пытался вчитываться в совершенно нечитаемый текст, и понял, что его разгадка еще дождется своего часа.
– Спасибо тебе за доверие. Вот закончу повествование, связанное с тайной одной, еще никем не написанной истории, и с удовольствием погружусь в историю и разгадку текста этого манускрипта.
– Ну, а я тебя не тороплю, и с нетерпением буду ждать твоего нового исследования – улыбнулся в ответ Бобыль, и протянул Автору листок – А вот это, мне так кажется, тебе пригодится прямо сейчас.
Автор взял страничку и с интересом вчитывался в странный словарь. Он, то улыбался, то хохотал, иногда отрывался от листка, чтобы снова в него погрузиться, затем не выдержал и обратился к Бобылю:
– Блестяще написано! Это некий «thesaurus urbanus». Какой мощный уровень остроумия!! Тонко, иронично, и, заметь, как живо, смешно и незлобиво написано! И кто бы это мог написать?
– Есть у меня огромное подозрение, что, скорее всего, это проделки молодого еще Гомера – человека, глядящего на мир и людей с некой мягкой иронией и легким, незлобивым сарказмом. Невольно его стиль мышления угадывается в этих строчках словарных. Да вот посмотри, и переплет этой конторской книги на вид очень старый, да и листы сильно пожелтевшие, и год выхода из печати указан – 1952 – предположил Бобыль.
– Допустим все так, как ты говоришь, но как запись этого словаря оказалась в книге кроватной фабрики – недоумевал Автор.
– А может эту книгу списали, и затем забыли сжечь по расхлябанности помощников главного кадровика. А позже она могла попасть в иные руки, как некий полиграфический раритет. Ну, и кто-то позабавился – предположил Бобыль.
– Хорошо, а если не Гомер, то кто еще был способен так написать – размышлял Автор – Сдается мне, что не стал бы Гомер забавляться таким сочинительством, так как он весь погружен в поэзию маяка революции.
– Вот ты являешься исследователем ранее неопознанных объектов искусства, тебе эта страничка, как карты в руки – предложил Бобыль – Ты уж сам разберись, кто настоящий составитель этого понятийного словаря провинциального сленга нашего города.

 

.96. предсказание странника

Астроному Семиглазову обсерватории пединститута неожиданно позвонил цуповский инженер и сообщил новость – над городом исчезло то самое нечто, названое Оноглазом. Это стало понятно после изучения фотоснимков, снятых космонавтами Ляховым, Джанибековым и другими на кораблях серии «Союз». Астроном, не любивший гулять по городу, но после многих рассказов студентов о разрушениях центра, всё же решил увидеть своими глазами. Он выпил на радостях коньяку, принарядился, пристегнул к ремню брюк походный футляр с походным телескопом и решительно вышел в город. Остановился посреди новой огромной площади. И до него дошло, что сотворил испепеляющий огонь богов олимпийских, оставив жителям иной его облик после ухода огромной колонны с олимпийскими факелами, спешащей из Афин на открытие «олимпиады-80». И увидел он новые безликие бетонные многоэтажные коробки вместо красивых старинных кварталов, некогда окружавших старую уютную площадь. Вместо уютного скверика стояло многоэтажное здание красно-коричневого цвета с большим барельефом главных глашатаев коммунизма – карлу, фридриху и вождю всех народов. А в самом центре новой площади вмонтировали большой бетонный прямоугольный бассейн, наполненный водой. Внутри него установили бетонную, окантованную металлом, конструкцию в виде пионерского барабана, из которой лилась вода. В целом все это сооружение народ назвал «фонтан-барабан». Семиглазов  заметил, что все удобные ажурные скамейки с площади исчезли, их теперь заменил этот бассейн, на парапете которого могли присесть уставшие от ходьбы горожане. И увидел он рядом с фонтаном знакомого ему по институту Автора, смотрящего на текущую воду. Семиглазов подошел к нему:
- Скажите, Автор, что вы так долго смотрите на этот бездарный текучий барабан?
- Смотрю на текущую воду, и ассоциативно вспомнился мне фрагмент из древнегреческой Орфической поэмы:

Найди слева от Дома Гадеса благой источник.
И рядом с ним будет стоять белый кипарис.
К тому источнику не иди, это Лета река.
Ты найдешь у Озера Памяти
другой поток холодной воды.
И стражи будут перед ним.
Скажи им: Я дитя земли и звездного неба,
я страдаю от жажды и умираю.
Дай мне скорее этой холодной воды,
текущей из Озера Памяти Мнемозины…

