Ах, эта странная лёгкость свободы

1

Летним солнечным днём, что не часто выдаётся в Ленинграде, курчавоволосый тридцати шести летний бывший инженер металлург Фома Векшин с облегчённым военным рюкзачком за плечами, после посещения дочки и друзей, решил прогуляться до Московского вокзала по Невскому проспекту. Шел он в приподнятом настроении и был свободен – от нелюбимой работы, от разведенной жены и ленинградского жилья,  чётко осознавая, что всё хорошее у него еще впереди. В душе звучал любимый Бернес с жизнеутверждающей песней «Я люблю тебя жизнь», что не раз спасала его бригадира литейщиков от изнурительной работы. Его убеждённость в лучшее, как рядового советского человека, вполне соответствовала успехам невероятно масштабным стройкам века, мировым достижениям в науке, победам в космосе, и новым театральным веяниям. Фома очень любил дочку, верных друзей, жареную картошку, квашеную капусту, водку и особенно рыбу, любую. Ненавидел предательство, ущемление человеческого достоинства, идеологию советской власти, кислые вина, скрытое мясо, коммунистов, и майонез во всех салатах. Обожал посиделки с друзьями с коньячком и закусончиком на природе и даже на городских лавочках под сенью дерев. Скрепя сердце, по крайней необходимости, посещал чиновничьи конторы, официальные приемы и всяческие масштабные торжества.
На вокзале он купил билет до Москвы, и дождался посадки на дневной поезд «Юность», и, заняв место у окна, погрузился в размышления и воспоминания о недавних встречах. Боковым зрением он заметил, что рядом с ним села ничем особо не примечательная сероглазая светловолосая женщина на вид бальзаковского возраста, невысокого роста, в сером одеянии, с увесистой сумкой на тележке, которую она тут же устроила на полу между ними. Она сняла с себя серую курточку, оставшись в светло-розовом блузоне, поправила свои прямые волосы, достающие до плеч, и Фома почувствовал, легкий запах духов «быть может». Он, убрав немного в сторону ноги, и продолжая смотреть на платформу, заметил среди снующих пассажиров парочку, идущую в обнимку, и с грустью вспомнил, что такие духи когда-то дарил любимой женщине из Перми, по уши в него влюблённой. Но она его внезапно покинула  из-за его переписки с замужней одноклассницей, а любовь к ней так и застряла в сердце.
- Моя сумка вам не помешает? – вежливо спросила женщина.
- Да нет – встрепенувшись от горьких воспоминаний, ответил Фома, и снова повернулся к окну.
Пассажиры заполнили места, и поезд тронулся. Фоме надоело смотреть в окно, достал из рюкзака книжку и погрузился в чтение. Женщина, частенько поглядывая на читающего симпатичного Фому, не удержавшись, с любопытством спросила:
- Извините, а что вы так увлечённо читаете?
- Если вам так интересно, то про одного режиссёра и его методы работы с артистами – нехотя ответил он.
- А вы что, артист? – удивилась женщина.
- Ну, в какой-то мере.
- Как интересно! Знаете, а я так безумно люблю театр, и часто хожу на спектакли. А в каком театре вы служите, если не секрет?
- Пока ни в каком конкретно. Вот еду по приглашению главного режиссёра пробоваться в студию одного современного московского тетра.
Вопрос за вопросом, слово за слово, и женщина предложила:
- Скажите, вы не против познакомиться? С вами так интересно и приятно общаться.
И Фома узнал, что рядом с ним сидит биолог Сталина Броневая, почти кандидат наук, сотрудник старинного московского университета.
- О, так вы из учёного мира! – удивился Фома – И чем вы занимаетесь в науке?
- Сейчас я пишу диссертацию, и потому пока свободна от работы и научных экспедиций. А вы живёте в Москве или Ленинграде?
- Да как вам сказать. Жил и работал инженером в Ленинграде, и одновременно там закончил актёрскую студию. И вот после студии решил свою жизнь полностью посвятить Мельпомене. А пока живу в Москве у друзей с надеждой устроиться в театр.
- Как я понимаю, вы пока бездомный – посочувствовала женщина – А давайте перейдём на «ты». Так намного проще и приятнее общаться. Признаюсь, что очень рада нашему приятному знакомству. А еду я после посещения родителей пенсионеров в Москву, где живу и работаю. Сталиной меня назвал мой отец капитан дальнего плаванья из любви к нашему вождю.
Затем она открыла сумку, достала несколько пирожков, два стаканчика и термос с кофе.
- Фома, предлагаю немного поесть, потому как дорога дальняя.
Под мерный стук колёс они съели пирожки, и продолжили знакомство. Фома рассказал о своей семье, о послевузовской работе на одном допотопном металлургическом производстве времён Петра Первого. Долго объяснял свою нелюбовь к своей инженерной профессии. Рассказал о давно ушедших родителях и о своей любимой дочке, которую часто навещает. Сталина поведала о себе, про свои научные исследования, про коллег, и, конечно же, о своём женском одиночестве. За  беседой они вдруг заметили, что поезд уже несётся по Москве.
- Фома, я настоятельно приглашаю тебя в гости. Заодно поможешь с этой тяжелой тележкой. Тебя ведь никто особо не ждёт. Верно? Почаёвничаем, поговорим. Уверена, что у нас еще есть много чего рассказать о себе.
Фома, не ожидая такого предложения, засмущался:
- Да как-то неудобно, да я не знаю, да меня ждут.
- Всё очень даже удобно. Тем более что ты пока бездомный. У меня уютная однушка с шикарным панорамным видом на просторы и закаты во всё небо, с большой кухней, где стоит гостевой раскладной диван. Всё даже очень комфортно. Не ты первый у меня останавливался на ночлег. Так что нечего смущаться. Ну, что скажешь?
- Ладно, помогу, но мне надо как-то сообщить друзьям, что не буду у них сегодня.
- У меня дома есть телефон, и сможешь им позвонить.

