Грань света. Гл. 30. Ксения

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ПУТЬ

Главы 30–36

Дорога узнаёт того, кто не боится на неё ступить.


Я продолжал работать в турфирме и учиться в аспирантуре, не оставляя практику. Медитировал перед статуей Бастет, читал книги по египтологии, наблюдал за собой.
Египет дал мне мощный внутренний толчок. Это было прикосновение к чему-то настоящему. Но постепенно становилось ясно: одного импульса недостаточно — не хватало опоры, традиции, линии, в которую можно войти осознанно.

Мы встречались с Денисом и Владиславом, спорили о книгах и практиках. Эти разговоры поддерживали внутренний огонь, но каждый шёл своей дорогой, и общего направления так и не возникало.

В 2000 году умерла моя бабушка. Это была тяжёлая утрата: мы прожили с ней всё моё детство, и для меня она была второй мамой. Я сильно переживал её смерть и не мог найти себе места.

Я часто ходил на Смоленское кладбище на Васильевском острове — оно находилось недалеко от дома. Медленно бродил среди старых могил, размышляя о вечности и о том, куда уходит человек после смерти. Боль не отпускала. Мне нужно было понять — где она теперь.

Кладбище находилось почти на полпути между моим домом и общежитием, где когда-то жил Эдик. Я часто вспоминал, как мы, проходя мимо, иногда заходили внутрь — просто побродить. Его почему-то всегда влекли такие места. Тогда я не придавал этому значения. Теперь вспоминал иначе.

Через несколько дней после смерти бабушки я зашёл в часовню поставить свечку за упокой. Внутри шла служба. Я встал в центре помещения и начал молиться.
Хотя моя жизнь была полна загадочных встреч, я никогда не отворачивался от православия и Христа. О святой Ксении я знал немного — лишь то, что она покровительница Петербурга и вела праведную жизнь. Бабушка в последние годы тяжело болела, часто плакала, корила судьбу. Мне было особенно важно верить, что её душа нашла свет.

Я стал молиться Ксении. И в тот момент, когда мысленно задал свой главный вопрос, через окно справа пробился луч света и лёг прямо на меня. Почти сразу пришло глубокое умиротворение, и внутри отчётливо прозвучало: «С твоей бабушкой всё хорошо. Она с Богом».

Меня охватило радостное, едва не ликующее волнение. По телу разлилась тёплая волна, и я вышел на улицу.
С удивлением я заметил, что вокруг никого не было. Обычно у часовни всегда много людей, но в тот момент пространство словно опустело. Я обошёл часовню три раза и направился к выходу с кладбища.

Не успел я сделать несколько шагов, как меня окликнули. Я обернулся и увидел женщину лет шестидесяти, одетую бедно, но опрятно. Подойдя, я дал ей денег. Она взяла их и как-то по-особенному меня перекрестила. В её присутствии по телу разлилось то же тепло, которое я когда-то испытал рядом с монахиней в Вышнем Волочке.

Я уже собирался уйти, когда услышал её голос:
— Не переживай, с твоей бабушкой всё хорошо. Она с Богом.
— Приходи сюда, когда тебе будет плохо — всегда найдёшь бабушку здесь.

Я не знал, что ответить, и, поблагодарив её, медленно пошёл было домой, но вдруг меня охватило желание дать ей ещё немного денег. Я обернулся и… вдруг увидел, что её уже не было. Пространство снова начало наполняться людьми.

Придя домой, я рассказал всё маме. Она сразу сказала, что это, возможно, была Ксения. Было ли это действительно она — останется вопросом. Но с того дня я больше не сомневался, что с моей бабушкой всё хорошо.

Ксения Петербургская заняла прочное место в моём сердце. С того дня она стала самой почитаемой святой в нашей семье. Мы всегда так и говорили: «Пойдём к Ксении».

Потом я ещё не раз возвращался в часовню. Стоял на том же месте, молился так же, ждал того же света. Но ничего не происходило. Было тихо — по-человечески тихо. Я понял, что переживание нельзя вызвать повторно усилием. Оно приходит — и уходит. На одном озарении жить нельзя.

После того случая я продолжал искать свой путь — посещал храмы и монастыри, прислушивался к себе, но направления по-прежнему не было.

Чтобы не распадаться внутри, я начал собирать себя снаружи. Стал серьёзно заниматься спортом. Часами пропадал на турниках, и довольно быстро тело откликнулось — стало сильнее, выносливее, подтянутее. Это давало ощущение устойчивости. Если внутренней опоры не было, я хотя бы создавал её физически.