Знаете, уважаемый – продолжил Автор – Эта текущая барабанная вода привела к мысли о памяти, ее структуре и форме ее. И, кажется, что в наше время память всё глубже уходит в подземный мир, потому что мы не вспоминаем о ней, мы сильно отдалились от духовного знания, глубоко пронизывающего всю жизнь. Она является одновременно хрупкой и мощной. Хрупкой в своей стираемости и искажениях, и мощной в том, что влияет и вызывает эмоциональный резонанс. И всякое размышление о памяти как таковой поднимает вопросы о потерянном или забытом, обнаруженном и сохраненном, знакомом и подавленном, наблюдаемом и подтвержденном.
- Вы верно заметили – подхватил астроном большой любитель философии – Когда люди забывают источник своих знаний, они становятся склонны к различным искажениям и иллюзиям. И вы знаете, что у памяти есть два источника, две богини – Мнемозина, сохраняющая память и Лета, уводящая в забвение. В орфической поэме они стоят так близко, что их легко можно перепутать, они текут рядом в глубоком симбиозе.
- Так и есть. А есть еще утверждение, что жизнь немыслима без забывания – вторил Автор астроному – Что мы очень нагружены, придавлены всем, что мы знаем, обременены грузом истории. Без забывания у нас будет бессонница, и будем слишком бдительными к ужасной реальности жизни. Без воспоминания мы также обречены. Обречены повторять, не способны расстаться и проработать пережитые катастрофы, личные и коллективные. И забывание, и вспоминание одинаково необходимы. Вопрос в том, насколько мы хотим это делать.
- Вопрос действительно верный – продолжил Семиглазов – Наша Память, как и память обывателей наших, да и самого города, безвозвратно стекает, как эта вода из барабана, в непонятное пространство, названное древними «рекой забвения». И этот «фонтан-барабан», поставленный в центре разрушенного старинного центра, является злой усмешкой над прошлым. Пустой барабан с текущей водой стал великолепным памятником апофеоза окончательной победы Леты над Мнемозиной.
Астроном замолк, и затем осторожно и тихо спросил:
- Скажите, а вам что-нибудь говорит о существовании неизведанной и загадочной космолитической структуры или явления «Оноглаз» – и, видя недоуменные глаза Автора, продолжил – Так вот. Это некое абсолютно прозрачное, невидимое от земли существо, вещество или некая энергия, которое длительное время находилось в небесном пространстве над нашим городом. Да-да! Не сомневайтесь. В королёвском «ЦУПе» есть масса подтверждающих фотоснимков, снятыми нашими спутниками и космонавтами. Известные космофизики совместно с учеными космической биологии предположили, что это, возможно, было мыслящим «нечто», так как на сигналы нашей космической аппаратуры, были ответные, но совершенно не понятные. И на снимках были фиксированы различные видоизменения формы его, вплоть до человекоподобного обличия. В настоящий момент Оноглаз неожиданно исчез из нашего околоземного пространства. Вам это ни о чем не говорит? Лично я считаю, что это был целенаправленный сгусток вселенской мыслящей энергии для связи с возможными обитаемыми планетами. И главное – считайте, что вы ничего от меня не слышали.
Астроном, не ожидая ответа, откланявшись, оставил собеседника в шокирующем состоянии. Прошло оцепенение Автора от рассказа астронома про некий Оноглаз, и попытался он вспомнить были ли воздействия Оноглаза на природу человеческой памяти и жизнь городской среды. Стал лихорадочно сопоставлять факт исчезновения этого Оноглаза с пропажей старика-провидца, с исходом и с исчезновением центральной части города. Ему ещё вспомнилось, как он Мастером, хотел порисовать-пофотографировать старика Справку, но старик резко отказался, рассказав, что были такие попытки его фиксации. И что к всеобщему изумлению, кадры на фотопленках и рисунки на бумаге через несколько минут странным образом исчезали. Объяснял он это какой-то фантомностью и лептонной структурой своего существования в нашем трёхмерном пространстве. Но фантомность свою он так и не объяснил, сказав, что это одна из тайн Вселенной.
И текла из барабана вода забвенья, и стекала она, напоминая Автору одну из перевернутых страниц «Книги Перемен». И покидая площадь, с грустью вспоминал недавние прошедшие невеселые события и горькие утраты:
«С разрушением центра города начались массовые отъезды граждан в разные «обетованные» места на земле. Полностью ослеп Гомер. Его привозят и увозят с лекций студенты, его обожающие. Гомер в своем ослепшем одиночестве иногда диктует помощнику ответы на требовательные письма авторов бездарных стихов и поэм, которым его рецензии кажутся не столь значительными и возвышенными.
Закадычные друзья-писатели еще глубже окунулись в уютные норки своих фантазий и надежд на чудо самореализации.
Бальзак надолго ушел в молчаливое плаванье, преодолевая поток сознания с розой в объятьях.
Исчез из земного пространства тонкий, светлый художник Лихарик, доведенный до крайнего отчаянья в борьбе с преодолением в себе ростков творческого художника, на чем категорически и в грубой форме настаивало руководство молодежки союза художников.
Надолго уложили в палаты Бобыля бесшабашного Комарика, решившего принародно оголиться и, с криками о свободе и божьем счастье, выкупаться в этом барабане.
Из развалов старого театра сбежал из города в южные виноградные холмы рыжеголовый Бунтарь, унося с собой кукурузные картины и мысли о свободе слова, творчества, земли и травы».
Вспоминал Автор, как недавно виделся с Переписчиком. И был он как никогда очень грустный. Говорил, что достала его жена своими слезами и категорически вынуждает покинуть любимый город.