2

От вокзала они добрались до одного из районов столицы, где проживала Сталина. В большой кухне с абажуром они сели пить чай, и общение продолжилось. Сталина еще раз тонко намекнула о своём неодолимом одиночестве, на что Фома не среагировал, и рассказал о своём военном детстве в прифронтовой полосе.
- О, так ты ребёнок войны! И ты сможешь получить квартиру как узник нацизма. Ты это знаешь?
По глазам Сталины было видно, что Фома ей очень понравился. А Фома несколько удивился практичности Сталины, разглядывая её вроде бы ничем не примечательную фигуру с не особо выделяющейся грудью под блузоном. На ее тускловато-бледном слегка вытянутом лице выделялся несколько удлиненный нос. И вместе с тем, в жестах, голосе, неспешных движениях тела было нечто притягательное и зовущее, невольно заставляя чаще смотреть. 
- Извини, я сейчас переоденусь, а то жарковато и не комфортно в дорожной одежде. Да и ты не стесняйся, и, сними, наконец, хотя бы пиджак.
Ушла в комнату и, улыбаясь, вернулась с бутылкой вина и бокалами, в легком, облегающем укороченном до колен полураспахнутом светло-розовом халатике.
- Надеюсь, что тебя не смутит мой наряд. Я просто так себя комфортнее чувствую.
- Нет, что ты! Прекрасно выглядишь, как волшебная фея детских сказок – неожиданно вырвался у Фомы комплимент.
Сталина, проходя к столу, медленно прошлась как бы невзначай почти впритирку с Фомой, обдавая его запахами «быть может». Он понял ее намек, но пока каких-то чувств к ней у него не возникало. Фома откупорил бутылку сухого белого вина. Разлил по бокалам. Сталина пила с удовольствием. Фома из вежливости лишь касался губами вина, но пить не смог из-за кислотности. Беседа затянулась за полночь. Сталина, слушая рассказы Фомы, все чаще как бы незаметно и осторожно дотрагивалась до его крупных ладоней с длинными пальцами. Эти прикосновения и аромат духов, в конце концов, он всё же ощутил, и ночь унесла их в свои покои.
Утром Фома, чтобы не разбудить Сталину, тихонечко встал, и засобирался по своим делам.
- Фома, ты куда так рано? – удивлённо спросила Сталина, входя на кухню в не застегнутом халатике, накинутом на еще сонное тело.
- Да надо бы, наконец, приехать к друзьям.
- Погоди. Я так понимаю, что ты пока свободен, и до вызова в театр на просмотр у тебя еще есть пару дней. Верно? А друзьям перезвони и скажи, что ещё задерживаешься. Причину придумай. Так что не спеши, да и надо бы позавтракать. Я мигом кофе поставлю. Что скажешь?
- Ну, хорошо, давай позавтракаем – всё ещё смущаясь, ответил Фома.
- А после сходим погулять в лесопарк с речкой. Он почти рядом, и там столько белок!
Сталина засуетилась по кухне, несколько раз, как бы невзначай, проходила впритирку с Фомой, обдавая его запахами вчерашних духов, а для уюта негромко включила радиоприёмник. Доносились знакомые песни, они пили кофе, ели бутерброды, курили, и непринужденно беседовали. Слушая Фому, Сталина, уже весьма им заинтересованная, долго готовилась, возможно, к своему очень важному вопросу, но ещё не знала, как и когда его задать. Но после слов Фомы, что он давно живет в одиночестве, тут же среагировала:
- Скажи честно, тебе у меня нравится?
- Да вроде бы уютно, и спасибо за доброе отношение, за что тебе очень благодарен, но чувствую себя несколько стеснённым – ответил смущённо Фома.
- Да сколько можно стесняться. Чай не мальчик. Да и ночь прошла волшебно – сказала, улыбнувшись, Сталина, нежно поглаживая его руку – И давай запросто живи у меня. Как видишь, место есть. От меня до центра столицы меньше часа езды. Станция рядом с домом. Достаточно удобно добираться до любой точки Москвы. Ну, как тебе вариант обитания?
Фома, потупив взгляд, долго молчал, допивая остатки кофе, но так и не ответил.
- Фома, прошу тебя, не молчи, скажи уж что-нибудь.
- Сталина, твоё предложение мне понятно. И вместе с этим предложением понимается как бы наша совместная жизнь в полной мере. Верно?
- Ну, а что тут такого. Ты мне очень нравишься. Мы как бы уже немного притёрлись, и многое уже знаем друг о друге. Оба свободны. Оба одиноки. Вот и сойдёмся.
Фома вздохнул, нервно закурил, не зная, как ответить на явное предложение сойтись. Из тихо работающего радио послышалась песня про два одиночества.
- Какая хорошая песня, и где-то она про нас с тобой – тихо сказала Сталина – А захочешь, то можем запросто соединить свои одиночества. Что скажешь?
Фома всё молчал, и, волнуясь, ответил:
- Я должен тебе признаться, что сердце моё занято женщиной, которую всё ещё люблю, даже несмотря на то, что давно расстались. И с этим пока справиться не могу. Понимаешь?
Сталина заметила волнения Фомы. Встала из-за стола, подошла к нему, молча обняла за плечи и коснулась губами шеи. Фома ощутил прикосновение надушенного женского тела, но виду не подал. Затем она села, закурила, и внимательно глядя на Фому, сказала:
- Ничего. Время лечит. И с таким занятым сердцем тоже можно жить.

