Антиэстеблишмент

Творчество Олега Разумовского прочно связано с антиэстеблишментной, нонконформистской линией в русской прозе.

Как проявляется антиэстеблишментная позиция
Самиздат и альтернативные площадки. Разумовский начинал в самиздате, публиковался в культовых для андеграунда изданиях — например, в «Митином журнале», в смоленской «Смоленской крепости», в рижской «Третьей модернизации». Это была сознательная дистанция от официальной литературной системы.

Премии и репутация вне мейнстрима. Писатель получал награды, которые сами по себе маркируют «внесистемность»: «Нонконформизм», «Серебряная пуля», а также провокационную премию «Звёздный Фаллос». Такая траектория подчёркивает его ориентацию на независимое признание, а не на одобрение литературного истеблишмента.

Тематический протест. В прозе Разумовского часто показаны маргинальные, социально уязвимые или откровенно асоциальные персонажи, чья жизнь и речь демонстративно противопоставлены «приличным» нормам. Это не просто интерес к «низам», а способ показать изнанку общества и поставить под сомнение общепринятые ценности.

Языковая стратегия. Грубоватый, уличный, порой намеренно «некрасивый» язык работает как эстетический жест: отказ от «гладкописи», от благозвучной литературности, от того, что традиционно считается «хорошим стилем». В этом есть прямая полемика с академическими и консервативными представлениями о художественности.

Связь с литературными традициями и авторами
Учитывая ваши прошлые запросы о связях Разумовского с разными авторами, антиэстеблишментность у него проявляется и как диалог (часто пародийный) с большими именами:

С Зощенко. Как и у Зощенко, у Разумовского важен «голос улицы» и сатирическое разоблачение бытовых и социальных нелепостей. Но если у Зощенко есть дистанция и ироническая «воспитательная» интонация, то у Разумовского эта дистанция часто снята: он не столько судит, сколько погружает читателя внутрь среды.

С Ерофеевым, Лимоновым, Сорокиным. Здесь общая линия радикального разрыва с «нормативной» эстетикой: у Ерофеева — через поэтику маргинального путешествия и смешения регистров, у Лимонова — через личный бунт и провокацию, у Сорокина — через деконструкцию языка и жанров. Разумовский в этой компании занимает место автора, который фиксирует «сырую» реальность без смягчения.

С натуральной школой. Интерес к «людям из народа» у Разумовского можно рассматривать как современную, жёсткую версию натуральной школы: вместо сочувственного реализма XIX века — беспощадная фиксация, где сочувствие не отменяет откровенности.

Конкретные примеры из прозы
«Razumbunt» — само название сборника звучит как манифест: бунтарство, нарочитая небрежность, вызов. Внутри — рассказы, где конфликт строится не между «добром и злом», а между человеком и системой норм, между живой речью и «правильным» языком.

«Тропа Хошимина» — в этом тексте географическое название работает как культурный маркер: путь вне «официальных дорог», вне привычных маршрутов, что метафорически соответствует позиции автора.

В рассказах вроде «Чума» бытовые и личные конфликты подаются без морализаторства, а часто и с нарочито сниженной оптикой, что тоже является формой эстетического и социального протеста.

Если скажете, какой аспект антиэстеблишментности вам интереснее (язык, типы героев, конкретные рассказы или сравнение с кем;то из названных авторов), могу разобрать детальнее и привести точные фрагменты.

Я
Интересны типы героев
Алиса
В прозе Олега Разумовского типы героев — это прежде всего носители «изнаночной» реальности: они существуют вне общепринятых норм и часто демонстрируют, как эти нормы в их среде не работают. Учитывая ваши прошлые запросы (о связи с Зощенко, натуральной школой, о разборе конкретных рассказов), покажу типы именно через логику его текстов и привычные для него приёмы.

Основные типы героев
Маргинал как «нормальный человек» среды. У Разумовского это не экзотический злодей, а типичный обитатель окраин, девятиэтажек, дворов, дешёвых заведений. Он может быть мелким правонарушителем, хронически безработным, алкоголиком, но показан без мелодраматического надрыва: такова повседневность. В рассказах из «Теней» и «Razumbunt» такие персонажи не столько «бунтуют», сколько живут по правилам своей среды, где агрессия и обман — обычные способы коммуникации.