 
97. capsula amoris

Жарким летним днём Переписчик стоял на холме, на самой далекой восточной окраине города.
Этот маленький человечек, одетый в белую рубашоночку, и до белизны вылинявшие серые брючки, издалека казался странным крохотным привидением. У подножья холма расселилась огромная белая река из воздушно-белых одуванчиков. Легкий ветер гулял по их головам, а их шевеление создавало причудливую живую пластику почти естественной волны, иллюзию светлого потока, уносящегося куда-то земную печаль. А над вечной травой, врачующей покрывалом всего живого, высоко в небе парил беспечный жаворонок со своей звонко-голосистой песенкой радости и любви.
Серебристый цвет волос головы Переписчика и цвет одежды совершенно сливался с фоном этой одуванчиковой реки. Он с невыразимой грустью и вековой печалью в глазах, стоял и долго всматривался туда, где ждал его камень судьбы…
«Тебе надо выйти на западную окраину города, там, где аэропорт – вспоминал он слова старика Справки – Пройдешь лесок, и выйдешь по тропиночке к холму. И будут тебе две реки: белая – памяти, и красная – забвения. И окунешься ты поочередно в каждую, дабы сначала памятью укрепиться, а затем душу приготовить к успокоению».
И Переписчик – этот божий одуванчик с глазами, опрокинутыми в небо, сделав несколько шагов, словно исчез, слившись с этой белой рекой. Но, наконец, переплыв это искрящееся воздушное царство, он появился на другом ее берегу. Переписчик остановился на мгновенье, вгляделся вдаль и увидел впереди длинную и широкую полосу, сотканную из кроваво-алых маков.
Вот она и вторая река, как говорил старик – подумал он и двинулся к ней.
И встретила его вторая широченная красная река, и погрузила она в себя маленького человечка в белой рубашке. И казалось, что ее нескончаемые медленно текущие алые воды так и не дадут ему выплыть, и что он так и останется в памяти этих маков, несущих в себе печаль и забвение. Но он с огромным терпением и осторожностью, практически не наступая на эти алые жизни, чтобы не убить ни одну из них, все же одолел и это пространство…
Переписчик долго шел по малоприметной тропе, заросшей высокой травой. Иногда его ноги обдирали колючки, а к штанам и рубашке цеплялся мощный репей. Порой бурьян и травы были такими высокими, что в них почти полностью проваливалось небо, а усталость свинцом наливалась в ногах.
«Да, так скоро все ноги собью» – подумал он и снова вспомнил слова старика:
«И когда ты сам себе скажешь, что уже устал, что нет в тебе уже веры в успех, и, что нет больше сил идти, то увидишь холм, а за тем холмом будет еще холм, а потом еще холм. Там и будет то самое искомое тобой место. На этом месте, недалеко от холма, найдешь ты огромный пустырь, и будут на нем обломки камней, но ты должен точно, не ошибившись, определить свой камень. Помни – найди свой камень!».
И действительно, вскоре он увидел первый холм, пройдя по бездорожью до него и, его, обогнув, увидел вдалеке следующий, а через долгое время добрался и до третьего холма. Огибая этот холм, на вершине его он увидел школу и бегающих по двору учеников.
«Что-то мне это напоминает – подумал Переписчик – Холм и школа на холме».
Сердце его тревожно застучало, и откуда-то возникшие мурашки предчувствия заставляли идти быстрее, не останавливаясь и не задумываясь.
«Неужели это и есть «долина легенды», где когда-то стоял мой дом, и в котором был я рожден?» – пронеслось в голове Переписчика.
Вышел он на огромный пустырь...
А за ним два малых холма,
что он с детства запомнил тогда.
Ну, а где же мой дом –
прострелила тревога его.
Где сирень, где забор тот длиннющий,
где же мельница,
улица где?