3

Фому приняли артистом в студию известного современного московского театра. Но на театральную нищенскую зарплату было не прожить, и он устроился на подработку дворником, получив от ЖЭКа жильё в обустроенном полуподвале. В студии, спустя год, после долгих репетиций, был на выходе спектакль по пьесе «Утиная охота» молодого драматурга Вампилова, в котором Фома был занят. Готовились к премьере. Но к полной неожиданности Фомы спектакль закрыли по приказу сверху. Артисты недоумевали. Шли упорные слухи, что властям от культуры не понравилась роль главного героя, якобы искажающая образ советского инженера. Но самым тяжелым ударом для всех студийцев современного театра стала весть о закрытии студии. Труппа разбрелась. На фоне этой ситуации несколько артистов вместе с Фомой, сплотившись под тайной идеей создания своей независимой студии, с большими надеждами и воодушевлением, в коммунальной комнате одного из них, занялись написанием и репетицией пьесы собственного сочинения. Они мечтали и хотели быть свободными от идеологической цензуры, госконтроля, министерства культуры и навязывания репертуара. После долгих поисков по трудоустройству, Фома пошел служить в молодежный театр, организованный  под крылом комсомола. Он продолжал дворничать, и каждые выходные по настоятельной просьбе Сталины приезжал к ней поесть, отдохнуть, принять душ и отоспаться в цивилизованном, хоть и в захламленном, тесноватом пространстве. Фома эту тесноту терпел лишь потому, что после выходных его ждали две просторные полуподвальные комнаты, и свобода жить без её контроля и намёков на возможное совместное семейное счастье.
Подруги Сталины, зная о появлении у неё в жизни артиста театра, всё чаще задавали вопрос – почему они не распишутся.
- Пока в этом нет нужды. Всё идет по плану – загадочно отвечала она.
Независимые студийцы вместе с Фомой, закончив многомесячную работу над постановкой о древней духовной жизни, показывали друзьям спектакль в коммунальной комнате. Спектакль шел без всякой рекламы, денег за посещение естественно не брали, а зрители собирались по телефонным звонкам. Но после сообщения о нем в западногерманской «свободе», власти взяли их на прицел. Студийцы притихли и ждали преследований. 
А время неумолимо шло своей дорогой, собирая и подбрасывая порой невероятные события. Объявленная горбачевская перестройка с большими надежами на свободы и лучшую жизнь, благополучно скатилась к развалу огромной страны. Ленинград стал Питером, а социализм уступил капитализму. Невзирая на разрушительный хаос перемен в стране, Фома, с надеждой ожидавший осуществления обещанных политических свобод, продолжал регулярно ездить на свидание с дочкой. Сталина тоже навещала своих престарелых родителей, привозя с собой объёмные чемоданы, которые с вокзала приходилось таскать Фоме. Дома Сталина, открыв чемоданы, протягивала Фоме на вид достаточно новую разнообразную мужскую одежду, остро пахнущую обработкой каким-то химическим составом:
- Это тебе подарки. И носи на здоровье.
- Но мне это не нужно, и примерять не буду, да и запах от них неприятный. И сколько стоят эти шмотки?
- Почти даром из секонд-хенда.
- Не лучше ли купить новое в магазинах, чем рыться в мешках с иностранными обносками?
- А зачем зря тратиться, когда они почти ничего не стоят. И совсем это не обноски. И выглядят очень даже прилично – возражала Сталина – Я даже себе там покупаю.
Фома, понимая бесполезность возражений, молча складывал подарки в сумку, точно зная, что потом будет аккуратно складывать возле мусоросборников, или относить в реквизиторскую театра. Он никак не мог понять, что это в Сталине – экономность  или жадность.

4

На первый взгляд их обоих устраивало такое существование в разделённом пространстве. Особенно Фому, прожившего долгие годы в одиночестве, и не терпевшего какого-либо внешнего контроля. Кроме всего, он привык, что к нему в подвал часто наведывались друзья, а некоторые могли даже запросто пожить или переночевать. Да и Сталину тоже пока все относительно устраивало, разве что ревность и подозрительность порой не давали покоя. Мало ли какая-нибудь девка может у него завестись – думала она долгими вечерами, лёжа перед телевизором. А безусловной преданностью к Сталине Фома конечно не страдал, и не отвергал возможность почувствовать тепло женщины в него влюблённой. Если к Сталине в гости Фома приходил с дамой для знакомства, то затем она тихо и настойчиво просила его провести даму до станции и непременно вернуться. Ей явно не хватало контроля, и желания быть всегда рядом, хотя Фома был исполнительным, и всегда отзывался на любую помощь. И всё же Сталина чувствовала, что ей еще чего-то не хватает от Фомы, но чего именно пока понять не могла. Временами допытывалась, подал ли он документы на получение квартиры как ребенок войны, и замечала, как Фома замолкал, не любивший раскрывать свои внутренние личные проблемы. Такое общение он называл – «по касательной», что его вполне устраивало. Внутренняя защита его личной свободы автоматически срабатывала.
Ему всё чаще приходилось посещать повзрослевшую дочь, потому что ей с матерью все сложнее было уживаться, а отношения доходили до крупных ссор, что очень его беспокоило. Из-за этих вынужденных поездок он потерял работу дворником, лишился полуподвала, денег на съём жилья не было, и пришлось ему перебраться к Сталине. А жизнь совместная оказалась совсем непростой.
Работа в университете в условиях административной чехарды новых веяний Сталине уже не приносила прежнего удовлетворения. Она надолго отложила диссертацию, увлеклась телевизионными политическими шоу, и лежа на диване, могла смотреть подряд все передачи главного канала. Порой так и засыпала, не выключив телевизор. Фоме оставалась кухня, где он читал, а устав от чтения, либо маялся в частых перекурах или уходил на встречи с друзьями.
- Ну, сколько можно смотреть все эти передачи. Там столько жуткой рекламы, вранья  и пустословий – в сердцах говорил он.
- Фомушка, сейчас показывают очень интересное токшоу. Вот, смотри, как наш Зюганов замечательно и справедливо громит Явлинского по всем социальным проблемам.
- Тебе справедливости хочется? И дались тебе эти справедливые коммуняки. Достаточно я по жизни от них натерпелся. Сейчас по другой программе начался футбольный матч Спартак – Динамо. Переключи, пожалуйста.
- Нет, ты послушай! Тут говорят, что если бы не предатель Горбачёв, то мы бы построили коммунизм. Представляешь?
- Скажи еще, что если бы не Ленин с германскими деньгами, то у нас не было бы гражданской войны, миллионов убитых, уничтожения веры, изгнания творческой интеллигенции, ученых и изобретателей.
Эти бесконечные политизированные токшоу вызывали у них жаркие споры, доходящие до хрипоты, раздражения и отрицания позиций друг друга. И как иногда признавался Фома, что они оба находятся в разных окопах под прицелом с пулемётами, направленными друг на друга. Но больше всего его раздражала теснота квартирного пространства, где все углы и стены были забиты переполненными шкафами, шкафчиками, сервантами, какими-то чемоданами, вьючными экспедиционными ящиками и сумками, невесть чем заполненными огромными коробками, стоящими в несколько ярусов до потолка, что пробираться по квартире было сложно.
- Порядок бы навести. Убрать бы многое надо, а ненужное выбросить на свалку. Квартира так забита и захламлена, что уже моль стаями летает – сетовал Фома. Но Сталина категорически отказывалась что либо у себя менять, и уверяла, что летает моль не вещевая, а фруктовая, не вредная, и вообще всё это ей нужно, и жить ей лично не мешает.