Через несколько месяцев в нашей семье случилась ещё одна утрата — ушла Даша, наша мальтийская болонка, та самая, которая была свидетелем странного явления с красной сферой.

Мы тяжело переживали её смерть. Даша была не просто собакой. Когда отчим играл на аккордеоне, она пела ему в такт — не лаяла, а именно пела, точно попадая в ноты. На праздниках она становилась частью общей радости. Однажды её даже хотели купить для цирка, но мама отказалась: «Это член семьи».

В первый день, когда её тело увезли в ветеринарную клинику, каждый из нас разошёлся по своим комнатам. Квартира словно осела. Не было ни лая, ни лёгкого цокота коготков по полу — той привычной живой суеты.

И вдруг в дверь позвонила соседка.
В ту же секунду по кафелю коридора отчётливо простучали знакомые коготки — быстро, нетерпеливо, как всегда, когда кто-то приходил. Затем раздался её заливистый лай — точный, живой, безошибочно её.

Мы выскочили в коридор одновременно. Мы все были взрослыми и понимали, что такого не может быть, но в сердце всё равно вспыхнул тихий огонёк надежды на чудо.
Там, конечно, никого не было.
— Это Даша пришла с нами попрощаться, — сказала мама с лёгкой грустью и, помолчав, добавила: — Моя девочка.

Когда Даша была жива, я часто гулял с ней вдоль залива. Мог часами идти по набережной или сидеть на камнях, глядя на воду. Она просто была рядом — молчаливый попутчик моих размышлений. Иногда садилась у моих ног и смотрела на воду вместе со мной. В этом совместном молчании было тихое понимание.

После её смерти исчезло не только существо, встречавшее нас лаем. Исчез и этот спутник моих прогулок. Набережная вдоль залива стала пустой.

Мой отчим тоже начал играть иначе. Всё реже сидел на диване и всё чаще стоял у окна с аккордеоном в руках, долго глядя куда-то вдаль.
Однажды я спросил:
— Что вы там видите?
Он ответил:
— Мы похоронили Дашу на том берегу. Я играю — а она меня слышит.
В этих словах не было ни объяснений, ни рассуждений — только любовь. Слёзы выступили сами.

После смерти бабушки я был ранен, но держался. После Даши — сломался.
Это был тяжёлый внутренний надлом. Желаний не осталось. Мог часами лежать на кровати, глядя в потолок, и день сменялся днём.

Спорт я не бросил — он хоть немного поддерживал, когда всё остальное распадалось.
Мама начала беспокоиться. Я отвечал, что всё нормально, но внутри была пустота.
В одну из таких ночей мне приснился сон.
Я лежал на кровати. Было темно. Но я видел.

Стул стоял посередине комнаты. И на нём кто-то сидел.
Только силуэт. И глаза — я не видел их, но чувствовал на себе.
Я не двигался. Лежал и смотрел.

И вдруг понял, что узнаю его. Присутствие было знакомым до холода в груди. Я знал его так давно, что имя должно было вспыхнуть само.
Я открыл рот, чтобы назвать —
И проснулся.
Сердце колотилось. Я лежал на кровати. В комнате было темно.

Я посмотрел в угол. Стул стоял на месте. В углу. Пустой.
Я закрыл глаза.
Перед сном мелькнуло: во сне он стоял посередине.

Я начал просыпаться в четыре утра — без причины. Сердце билось ровно, но внутри было ощущение тревоги, как перед экзаменом. Днём я не мог удерживать внимание на тексте дольше нескольких минут. Страницы приходилось перечитывать. Разговоры раздражали. Любой вопрос требовал усилия.

И именно в этой тишине одному было тяжело. Египет дал импульс, Ксения дала утешение, но пути по-прежнему не было. Случайные переживания не складывались в линию. Нужна была традиция — не как идея, а как живая преемственность, в которую можно встать и не сорваться.

Это ещё не было решением. Но уже стало необходимостью.
Я ясно понял одно: дальше так продолжаться не может. Нельзя жить от вспышки к вспышке, от утраты к утрате, каждый раз собирая себя заново. Требовался порядок — не внешний, а внутренний. Такой, который держится не на настроении и не на силе воли.

Мне была нужна система, способная выдержать моё состояние. Не утешение и не знак, а практика, которую можно повторять каждый день, даже когда ничего не происходит.
Я ещё не знал, какой она будет.

Но впервые искал не переживание, а способ не рассыпаться.

*Спасибо, что дочитали до конца. Буду признателен за ваши впечатления, замечания или пожелания. Если вы тоже пишете, с интересом познакомлюсь с вашими работами и поделюсь своими впечатлениями.*