Увидев пустырь, ему вспомнился краткий рассказ Автора о жутком погроме местных головорезов, живущими за холмом.
«Неужели Автор, рассказывая мне про «поляны ручьев», знал о погроме моей «долины легенды» – с крайним удивлением и ужасом подумал Переписчик – Как же он это тонко замаскировал! Хорош и старик! Все о камнях мне намекал!».
И с рвущимся сердцем, переполненным жутью, страхом и тревогой, он нырнул в высокий бурьян, словно в вечность. А в высоком бурьяне да густой траве, навсегда здесь обосновавшихся, было множество небольших камней, валявшихся врассыпную, почти наполовину утопленных временем в землю. Переписчик наклонялся к каждому камню и обнаруживал у них свою самостоятельную жизнь.
Вот из-под одного выглянул лоснящийся черный жук, он лениво взглянул на пришельца и деловито полез по камню, к его вершине. На нем же отдыхала белая бабочка, изредка шевеля своими белыми крылышками. Переписчик встал, снова оглянулся и увидел, что прямо перед ним, на один из камней села огромная стрекоза, которая словно сверлила его своими огромными глазами. Он осторожно и медленно, чтобы её не вспугнуть, присел на корточки, вглядываясь в необыкновенно радужные стрекозьи глаза. Он вспомнил, что кто-то давно рассказывал о тайнах стрекозьих глаз. Вроде бы они способны своими глазами, словно фотографическими линзами, фиксировать и хранить в своих роговицах целые события, и эти события постоянно передавать своему потомству.
Фантазии? Кто знает. Но всё может быть в нашем загадочном мире – пронеслось в голове Переписчика. И все же он внимательно разглядывал смотрящие на него стрекозьи глаза. И виделось ему в них: и перевернутое небо, и чернота каких-то туч, которых в настоящий момент не было на самом деле, и эти камни, которые его окружали.
Но, самым странным и невероятно жутким зрелищем в этих фантастических глазах стрекозы было то, что увидел самого себя, сидящим на каком-то большом белом камне. Странно, подумал он, но я же не сижу на камне, а в глазах стрекозы почему-то…
И неожиданно, возможно от яркого солнца, или от невероятного напряжения, вдруг некая внутренняя яркая вспышка озарила его мозг, глаза и сердце. Ноги его подкосились, и он, почти потеряв сознанье, осел, и тут же свалился в траву. Глаза упали в белые облака, стремительно рванулись мысли по крутой траектории. И заныла душа.
И вот из её неведомых межклеточных глубин выплыли, казалось, навсегда забытые какие-то фрагменты раннего детства. И вместе с этим потоком памяти души, вдруг послышался в голове непонятно чей-то голос, похожий на голос старика Справки:
– Камни тебе подскажут…
Переписчик, вздрогнув, хотел приподняться, но этот огромный безбрежный небесный океан, с веселыми облаками, казалось, намертво удерживал его, лежащего и беспомощного. И тут он вспомнил…
Переписчик вдруг из каких-то глубин памяти вспомнил, как в начале того далекого войной взорванного лета, его тетя часто приходила к бабушке, и они о чем-то помногу и с тревогой беседовали, часто отгоняя его мальчишку от себя. Он, конечно же, не понимал смысла разговоров, но его это обижало, так как бабушка с ним ранее так не поступала, не прогоняла его даже тогда, когда гостей было намного больше. Вспомнил, как однажды он встал очень рано, может потому, что сон был каким-то очень необычным и страшным. Ему приснилось, что неожиданно над ним  появилась какая-то огромная страшная птица. Она висит над его изголовьем, как бы жаждая схватить его страшными когтями. Оцепенев и потеряв дар речи, с ужасом смотрел на нее, а она своим остановившимся взглядом смотрит на него. У нее маленькая черная головка с изящным черным хищным клювиком и как у совы желтые круги вокруг глаз. Зато огромный размах крыльев чем-то напоминал раскрытый черный зонт, если смотреть на него снизу. А на черном фоне светился нарисованный какой-то страшный знак креста с закорючками по всем его концам.
Он никак не мог отделаться от страшного сновиденья, встал и пошел вокруг дома. За углом увидел бабушку с лопатой в руке, которая копала ямку под самым большим камнем фундамента. Рядом лежал какой-то толстый большой рулон, тщательно перевязанный и завернутый кусками клеенки.
– Бабушка, а что ты тут делаешь? – спросил маленький мальчик.