5

Со временем загруженное несвободное пространство квартиры Сталины все больше раздражало Фому, и при возможности после вечерних репетиций часто оставался на ночь в мастерской своего друга художника, где висели картины, пахло красками и носились неосязаемые творческие идеи. Сталина с этим как-то смирялась, и всё бы ничего, но неожиданно Фоме позвонила дочка и сквозь слёзы сказала, что страшно жить одной, потому что не стало мамы. Фома немедленно поехал к ней, и там было решено продать её квартиру, перебраться к Фоме, и на вырученные деньги попытаться купить жильё в Москве или ближнем Подмосковье.
- Перебраться дочке необходимо, но где с ней жить – мучительно  думал про себя Фома.
На этот щекотливый вопрос Сталина ответила, что эта проблема для неё не проста, но дочка сможет пока пожить вместе с ними. В процессе недолгой совместной жизни втроём, выяснилось, что две женщины на кухне категорически несовместимы. Начались частые разлады, слёзы, разборки, доходящие до взаимных обид. Причём, каждая стояла на своём, ни в чём не уступая. Фома, почуяв возможность взрывных скандалов, снял квартиру, и съехал с дочкой от Сталины. Наконец была продана дочкина квартира, а на вырученные деньги хватило только на совершенно убитую двушку с сырым подвалом в ближнем Подмосковье, которой требовался дорогой капитальный ремонт. Но денег на это не было.
- Папа, главное, что мы вместе – успокаивала дочка Фому – Вот насобираем денег, сделаем ремонт, и ни от кого не завися, будем жить в собственной квартире. Пойду работать, а пока поживём на съёмной.
Очередной новый год Фома традиционно встречал у Сталины в кругу её сотрудников по университету, а дочка – в квартире её нового друга. Рано утром этот друг неожиданно позвонил и растерянным голосом сообщил, что дочка Фомы лихо танцевала, нечаянно упала, ударившись головой об косяк, и она в больнице по такому-то адресу. Фома поехал не мешкая. Но врачам спасти её не удалось. И подмосковная квартира дочки досталась Фоме по наследству. Но жить в ней он так и не смог.
- Ну, зачем мне сейчас эта квартира, когда нет дочки! – с болью не раз восклицал Фома.
И всё же произошло то хорошее, на что надеялся, и еще тлело в душе Фомы. Не прошло и полгода, как ему неожиданно пришло сообщение о выделении государственной квартиры как малолетнему узнику нацизма. Фома тут же приехал к Сталине, чтобы поделиться новостью, обсудить и посоветоваться. Она обрадовалась, но, тем не менее, сказала, что Фома не сможет по закону получить государственную квартиру, владея недвижимостью.
- И как мне быть? – обескураженно спросил Фома.
- Фомушка, дорогой. Если ты всё же хочешь получить государственную квартиру, то тебе придётся как-то отказаться от твоей подмосковной, чтобы в твоих документах она не фигурировала.
Оба помолчали, покурили, и тут Сталина предложила:
- Фомушка, если ты мне доверяешь, то перепиши эту подмосковную квартиру временно на меня. И тогда ты уже не будешь считаться владельцем недвижимости. А потом эту квартиру перепишу на тебя. Как тебе идея?
- Да, конечно, это выход! – обрадовался Фома.
Сказано – сделано.
Они расписались, через некоторое время Фома получил новую государственную квартиру в самой Москве, а Сталина, негаданно-нежданно, став владелицей подмосковной квартиры Фомы, начала сдавать местным жильцам.