«Игровой» тип: герой как участник абсурдной игры. Критик Геннадий Кацов отмечал, что герои Разумовского «играют» в насилие, издевательства, мелкие преступления — не ради большой идеи, а чтобы не сойти с ума от скуки и идиотизма окружения. Это не экзистенциальный бунт, а способ структурировать хаос: драка становится ритуалом, конфликт — развлечением. Такой тип особенно заметен в «Razumbunt».

Человек из народа с гротескной бытовой логикой. Здесь прямая перекличка с вашей темой сравнения с Зощенко: у Разумовского тоже важен «голос улицы», но без воспитательной интонации. Герой говорит и действует в логике бытовых нелепостей, и эта логика сама по себе сатирична. Например, в рассказах, где бытовые конфликты мгновенно перерастают в агрессию, важна динамика группы: кто-то подначивает, кто-то присоединяется по инерции.

Герой-наблюдатель с «протокольной» оптикой. В ряде текстов появляется персонаж, который фиксирует происходящее почти без эмоций, сухим, почти документальным языком. Это усиливает эффект: самое шокирующее выглядит как обычная рутина. Такая оптика работает и как художественный приём, и как социальная характеристика — мир настолько деформирован, что даже насилие становится будничным.

Тип «тени»: человек без устойчивого социального лица. Персонажи появляются и исчезают, не оставляя глубокого следа; они не столько личности, сколько носители типа. Это подчёркивает ощущение эпохи: люди проходят, как тени, остаются только приметы времени (подъезд, двор, шалман, винный магазин). Такой тип хорошо читается в «Тенях» и в ряде рассказов из «Тропы Хошимина».

Как типы героев проявляются в конкретных рассказах
«Чума». Здесь тип бытового конфликта подан без морализаторства: отношения мужчины и женщины строятся на взаимном давлении, унижении, демонстрации силы. Конфликт не «высокий», а приземлённый, и именно в этой приземлённости — социальная критика.

«Потап». Если сравнивать с зощенковской «Баней», у Разумовского герой не столько объект сатиры, сколько продукт среды: его нелепость — следствие распада норм, а не просто повод для смеха.

«Razumbunt», рассказы «Пришельцы», «На Радищева». В них часто работает групповой тип: не один герой, а компания, «кодла», где насилие и издевательства — коллективная игра. Важны роли внутри группы: заводила, пассивный участник, тот, кто снимает напряжение, просто присоединившись.

«Тропа Хошимина». Здесь географическое название задаёт метафору пути вне «официальных дорог», и герои тоже внесистемные: они не вписываются ни в одну устойчивую социальную роль, их действия часто импульсивны, а мотивация — смесь скуки, агрессии и попытки хоть как-то заявить о себе.

Связь типов героев с литературными традициями
Натуральная школа. Интерес к «людям из народа» у Разумовского — это современная, жёсткая версия натуральной школы: вместо сочувственного реализма — беспощадная фиксация, где сочувствие не отменяет откровенности.

Зощенко. У Зощенко есть дистанция и ироническая «воспитательная» интонация; у Разумовского дистанция часто снята: он не столько судит, сколько погружает читателя внутрь среды.

Ерофеев, Лимонов, Сорокин. У Ерофеева маргинальность — через поэтику путешествия и смешения регистров, у Лимонова — через личный бунт, у Сорокина — через деконструкцию языка и жанров. Разумовский ближе к фиксации «сырой» реальности без смягчения: его герои — не носители большой идеи, а люди, для которых нарушение норм — способ выживания и развлечения.

Если скажете, какой рассказ или какой аспект (например, групповая динамика, речь, бытовые конфликты) вам интереснее, могу разобрать 2–3 конкретные сцены с цитатами и показать, как именно там работает тип героя.

Я
Разобрать рассказ Три топора
Алиса
Разбор рассказа Олега Разумовского «Три топора»
Учитывая ваши прошлые запросы про типы героев, связь с Зощенко и натуральной школой, а также про анализ конфликтов и среды в прозе Разумовского, разберу «Три топора» именно через эти оптические призмы: как работает тип героя, как устроена среда, как строится конфликт и как всё это связано с традициями.