– Так надо, мой хороший, так надо – ответила бабушка, засовывая увесистый рулон под большой камень.
– А что ты туда положила, секрет? – недоумевал мальчик.
– Это наш с тобой секрет – улыбнулась бабушка, тщательно закапывая сверток и утрамбовывая землю – Помни, это наш с тобой секрет! И ты об этом никому ни слова, договорились?
– Да, бабуля, я никому не скажу, даже братику!
– Придет время, и ты все сам узнаешь – ласково погладила она его по голове – Все сам узнаешь – с какой-то печалью в голосе произнесла она – Все… сам…. Ну, иди, поиграй. Но помни о нашем секрете! Никому!
– Хорошо, бабуля! Я никому не скажу! – побежал, подпрыгивая на своем верном прутике, несясь в наступающий новый теплый и ласковый июньский день.
С невероятным трудом и гулко забившимся сердцем, Переписчик вскочил на ноги: – Я вспомнил, моя золотая бабушка. Я, кажется, вспомнил – с трудом шевелил он слова пересохшим языком.
Быстрыми шагами стал ходить кругами по высокой траве, втаптывая ее по самые корни. Местами он рассекал руками эту траву, высматривая в ней то, без чего жизнь казалась просто бессмысленной. И вот он наткнулся. Это был большой белый камень, вросший в землю, и лежал, напоминая собой могильную плиту. Шершавый, белый, местами даже гладкий, по бокам обросший черно-зеленым мхом. Когда-то он служил угловым укреплением фундамента дома.
«И как его отсюда не унесли – подумал Переписчик – Наверное, только потому, что уж больно велик и тяжел».
Переписчик притоптал вокруг него траву и стал внимательно его обходить. Затем похлопал по его гладкой поверхности, присел на него и стал соображать, где бы достать некое орудие для копания. И пошел рыскать по высокой траве. Многое попадалось на его глаза. Вот какой-то большой ржавый ключ. Торчал из земли обломок кувшина. Неподалеку виднелся какой-то ржавый металлический обломок, воткнутый в землю. Переписчик решил его выкопать. Под руку попался плоский обломок камня, и он им, как скребком, рыл и руками пытался выдернуть то, что годами с землею сроднилось. Наконец, вспотев и вымотавшись, ему удалось выдернуть железку. Это был металлический проржавевший обломок разорвавшейся мины.
«Ужас! – вздрогнул Переписчик – Как она сюда попала»?
Он вертел в руках этот жуткий обломок смерти, собирался даже выкинуть, но, подумав, решил, все же, этим смертельным обломком копать. Стоял летний зной, безжалостно палило полуденное солнце, и звенела особенная тишина, изредка наполняемая звуками пролетавших насекомых. Переписчик обкапывал камень, пытаясь наткнуться на лаз, где могло бы сохраниться то, что было спрятано бабушкой. Он копал и чувствовал, что сил не хватает, что попадаются толстые корни крупных сорняков, и его руки с трудом пробивают землю, а пальцы покрываются кровоточащими волдырями. Наконец его ржавый обломок смерти наткнулся и сковырнул рулон. Не веря своим глазам, он трясущимися руками взял его, как младенца, на руки. Затем осторожно, словно бомбу с часовым механизмом, положил увесистый рулон на белый камень. Достал из кармана маленький перочинный ножичек и, набравшись духу, представив себя хирургом, осторожно срезая, стал освобождать рулон от кусков спрессовавшейся клеенки. Слой за слоем, шов за швом, срезал его ножик, пока последний слой клеенки, словно последняя пеленка-распашонка, не отпали от содержимого.
Рулон был перевязан розовой детской ленточкой. У Переписчика на глаза навернулись слезы. Он развязал ленточку, но рулон не раскрывался. Затем трясущимися руками стал с помощью ножика раскрывать и разворачивать рулон. Наконец он раскрыл этот рулон, пролежавший в земле, пропахший плесенью и вечностью. И вот раскрылся первый лист плотной сероватой бумаги с отпечатками пятен сырости. Переписчик разгладил его и взял в руки следующий рулон, состоящий из полустертых, читанных-перечитанных довоенных газет. И когда он раскрыл эти газеты, то к его ногам неожиданно выпало нечто, завернутое в белую бумагу. Он поднял это нечто, осторожно его раскрыл и обомлел.
Белый лист оказался заполненным мелким убористым письмом. Читать без увеличительного стекла казалось почти невозможным. Прочитывалась первая строчка, написанная более крупным шрифтом.
 



