Летние дожди Ниновки

 Лето в нашей Ниновке всегда начиналось одинаково — с шумом, смехом и приездом городских дачников. Наступала долгожданная подростковая свобода. Мне тогда было тринадцать. Мы жили в небольшом доме с мамой, братом Лёнькой и бабушкой Пашей, которой шёл уже девяносто четвёртый год.
В то лето к бабе Мане, приехали внуки из Москвы: Верочка и её брат Серёжка, которого мы за смуглую кожу прозвали Цыганком. Их сопровождала строгая, проницательная московская бабушка. Мы за глаза звали её Шерлок Холмс — казалось, она насквозь видела все наши тайные планы.

Каждое утро солнце ещё не успевало протереть свои заспанные глазки и пустить первые лучи тепла на проселочные дороги, а мы уже собирались на берегу Оскола. Наше заветное место называлось «у Макара» — там река протекала под самым обрывом чужого огорода, а над водой склонялись огромные, раскидистые ивы.

— Давайте нырять с вербы! — задорно предлагал Цыганок.

Мой брат Лёнька трусливо косился на высокое дерево, потом на утреннюю прохладную воду, ёжился и хитро переводил взгляд на меня:

— Вон, Танька у нас хорошо ныряет!

Верочка, бывшая моей самой близкой подругой, тут же колко вцеплялась в Лёньку:

— А почему это Танька должна первой?

Но долго торговаться не приходилось. Серёжка ловко взбирался на самую толстую ветку, закручивал в воздухе отчаянное сальто и с грохотом уходил в брызги. Для нас это было настоящим цирковым представлением.

Дни пролетали незаметно. Ближе к вечеру мы бежали помогать родителям по дому, но сильнее всего ждали наступления темноты. Вечера в Ниновке были особенными, тёплыми, напоенными густым запахом спелых яблок. Душа требовала подвигов. Иногда деревенская молодёжь от скуки «обносила» соседские бахчи с кавунами — для взрослых это была трагедия, а для нас — невероятный азарт.

Помню, как мы с Верочкой сидели на скамейке у клуба, откуда доносились глухие звуки музыки из старой радиолы. Высоко в небе сияла луна.

— Куда сегодня пойдём? Что бы такое сделать? — прошептала я.

— А давай залезем к моей бабе в огород? — вдруг предложила Верочка. — Я днём видела там огромный спелый арбуз.

Мне было немного совестно: как-то жалко воровать у родной бабушки, но Верочка уже тащила меня за рукав. Мы приоткрыли калитку и, как партизаны, поползли по траве. Вечерняя сырость приятно прилипала к рукам, а луна лукаво подсвечивала наши силуэты. Не успели мы сорвать кавун, как входная дверь со скрипом распахнулась и на крыльце выросла грозная фигура московской бабушки.

— Кто там? — строго разрезал темноту голос Шерлока Холмса.

— Ложись! — выдохнула Верочка, прижимая меня к сырой земле.

Арбуз мы в ту ночь всё-таки утащили и уплетали его за обе щёки прямо впотьмах. В глубине души я не понимала, почему Верочка обворовала собственную бабушку, но каникулярный дух авантюризма побеждал любые вопросы. Мы были неразлучны. Я была предана своей московской подружке всем сердцем, делилась с ней каждой девчачьей тайной и верила, что эта дружба — навек.

Но лето промелькнуло. Наступили последние дни каникул. Мы грустно шли вдоль пыльной деревенской улицы, понимая, что впереди — долгая, скучная осень. Верочка вдруг остановилась, посмотрела на меня с необыкновенным, взрослым выражением лица и негромко прочла строки Симонова:

«Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…
Жди, когда наводят грусть желтые дожди…»

Мы обнялись и горько, навзрыд разревелись.

Осень пришла не с дождями, а с суровым, страшным поворотом судьбы. В октябре в автокатастрофе погиб мой папа. Земля ушла из-под ног. Чтобы не сойти с ума от горя, я без конца повторяла про себя верочкины стихи и верила, что где-то там, в огромной Москве, моя подруга помнит обо мне и эта мысль меня держит. Следом за папой совсем слегла бабушка Паша. Она угасала, перестала разговаривать. Однажды вечером я подошла к её кровати, разрыдалась и стала настойчиво просить:

 «Бабушка, ну поговори со мной! Ты любишь меня?».

Бабушка долго молчала, а потом собрала последние, уходящие жизненные силы и едва слышно прошептала: «Люблю…».

 Я с сумасшедшей радостью побежала к маме, крича, что бабушка заговорила, что она обязательно будет жить!
А перед самыми зимними каникулами в наш дом пришла Аллочка. Она была моей одноклассницей, тихой, болезненной девочкой, которую мне всегда было по-человечески жалко. Я часто бросалась ей на помощь по первому зову. Вот и в тот раз Алла пришла с необычным предложением:

— Танюш, хочешь поехать со мной на каникулы в Москву?