6

Жизнь Фомы после потери дочки налаживалась с трудом. Не всё его устраивало в комсомольском театре с приходом режиссера новатора, когда за смелые высказывания по непринятию его воплощенных идей тихо уходили артисты. Да и Фома с трудом принимал эту непонятную раскрепощенную режиссёрскую необходимость переиначивать классику, да так, что от знаменитых пьес оставались одни названия. Кроме того режиссер часто напоминал на общих собраниях труппы, что все артисты ему вовсе не интересны, а главное для него воплощение его замыслов. Фома, чем-то похожий на Жана Марэ и влюбленный в его смысловые долгие паузы в фильмах «Набережная туманов» и «Орфей», пересиливая себя, как и все остальные артисты, исполнял в таких спектаклях некую хаотично ходящую фигуру. В работе с этим новатором Фома вынес для себя самое главное – артист является совершенно не свободным в своих высказываниях по выбору пьес или каких-либо мыслей вслух в репетиционном периоде. И в принципе это театральное рабство, с которым в основном соглашается большинство артистов. Фому это очень коробило, и уже подумывал о своём уходе.
Независимая студия, спектакль которой посмотрела почти вся интеллектуальная Москва, и шел с большим успехом, к его большому сожалению, распалась из-за возникших творческих разногласий. Как он говорил – умер мой домашний театр. Изредка Фоме удавалось сниматься в кино, что как-то компенсировало его не складывающуюся театральную судьбу. А после одного нашумевшего знакового фильма его даже узнавали на улице.
Его бытие, несмотря ни на что, стало более стабильным, но бывало, угнетало, когда в его квартире подолгу проживали люди по рекомендациям друзей, которым он не мог отказать. Не отказывал он лишь потому, что, будучи долгое время бездомным, прекрасно знал, как это быть без крыши над головой. Частенько назаванивал ему друг юности, живущий на Урале после воинской службы, приглашавший на Каму порыбачить. Но Фома, вспоминая свою тамошнюю любимую, отказывался, словно боясь встретиться с ней.
Однажды к нему из Минска приехал давнишний приятель, с  которым он, сразу после театральной студии, поработал один сезон в одном провинциальном театре в качестве актера детского спектакля. Приятель, ставший режиссером и сценаристом, очень удивился и порадовался новой квартире:
- Наконец-то ты, после тридцатилетних скитаний по подвалам да чердакам, живешь в собственной квартире. И как это тебе её выдали?
- Да ты просто не знал, что был я с мамой во время войны на смоленщине в немецкой оккупации. И по государственному постановлению мне было положено жильё.
- Вот как! Скажи, мне как режиссеру и сценаристу, что ты помнишь из того времени?
- Да много чего – ответил с грустью Фома – Вот, например, помню эпизод первого дня войны. Мне шестой год пошёл. Рано утром выскакиваю из дому. Теплынь! Смотрю, как мама копошится на огороде. Бегу к ней в одной рубашонке. Встал рядом с мамой и радостно улыбаюсь встающему солнцу. И, вдруг вижу, как низко над землей летит к нам что-то страшно гудящее с крыльями огромной черной птицы и с жутким стрёкотом. Стало страшно. Мама мгновенно повалила меня на грядку. И я лёжа увидел, что рядом со мной что-то в землю вонзалось со свистом. Когда это улетело, я, перепуганный, встал и спросил:
- Мама! Что это?
Мама, подымаясь с земли, крестясь, со слезами ответила: 
- Это война, сынок.
 - Какое невероятно точное название для кинофильма «Это война, сынок!», и какой мощный кадр для его начала! – воскликнул приятель, давно собиравшийся снять фильм о детях войны – Дорогой мой Фома, очень прошу тебя написать свои воспоминания мне для сценария.
- Извини, но, зная, во что сегодня превратилось кино,  думаю, что это уже никому не интересно – философски закрыл тему Фома.
Много ли человеку надо, особенно тому, у кого сгорел в войне дом детства – было с юности внутренне кредо Фомы. Но, не смотря на кредо, новая квартира постепенно стала заполняться шкафами, разнообразной утварью и всякими принадлежностями, зеркалами, книжными полками, вещами, множеством коробок с книгами, которые он долго хранил на даче приятеля. Порой его утомляло это плотное вещественное заполнение пространства, невольно сравнивая с завалами Сталины. Очень многое, из появившегося в квартире обустройства, оказалось не нужным и совсем не использовалось. И тогда Фоме пришла почти библейская мудрость – было время собирать «камни», а наступило время их раздавать. И легко дарил приятелям и друзьям, то, что им нравилось, размышляя, что как хорошо быть не привязанным и свободным от всего. Временами он задумывался о смысле жизни. Вроде бы для проживания особо ничего не надо кроме пары сумок с вещами и документами, а если нет своего дома, то подвал или чердак для ночёвки всегда найдется. Но вот на исполнение своей мудрости он так и не решился.