98. послание в вечность

«дорогие мои и любимые!
Пишу всем вам, с которыми мне выпало счастье и радость быть, встречаться и жить вместе в нашем замечательном доме!...».
Дальше шел очень мелкий курсив, словно вышитый бисером.
Переписчик осторожно положил письмо на камень и взял в руки пожелтевшую фотокарточку. Неизвестный фотограф, сам того не подозревая, сфотографировал на память грядущему мирное солнце последнего предвоенного лета…
На этой чудом уцелевшей фотографии с родными, погибшими в войну, видно, что кругом много света и тени. Солнечные лучи легли на старенькие бабушкины плечи, на голову еще молоденькой матери, на худенькие и голые ножки братика, который сидит на коленях отца.
Руки Переписчика дрожали. Две хрустальные слезинки выкатились из глаз, на мгновение, затуманив и зрение, и сознанье, и с тихим звоном раскололись на поверхности фотокарточки. Голова его запрокинулась в небо, словно пытаясь свыше услышать голос. Губы зашевелились, и чуть слышно прошептали: «Однажды…»
«Однажды местечковый фотограф вывел всех нас, всю нашу большую семью во двор. И посадил нас на фоне одинокого куста сирени, росшего возле длиннющего деревянного забора. А мама, зажавшая в руках две маленькие ручонки, мою и братика, как бы нам говорит: «Живите долго, будьте счастливы и обязательно нарожайте мне кучу детей»…

Переписчик заплакал, и с жадностью, не отрываясь, все вглядывался и вглядывался в свое расстрелянное детство…

 




99. вместо эпи – пишем хэпи

Мастер со слезами на глазах попрощался с Автором и верным младшим другом – котом Шишкиным, ни в какую не пожелавшем уезжать со своих любимых насиженных мест. Молчун Шишкин, махнув ему на прощанье своим коротким обрубком, впервые что-то внятное громко мурлыкнул, и понимающе смотрел, пока друг не скрылся из глаз…

Мастер покидал свой город в кабине грузовика. И вез он в кузове свои картины, холсты в рулонах, масляные краски, мольберт, одежду, обувь, кучу книг, диван и ящик грёз, подаренный нежданно лучшим другом в обмен на мудрого кота.

И вез еще он мамину подушку и сплошные сны,
что более не смогут повториться в том городе,
где был оболган и распят.
Он уезжал, и понимал, что будет повторенье,
и возвратится в памяти всё это лишь тогда,
когда душа его устанет
бродить по белу свету,
менять врата и города.
И вот отъехав километров …адцать,
спиной услышал жуткий скрип ворот,
захлопнувший и время, и пространство,
в котором сложно отличить начало и конец.
И лишь сорвав с себя былое постоянство,
глаза он опрокинул в чисто небо,
где облака срослись
в сверкающий
венец…

 

РS:
Иллюстрации, включённые в книгу,
любезно предоставил виртуальному авторскому коллективу психиатр Бобыль, нашедший их на свалке в одном из городских дворов.
В результате исследования, авторский коллектив пришел к выводу,
что сии наброски относятся к периоду 70-х годов прошлого столетия,
и, скорее всего, могли принадлежать руке Мастера,
чьи переполненные блокноты имели свои весьма загадочные
и непредсказуемые судьбы.

Бельцы – Мариуполь – Одесса – Кишинев – Москва.
1967 – 1982 годы.

Это второе издание с дополнениями и необходимыми срезками подготовлено благодаря великолепному редактору Тане
и талантливому литературоведу Дмитрию, обратившие внимание на стилистические неточности и необходимость структурного преобразования всей композиции