— В Москву? — удивилась я. — Нет, Алочка. У меня бабушка совсем плохая, боюсь, уйдёт скоро в иной мир. Да и денег у нас совсем нет.

— Я куплю тебе билет туда, а обратно сама оплатишь, — жалостно взмолилась Алла. — Пожалуйста, Тань, поехали со мной!

Моя душевная доброта и сострадание снова победили разум. Зачем, ну почему я тогда согласилась?! Я уговорила маму. Мама долго сомневалась, но, глядя на мои выплаканные глаза, понимая, как мне нужен глоток воздуха после похорон отца, отдала последние восемь рублей на обратный билет. Аллочка сияла — её родители тайно обо всём договорились с родителями Верочки, а для меня это был сюрприз.
В плацкартный вагон нас провожал аллочкин папа. Мы сразу легли спать под стук колёс, а утром нас встретил морозный, кишащий людьми перрон столицы.

— Ой! И Танька приехала! Здорово, девчонки! — восторженно закричала встречавшая нас Верочка.

Москва оглушила меня. Бесконечная, живая очередь в Мавзолей, тянущаяся от самого Александровского сада, нарядные толпы, иностранцы, индийцы в лёгкой обуви на холодном граните, женщины в брюках, что тогда казалось нам, деревенским, невероятной диковинкой. Запах чего-то далёкого, заграничного… На какой-то миг я забылась, захлебнувшись этими яркими столичными красками.

Но первая же ночь в Москве принесла страшный, зловещий сон. Мне приснилась незнакомая старуха во всём чёрном. Лица её не было видно, но голос прозвучал как набат: «Ты что здесь делаешь? Срочно поезжай домой, умерла твоя бабушка!».

Утром девочки собирались в Подмосковье к ещё одной подруге по Ниновке.— Мне нужно срочно возвращаться, — бледнея, сказала я им.

— У меня бабушка умерла, я чувствую.

— Тань, ну что ты выдумываешь, портишь настроение и себе, и нам! Поехали с нами! — отмахнулась Аллочка.

Мне некуда было деться в чужом городе, и я поехала с ними. Но стоило нам добраться до места, как раздался звонок от верочкиных родителей. Они сухо сообщили: «Таня, срочно выезжай в Ниновку. Умерла твоя бабушка. Билет мы тебе уже купили».

Всю обратную дорогу в купе я проплакала навзрыд. Душа разрывалась от невыносимой вины: как я могла уехать? Ради чего оставила маму одну у постели умирающей бабушки? Эта боль до сих пор, спустя столько лет, глухо щемит в моей груди.

После похорон из Москвы вернулась Аллочка. Но она больше не была той скромной, болезненной девочкой, которой требовалась моя жалость. Она шла по деревне гордая, с уверенной, сытой улыбкой и демонстративно прошла мимо меня, даже не повернув головы.

А потом снова пришло лето. В Ниновку потянулись дачники. О том, что приехала Верочка, я узнала случайно от той же Аллочки, которая с гордым видом объявила, что идёт к ней в гости. «Почему же Вера не пришла ко мне сама? Что случилось?» — недоумевала я.

Собрала всю свою гордость в кулак и пошла на другой край деревни, к дому бабы Мани. Я шла по пыльной дороге и, как заклинание, шептала под нос: «Жди меня, и я вернусь… Только очень жди…». Я ведь ждала её всю эту страшную, чёрную зиму. Но интуиция подсказывала: что-то непоправимо изменилось.

У дома на скамейке сидела верочкина мама Люда, обе бабушки и соседка. Они замолчали, едва я показалась в конце улицы. Верочка не выбежала мне навстречу, как раньше. Она медленно поднялась со скамьи и нехотя пошла в мою сторону.

— Тань, ты извини… — тихо, опустив глаза, сказала она. — Но мне родители больше не разрешают с тобой дружить.

— Почему? — вырвалось из самой глубины моей раненой души. — Что я сделала?!

— Тань, я не знаю… — огорчённо буркнула Вера, развернулась на каблуках и ушла обратно к своей «чистенькой» московской родне.

Они стали дружить вдвоём — Алла и Вера. Две благополучные девочки, в чьей жизни не было места чужому горю, похоронам и бедности. Взрослые решили, что моя трагедия может омрачить их идеальное лето, и просто вычеркнули меня из своего круга, заставив Верочку предать нашу дружбу.

Я перешагнула через эту боль. Пережила, переплакала и вскоре навсегда уехала из Ниновки в большую жизнь. Но этот урок я запомнила навсегда: истинная чистота человека измеряется не московской пропиской и не благообразным видом, а умением оставаться рядом, когда в чужую жизнь приходят суровые летние дожди.