7

Сталина как бы понимала занятость Фомы с театром и обустройством квартиры, и даже то, что подолгу у него проживали его друзья, но сетовала, что стал редко бывать у неё. А если он и приезжал к ней на ночь, то уже не было прежних взаимных нежных отношений, да и страсти интимные давненько схлынули.
Как-то вечерком они сидели пили чай, делились своими новостями. Фома рассказывал о новых картинах его друга художника, о проблемах в его театре. Предложил ей вместе сходить в Третьяковку на любимого Айвазовского, но она отказалась из-за неважного самочувствия, тем самым скрывая свою нелюбовь к подобным мероприятиям. Зато с удовольствием и долго рассказывала о своих бесконечных разборках с домкомом, называя его пронырой и крохобором. Они за неспешной беседой засиделись допоздна, и пора было отойти ко сну, как вдруг Сталина снова завела свою любимую пластинку:
- Фомушка, пойми моё непростое положение в обществе, когда обо мне Бог знает что думают, зная, что ты живешь у меня. И давай, наконец, поженимся. И сколько можно с этим тянуть?  Весь дом давно в курсе о нас с тобой и недоумевает - уже сколько лет вместе, а всё еще не расписаны.
- Ну, ещё чего. Мне лично это не нужно. Нам с тобой и без росписи неплохо живётся. Я, считай, всегда рядом. И ты же прекрасно знаешь мою независимость во всём. И не пойму, зачем тебе это надо.
- Фомушка, душа моя – вкрадчиво продолжала Сталина – Ну пойми же, наконец, что штамп в паспорте мне очень нужен для статуса интеллигентной женщины. И буду в глазах соседей, друзей, администрации университета замужней, а не какой-нибудь одноночкой.
- Ну, ладно, раз тебе сильно надо, так и быть, пойдем за штампами – тяжело вздохнув, сдался Фома.
Через положенное время по закону, и по неоднократному настоянию Сталины, Фома приватизировал свою государственную квартиру. В это же время уходят из жизни родители Сталины, и она становится наследницей питерского жилья. И жизнь её наполнилась проблемами с этой недвижимостью, которую стала сдавать в наём. Фома предлагал продать и не мотаться постоянно в Питер, бесконечно сутяжничая с неисполнительными квартиросъемщиками. Сталина стояла на своем, остаётся в Питере, и, втянув Фому, занялась косметическим ремонтом. Через полгода квартиру залило с верхнего этажа, и ей пришлось долго судиться с хозяевами верхнего этажа, добиваясь компенсации. Фома, понимая необходимость ремонтов, видел в этом закабаление от собственности, находящейся на большом расстоянии, и вновь настаивал на избавлении от питерской недвижимости, Но упрямству Сталины не было предела, и она вновь стала сдавать жильё квартирантам. Боль Фомы от потери дочки понемногу стихла, и стала квартира для него настоящей отдушиной. Он впервые в жизни получал удовольствие от осознания себя владельцем. К Фоме приходили приятели, радовались за его собственность, и за Сталину, ставшую его законной женой. Но в застольях с друзьями одним из тостов Фомы был не за Сталину, а за незабвенную любовь в сердце застрявшей. А друзья тут же задавали ему вопрос о странном браке со Сталиной. Вроде бы как расписаны, а живут порознь.
- Да, живём отдельно. Но любви у меня к ней не было, и нет. И сошлись с ней как два одиночества – отвечал Фома, не раскрывая истинных отношений – Всегда помогаем друг другу. И вообще она стала моей главной советчицей по всем социальным проблемам, в которых я ничего не понимаю. И, несмотря ни на что, она для меня – пожизненный крест.
- А почему вдруг она твой крест? – недоумевали друзья.
- А потому что её помощь для меня неоценима. И никогда её не брошу. И это пожизненно – резко отвечал Фома.
- И в чем была эта помощь?
- В том, что она в своё время помогла мне и моей дочке не быть бездомными.
- И только за это она стала твоим крестом? – удивлялись некоторые.
- А разве этого мало?

8

Фома радовался жизни, но она не всегда подбрасывала добрые события. И одно из них оказалось весьма судьбоносным. Случилось так, что позвонила Сталина и в слезах рассказала, что, поливая цветы на верху серванта, упала с табурета, и сломала шейку бедра. Врачи скорой пояснили, что, скорее всего, её ждёт сложная операция. Фома, ужаснувшись новости, примчался, тут же купил ей костыль, и внутренне запаниковал, понимая, что нужна будет постоянная помощь и необходимость быть рядом, чего ему очень не хотелось. Он с трудом себе представлял, как снова придется жить в ее загромождённой квартире, а ночи проводить на продавленном в кухне диване, под сифонящим холодом из прогнившей оконной рамы.
На семейном совете Сталина решила, что Фоме нужно купить двушку, чтобы быть рядом с ее домом, если будет нужна экстренная помощь. А в случае крайней необходимости, он заберет её к себе. Фома нехотя согласился, и чуть ли не ежедневно стал приносить ей лекарства и продукты. Одновременно занялся продажей бывшей дочкиной подмосковной квартиры, которой владела Сталина, и своей московской. Для того чтобы продать подмосковную квартиру, Фоме потребовался нотариальный документ от Сталины на согласие продажи. В конце концов, всё было продано-куплено, и Фома с переездом оказался рядом с домом Сталины, и продолжал носить ей продукты и помогать по хозяйству. Но через некоторое время, к своему удивлению обнаружил, что она вполне сносно ходит без костыля.
- Странно. Получатся, что не было никакого перелома бедра? – недоумевал он – Зачем же наврала? Может это такая женская прихоть? Или хитрость?
Но это подозрение он ей так и не выдал. Да и не особо этим озаботился. А вот другое подозрение застряло в душе надолго, когда он пришел к Сталине без обязательного звонка и увидел за накрытым столом да с коньячком неизвестного мужчину. Потрясению Фомы не было предела, он молча развернулся и ушёл. Позднее Сталина оправдывалась, что это был ее давнишний ленинградский друг, и приезжал по делам, а заодно повидаться.
- Странно, что о нём ничего не знал, и она меня о встрече с ним даже не предупредила – думал уязвлённый Фома – Обычно она всегда предупреждала о приходах своих друзей, коллег, приятелей. Но всегда ли предупреждала?
Фома чувствовал появившееся в Сталине изменившееся к нему отношение. Её все меньше интересовали его театральные дела, полностью отказалась посещать с ним культурные мероприятия, коих в Москве огромное количество. Перестала читать книги, которыми были забиты шкафы и полки. А некоторые стояли на полу высокими стопками, накрытые старым пыльным покрывалом. Но и он, несколько охладев к ней, так и не рассказал, как приютил у себя красивую молодую женщину из Дальнего Востока, выгнанную на улицу его знакомым московским режиссером. На вопрос одного близкого друга, что он скажет Сталине, если решит жениться на этой женщине – ответил, что пока об этом даже не задумывался. А память сердца о незабвенной любви отступила перед вспыхнувшей неукротимой страсти к дальневосточной женщине. Он был сражен от постоянного мелькания в квартире ее полных обольстительных форм, облегаемых футболкой и кружевными шортиками. Дошло даже до того, что он долго умолял её родить ему ребёнка, как бы взамен потери дочки. Но красотка просто сбежала.