thesaurus urbanus

Список авторских неологизмов, а также редко употребительных, труднопроизносимых и невыразимых слов и понятий, встречающихся на территории провинциального города:
анахорет – тип личности, себя оградившей в силу социальной несправедливости и незащищенности.
антидерево – неологизм, вселенский объект имажиниста, для заполнения космических дыр.
артфекализация – неологизм, сложносоставное слово, обозначающее процесс переплетения, сочленения, и смешения искусства, как продукта человеческого сердца и разума с отходами жизнедеятельности человеческого организма.
бельцы – одна из распространенных огрубленных версий от названия знаменитого места bellecia; оборудованное живое пространство, рожденное утомленной женской княжеской плотью под знаком близнецов и стоящее, в соответствии с восмилепестковой «розой ветров», на восьми ветрах. Эти ветры дуют одновременно с разных сторон и в разных направлениях. Четыре ветра имеют положительный эмоциональный заряд, это – удовольствие, радость, блаженство, восторг. Четыре других наполнены отрицательными зарядами – завистью, скукой, презрением и обидой. Иногда некоторые ветры спариваются и наполняемость их носит дуальный характер: радость может оказаться рядом с презреньем, и тогда человек испытывается радость от презренья к кому-либо. Обида может переплестись с удовольствием, и тогда в обиде своей человек может испытать огромное удовольствие.
беллеция – неологизм. Уникальная акапелла человека с курицами. В этом хоре торжественно воспевается рождение имени места, в котором возможна реализация вековой, постоянно ускользаемой и недостижимой дефиниции «счастья».
дапинчи – тип творческой личности, рожденной под знаком семи творческих дев из обители «санта пинчия» – покровительницы созвездья «благородных псов».
зияющая пустота – роман века либо неизвестное науке творческое литературное пространство еще никем не заполненное.
имажинист – тип творческой личности с процессуальным уклоном рукоприкладства (рукомазания, дланекасания) в том случае, когда картина, испытывая острый приступ мазохизма, сама этого хочет либо просит.
кайфун – тип героя-естествоиспытателя, проводящего на себе сложные эксперименты по заполнению души зияющей пустотой. Он же – никогда не слезающий с печи герой илья-муромец, он же – живой представитель героического отряда обломовцев, апологетов и ярых защитников неприкосновенности свободы безволья.
кайфуцианство – неологизм, одна из философских ветвей древне-шаманской концепции отношения личности к миру, ее окружающему. Не путать с китайским прагматизмом конфуцианства.
клеветон – неологизм. Новый литературно-публицистический жанр, в котором легко и безнаказанно клевещется любому клеветонисту, скрывающемуся под личиной псевдонима. Псевдоним же сей оклеветать может кого угодно, в том числе – по желанию – и самого себя.
кэгэбэшник – тип личности с великолепной реакцией цепной собаки и врожденными сторожевыми наклонностями. Сей тип применяется по охране и уничтожению личностей с мыслительными отклонениями от пилатовских сводов закона.
лом – весьма популярное, исконно русское слово, применяемое в хозяйственно-политическо-строительном лексиконе. Лом – существительное, единственного числа, является корнем слова «ломать». И, как говорится – «ломать – не строить». В качестве аббревиатуры это, слово приобретает странную и удивительную множественность, и может быть дешифрована эта аббревиатура как – Легковесного Общества Мечтатели, либо – Любви Обильной Масса. Дабы не попасть под железный лом, эта обильная масса, страдающая от невыносимой жажды общения, что-то в себе строила, а часть этой массы – что-то «строила из себя». На это ушла масса времени и усилий. А со временем эту стройку, как и саму Любви Обильной Массу, так никто, никогда, и нигде – не обнаружил. А был ли мальчик?
майн кайф – неологизм, книга или пик эйфорического (высшего) творческо-психологического состояния легко возбудимой личности, мысли и дела которой легко находят свое отражение в изготовление самиздатского фолианта в свою честь. Не путать с книгой «майн кампф».
непролог – неологизм, вероятная возможность присутствия его полного отсутствия в начале любого текста.
пилат – должность его вечна, имена его быстротечны.
повестория – неологизм и новый литературный жанр, построенный на летописании памяти души. В данном жанре легко и свободно совмещается чисто литературная основа, настоянная на истории городской летописи души в сочетании с синтезом повести о городской истории, и с историей повести о памяти города. В повестории живопись и графика, в переплетении с историей и словом, достигает своей более обостренной сути.
проходяга – тип непроходимой личности, обычно делец, хитрец и на душе чужой игрец.
радуга ярко-зеленая – необычное явление, знамение, уникальное воздушно-духовное образование в межоблачных слоях видимой атмосферы.
роза нешипованная – редкое бескорневое, восьмилепестковое живое, невероятно терпеливое и наполненное радостью существо, постоянно меняющее свою дислокацию в зависимости от расположения ярко-зеленой радуги. Служит спасительницей души по преодолению потока сознания. Чаще всего встречается в ареалах провинциальных городов.
романтино – тип итальянского мальчика с застывшим рисунком мечты на радужной оболочке глаз, мешающей видеть реальный мир. Смесь буратино с романтиком.
синекрылка – сновидческая врачующая птица, проводница душ по таинственным мирозданиям.
стадо белое – из обширной пионерской терминологии, означает вторичную переработку уничтоженной памяти в периоды «разброса камней».
хламоториум – неологизм, многофункциональное помещение, где работают, спят и загромождают его тем, что может кому-то еще пригодиться. При желании легко переоборудуется в никому не нужный музей «никому не нужных предметов».
шизолог – тип психопатической личности с еще неповрежденными участками головного мозга, ответственными за творческо-мыслительную работу
энкэвэдэшник – смотри кэгэбэшник.
эпи-хэпи – эпи – сокращенная форма слова «эпилог», что обозначает финальную фазу повествования чего-либо; хэпи – сокращенная форма неологизма «хэпилог», употребляющегося в финальной фазе повествования со счастливым концом.









ПЕРСОНАЖИ
Для обширного круга читателей эти настоящие личности города, скорее всего, неизвестны, и всё же:

Переписчик – Сойфер Саша, внештатный сотрудник газеты «Коммунист», писатель рассказов о военном детстве.
Бальзак – Казак Михаил, вечный безработный, учился на филфаке БГПИ, ушел из института со второго курса.
Поэт – Берман Григорий, поэт, филолог, выпускник БГПИ.
Мостик – Мостовой Вячеслав, поэт, студент филфака БГПИ, ушел из пединститута со второго курса.
Теленештер – Вайнбойм Мендель, филолог, выпускник БГПИ.
Анахорет – Дорфман Исаак, филолог, выпускник БГПИ.
Скиталец – Кошель Пётр, поэт, студент филфака БГПИ, после второго курса стал студентом Литинститут им. Горького.
Следопыт – Боршевич Виктор, студент ф-та квантовой физики Белорусского политехнического университета, сын ректора БГПИ.
Пионер – Гольденберг Веньямин, выдумщик и фантазер, закончил два курса филфака БГПИ.
Дапинчи – Пинчевский Леонид, художник, член СХ СССР.
Скрипка – Дмитриев Геннадий, художник, член СХ СССР.
Дерен – Гитман Лев, художник, выпускник ЛГИТМИК.
Имажинист – Некулча Пётр, лаборант санэпидстанции, наивист-примитивист.
Дирижер – Ливерант Давид Моисеевич, музыкант, дирижер и руководитель дипломированного большого детского хора «Дворца Пионеров».
Леонидас – Чубаров Леонид, участник детского хора «Дворца Пионеров».
Темпер – Теппер Григорий, музыкант, композитор музыкальных курантов городского почтамта.
Шарфин – Марфин Владимир, советский поэт и писатель, зам. директора городского Дворца Культуры.
Лепетухин – Петухов Борис Петрович, тренер по боксу, поэт-любитель.
Маршак – Коршак Григорий, зав.торгбазы города, самозабвенный поэт-любитель.
Простоноша – Верожинский Гриша, музыкант, не советский поэт, фантазёр.
Синневич – Симхович Инна, поэт, студентка ф-та библиотековедения ЛГПУ.
Непроза – Бланк Розалия, поэт, студентка заочница филфака ЛГПУ.
Режиссер – Абрамов Модест, театральный режиссер студии «Современник».
Бунтарь – Пую Ион, художник-постановщик городского драмтеатра.
Лихарик – Лихман Саша, художник-декоратор городского драмтеатра.
Комарик – Комаров Борис, художник-декоратор городского драмтеатра.
Гомер – Ружина Вадим Антонович, доцент кафедры зарубежной литературы БГПИ.
Аркадьева – Тлехуч Фаина Аркадьевна, заведующая библиотеки БГПИ.
Воровский – Воробченко Валерий, преподаватель советской литературы БГПИ.
Валентинус – Житару Валентин, преподаватель французского языка БГПИ, редактор институтской газеты Педагог.
Арлисса – Пох Лариса Иосифовна, преподаватель русской литературы БГПИ.
Комизарыч – Амельченков Александр Захарович, орденоносец, отставной офицер советской армии, парторг БГПИ.
Семиглазов – преподаватель астрономии кафедры физики БГПИ.
Кайфун – Вайншток Наум, мечтатель, фантазёр, фотокор районных газет.
Романтино – Медвецкий Василий, романтик, фехтовальщик и мечтатель, помощник проректора по общественным делам БГПИ.
Мильцанер – Храмов Сергей, советский поэт, сотрудник газеты «Коммунист».
Главвред Грибовик – Дубовиков Симон, журналист, сотрудник газеты «Коммунист», писатель.
Инструктор – Сиволобов, писатель, журналист газеты «Коммунист».
Проходяга – Чаправа Валерий, мотогонщик, технический работник БГПИ.
Бобыль – Драган Анатолий, врач психиатр республиканской Курковской психбольницы.
Флейтист – Сандлер Борис, музыкант, известный еврейский писатель
Великий Скульптор – Дубиновский Лазарь, скульптор, член СХ СССР, академик Академии художеств СССР.
Маэстро – Греку Михаил, заслуженный художник Республики, член СХ СССР.
Санчо – Саинчук Глеб, заслуженный художник Республики, член СХ СССР.
Трафарюк – Антонюк Иван, оформитель лозунгов и транспарантов худфонда, гэбист-искусствовед по совместительству.
Кривошапка – собирательный образ антисемита сотрудника газеты «Коммунист».
Гаражанин – авиаинженер, ставший летчиком АН-12, потерпевшего крушение на окраине города.
Летун – собирательный образ летчика местного аэропорта.
Автор и Мастер – одно лицо в двух ипостасях, как два полушария мозга.
Розенкранц и Розентуллер – довоенные местные журналисты.
Справка старик-провидец – собирательный образ нескольких местных мудрецов.
Странник – собирательный образ пилигрима ходока по святым местам.
Блаженный Алекса - легендарная городская личность, психически больной.
Фонотекстограф – своеобразная машина времени.
Оноглаз – прототип вселенской мыслящей энергии.