9

Быстротечное время слетало незаметно, утопая в вечных водах небытия, когда даже счастливое мгновенье легко исчезало, не оставляя следа. А время, как говорят, не только лечит, но многое, и не самое лучшее, меняет в душах людей. С болью воспринял Фома разрыв из-за острых разногласий по крымскому вопросу с близким другом кинорежиссером, у которого некогда снимался в фильме в роли Чижевского. Всё сложнее проходили его общения с режиссером комсомольского театра, из-за которого вынуждены были уйти несколько добрых его приятелей. Ко всему прочему, он обратил внимание на то, что у Сталины пропала к нему показная нежность, стала  более сдержанной в общениях, как бы замкнутой, а временами даже сварливой. С исчезновением темы о замужестве, появилась новая и настырная. Она вдруг стала часто задавать вопрос, как в будущем Фома распорядится своей квартирой, и на кого он оставит завещание. Создавалось впечатление, что ее ничего более в жизни не интересовало кроме дел с недвижимостями и владения ими. Фома нервничал, не желая думать о такой необходимости, и всегда переводил эту малоприятную тему в другую плоскость. Он смотрел на неё и думал, что человек старея, вроде бы должен становиться спокойнее и мудрее, но это видимо было не про Сталину. Его настолько сильно раздражала ее настырность, что каждый раз уходил от неё в подавленном настроении. А потому даже не хотелось видеться с ней.
Но встречаться всё же приходилось, и на очередном «традиционном» семейном совете Сталина задала совершенно абсурдный вопрос – кому достанется его квартира после него. Фома был так впечатлён и ошарашен, что не найдя слов, ушёл не попрощавшись.
- Что ей всё так неймется кому достанется квартира, да еще после меня – лихорадочно рассуждал Фома. Да и какая разница кому. Мало что ли у неё недвижимости? Живи себе и радуйся.
Но этот вопрос всё же застрял в его голове, и он задумался о том, кому всё же останется его квартира после него.
- Я же самостоятельный владелец квартиры, вполне свободен сам ею распорядиться – продолжал размышлять Фома – И кому захочу - тому и достанется.
И чтобы освободить душу и мысли от навязчивого вопроса Сталины, в долгих раздумьях окончательно решил сделать дарение единственному в роду дальнему родственнику. И впервые в жизни советоваться со Сталиной не стал. 
Фома, не желая ссор, стал по возможности редко бывать у неё. Но она от своего вопроса о завещании не отступала, и при редких встречах с ним эти обсуждения то и дело заканчивались криками и обидами. Однажды его взбесила ситуация, когда он пришел к ней на второй день после ее дня рождения, забыв у нее свой мобильник.
- Ты что, желаешь моей смерти? И обладать моей квартирой? – с криком напала  Сталина с букетом роз на открывшего дверь Фому – Я пересчитала в твоём подаренном букете количество цветочков на трех ветках кустистой розы! Их оказалось ровно 34! – продолжала орать Сталина, и кинула букет под ноги Фоме.
Опешивший Фома от злобного крика и глупости Сталины, попытался ответить, но развернулся и ушел, не закрывая дверь.

10

Житиё Фомы вне общений со Сталиной текло в относительно спокойном режиме чтения множества, весьма сомнительных духовных книг, по которым пытался понять смысл обитания человека на земле и переселения души его во вселенную. Иногда мечтал снова посмотреть любимый фильм «Утраченные грёзы» с юности волновавшей его актрисой Сильваной Пампанини, и сожалел, что фильм исчез из проката. От навязчивых странных сновидений почему-то возбуждалась память о первой возникшей страсти к смазливой, не по годам оформившейся, однокласснице, с которой, впервые целуясь, стукнулись зубами. Часто всплывали грустные воспоминания о рано ушедшем родном младшем брате, с которым он вместе с мамой прожил военные годы, и о том, как скитались из села в село, спасаясь от фронтовых штурмовых боёв. А нежный взгляд дочки на большой фотографии, висевшей на самом видном месте, проникал прямо в душу.
Но кроме грустно-философско-созерцательных состояний, были еще и некоторые удовольствия. Например, любил смотреть по телеку футбольные матчи, вспоминая свои юношеские выступления в составе футбольной районной команды на первенство области. А телепередачи чемпионатов мира по биатлону были просто бальзамом души. Театр он без сожаления покинул, так и не дождавшись окончания режиссерских экспериментов с пьесами Чехова вперемежку с Платоновым и Достоевским, в которых он не видел себя классическим артистом. Зато, как бы в память о бывшей любимой независимой студии, и чтобы не терять профессиональные навыки, он у себя дома с двумя артистами начал репетировать одну из коротких пьес Хармса для забавы друзей на их днях рождения. Радовался встречам с близкими друзьями, что наполняли душу несокрушимыми смыслами бытия. Звонки Сталины чаще всего игнорировал, зная заранее, до чертиков надоевший, предмет разговора. И как бы сложно не складывалась его судьба, он оставался романтиком. Временами, выглядывая в окно, воображал себя свободным одиноким лёгким белым облаком в бесконечной синеве, летящим над огромным ромашковым полем.
В один из непогожих осенних дней к Фоме пришла в гости его подруга по совместной работе на давних съемках фильма о колхозной жизни. Фома был рад нежданной встрече, но как назло ему надо было идти на день рождения Сталины. Он давно не был у неё, и совсем не хотелось отмечать её день, но установившаяся традиция и внутренняя порядочность вынуждали хотя бы просто поздравить. И чтобы легче перенести свой вынужденный поход, попросил подругу пойти с ним вместе. По дороге подруга настояла что-нибудь купить к столу. И еще она от себя лично купила Сталине в подарок большой букет алых роз. За накрытым столом с яствами и ярким букетом посередине собрались несколько старых приятелей по этажу, прекрасно знавшие и дружившие с Фомой. Первым стандартный тост произнес Фома. Неожиданно, нарушая традицию порядка произношения тостов, слово взяла Сталина. Поблагодарила гостей за давнюю дружбу, за внимание к ней, зачем-то кратко поведала о своей жизни, о которой все давно знали, а затем, оборотясь к Фоме, вдруг произнесла сакраментальную фразу:
- А ты был в моей жизни просто приятной деталью.
И с ее губ скатилась почти незаметная ироническая улыбка.
Фома словно остолбенел. И повисла та самая тишина, когда в подобной ситуации оторопевший человек не знает, как реагировать. Гостей настолько поразило это откровение, что, казалось, впали в ступор. Им стало понятно, что празднование закончилось, и стали молча расходиться.
 
11

Дома возмущенный Фома с подругой сели пить чай.
- Нет, ты представляешь? Я, видите ли, был у неё всего лишь деталью? Какая мерзость! Какое унижение! – не унимался он.
Подруга, давно зная с его слов про непростые и весьма странные их отношения, высказалась:
- Фома, мне стало понятно, и как бы ни было печально для тебя, что она этой фразой невольно прокололась, показав истинное отношение к тебе.
- Но как умело это скрывала госпожа Сталина Броневая! И заметь, какие у неё говорящие имя и фамилия. Да уж, стальную бронь мечом не прошибёшь.
Слово за слово выяснилось, что подруга знает жилищные законы из опыта своих друзей. Фома, подумав, решил порасспросить у неё всё, что касается дарения или завещания.
- По завещанию ты можешь свою квартиру оставить родственнику или вообще кому угодно – стала рассказывать подруга – Но когда завещание пойдет в дело, то, например, родственник или кто другой, сможет получить только половину квартиры. И только потому, что ты в браке со Сталиной. 
- А я разве не самостоятельный владелец, и не свободен сам распорядиться своим жильём? – удивился Фома.
- А вот покажи мне свой паспорт и документы на квартиру, и я отвечу на твой вопрос о владельце.
Фома принёс документы.
- Ну, вот что я тебе скажу. По твоим документам выходит, что твои бывшие две квартиры были приобретены после регистрации брака. То есть, владельцем тех двух квартир являлся не только ты, но и твоя Сталина. По юридическим законам купленная недвижимость после регистрации брака является совместной. И при продаже квартиры или по завещанию на любого человека, жена будет иметь половину.
Фома молчал, играя желваками.
- Фома, мне, конечно, жаль тебя. Жадная она тётка оказалась, и тебя, не знавшего законов, легко облапошила.
- Вот как – едва слышно пролепетал он.
Фома закурил, переваривая информацию, и, наконец, спросил:
- Выходит, что я не свободен самостоятельно распорядиться своей квартирой?
- Ну, почему же. Распорядиться самостоятельно ты можешь, но от любой сделки – продажа или завещание – твоя супруга будет иметь половину. Пойми, дорогой Фома, таков закон.
- Неужели она оказалась такой меркантильной? А я так ей доверял. И получается, что меня лопуха в квартирных делах Сталина облапошила? Но я не хочу, чтобы у неё была половина моего жилья.
- Странно, что вы оба, как и я, из того времени, где честь и порядочность были во главу угла. Да и она ведь из семьи честного морского капитана. Видать не сработала ДНК благородства капитана. Знаешь, дорогой Фома, что я чётко поняла. Она точно знала, что делать с твоими квартирами, и ты оказался у неё не свободным, и под тотальным контролем. Этими недвижимостями, и своим враньём про перелом, она как бы напрочь привязала тебя к себе. И, смотри, а ведь она, как обещала, так и не переписала на тебя ту подмосковную квартиру, после того как ты получил государственную. Ведь так? Была бы она честной, порядочной, то по-человечески должна была бы тебе её вернуть. И что это как не обман?
Фома угрюмо молчал, переваривая слова подруги. Потом закурив очередную сигарету, глухо произнёс:
- Так вот зачем Сталина меня донимала своим желанием получить штамп в паспорте после того, как я переписал на неё дочкину подмосковную квартиру. А я всем говорил, что она мой пожизненный крест.
- Знаешь, если ничего не будешь предпринимать со своей квартирой, то живи себе в радости и удовольствии. А про несение креста в душе тебе надо навсегда забыть.
- Но как тогда мне быть с завещанием?
- Чтобы твоя квартира не досталась твоей жене, надо просто развестись.
Фома надолго замолчал, не зная, что сказать. А подруга, не дожидаясь ответа, и желая хоть как-то успокоить Фому, спросила с улыбкой:
- А хочешь, я тебе еще чего-нибудь полезного расскажу?
Фома молчал, и вдруг, грустно улыбнувшись, шёпотом с хрипотцой пропел слова известной песни:
- А костру разгораться не хочется. Вот и весь, вот и весь разговор.

Хэпилог

Прошло какое-то время, имеющее вселенское свойство невозвратности, навсегда унося с собой все события в недосягаемое прошлое. И сложные проблемы, кажущиеся тупиками, как-то всё равно решались, освобождая человеческую память, с лёгкостью исчезая в безвременье.
Одно из таких событий касалось Фому, когда он мартовским неуютным днём под проливным дождём, уставший от промозглости и неприятного, но важного похода в бюро госштампов, возвратился домой со странным чувством, внезапно поселившемся в душе. Чтобы не простыть - быстро принял горячий душ. Разогрел суп, попил чай. Покурил. Не помогло. Включил телек. Покрутил программы и выключил, потому что везде мелькали осточертевшие бездарные рекламные ролики с надоевшими известными артистами. Опротивело. Взял мобильник чтобы позвонить, кому-то. Не вспомнил. Какая-то внутренняя маета не проходила. И вдруг, спохватившись, словно забыл что-то очень важное, достал из сумки свой паспорт. С ним он вернулся на кухню за очками. Не нашел. Раскрыл паспорт. Долго смотрел на новый свежий штамп. Внезапно в голове мелькнула странная шальная мысль – а не купить ли билет до Перми. Машинально достал из морозилки бутылку, покрытую льдом. Наполнил доверху стограммовый стаканчик ледяной водки. Выпил залпом, слегка зажмурившись. И глядя в окно, в бескрайнюю небесную высь, он улыбнулся во всю свою ширь. Той самой счастливой детской предвоенной улыбкой. 

Стефан Садовников
2023 г