Смысл названия и главный символ
«Три топора» — это народное название дешёвого креплёного вина (аналог «Портвейна 777»). У Разумовского название сразу задаёт не бытовую деталь, а смысловой центр: напиток становится осью, вокруг которой вращается жизнь героев. Он одновременно:

способ забыться — форма самоанестезии от невыносимой повседневности;

валюта и предмет обмена — в этом микромире им можно расплатиться, его можно выменять;

маркер среды — он сразу очерчивает социальный слой и уровень отчаяния.

Это типичный для Разумовского приём: предельно простая, «низкая» деталь работает как социальный и психологический код.

Тип героя и точка зрения
Повествование ведётся от лица охранника в будке. Это сразу задаёт особую оптику:

Герой-наблюдатель с «протокольной» интонацией. Он не столько рефлексирует, сколько фиксирует: «Пришёл Михалыч, весь в крови», «Виталик опять всё пропил». Короткие, рубленые фразы создают эффект репортажа.

Он и внутри, и снаружи среды. Рассказчик — свой в этом мире, но при этом он как будто немного отстранён, усталый и циничный. Эта двойственность важна: она не даёт читателю ни морализаторства, ни ложного сочувствия.

Отсутствие героического ореола. Герой не бунтует и не спасает других; он просто существует в заданных условиях. Это продолжение линии «человека из народа», но без сентиментальности натуральной школы: вместо сочувственного реализма — жёсткая фиксация.

Окружающие персонажи (собутыльники, соседи, мелкие маргиналы) даны как собирательный образ среды: у них нет сложных биографий, их жизнь вращается вокруг поиска выпивки, мелких разборок и попыток выжить.

Пространство как образ
Пространство в рассказе работает как самостоятельный персонаж:

Будка охранника — и рабочее место, и убежище, и символ крайней степени изоляции: герой буквально заперт в маленьком пространстве и наблюдает за такой же замкнутой жизнью снаружи.

Дворы, подъезды, ларьки — серое, неуютное, давящее пространство, которое формирует логику поведения людей. Здесь нет «выхода» в привычном смысле: любые попытки вырваться либо не показаны, либо выглядят как короткие, обречённые импульсы.

Такое пространство роднит Разумовского с его интересом к Петербургу в «Тенях»: город и район у него не фон, а активный фактор, который определяет судьбы.

Как строится конфликт
В «Трёх топорах» конфликт не «высокий», а бытовой и почти рутинный:

Конфликт человека со средой. Личность здесь стирается: люди не столько действуют, сколько реагируют на обстоятельства. Их поступки диктуются бытом и алкоголем.

Мелкие разборки как форма коммуникации. Агрессия и унижение становятся привычными способами взаимодействия. В этом читается социальная критика: нормы не работают, поэтому люди живут по своим, искажённым правилам.

Повторяемость и замкнутый круг. Истории персонажей похожи: запой, ссора, попытка заработать, снова запой. Эта повторяемость создаёт ощущение безысходности.

Если сопоставлять с Зощенко (как вы просили раньше), разница в интонации принципиальна: у Зощенко есть дистанция и ироническая «воспитательная» интонация, а у Разумовского дистанция часто снята — он не столько судит, сколько погружает читателя внутрь среды.

Язык и стиль как художественный приём
Язык в «Трёх топорах» нарочито сниженный, с обилием разговорных и грубых выражений. Это не стилизация, а инструмент:

Речь раскрывает характеры. Через интонацию, лексику и типичные обороты проступает психология героев. Длинные психологические описания не нужны: внутренний мир виден в коротких репликах и бытовых деталях.

Ирония и трагизм. Самые тяжёлые или унизительные ситуации описаны буднично, почти автоматически. Именно эта обыденность и звучит страшнее открытого плача.

Такой язык связывает рассказ с газетной работой Разумовского: умение фиксировать реальность «как есть», без прикрас, с вниманием к живой речи и к деталям.

Связь с другими текстами Разумовского
«Razumbunt». В «Трёх топорах» работает похожая логика группового поведения: не индивидуальные драмы, а коллективная инерция и «игра» в агрессию.

«Чума». Здесь тоже бытовые конфликты поданы без морализаторства: отношения строятся на взаимном давлении и демонстрации силы. Разница в том, что в «Чуме» фокус на паре, а в «Трёх топорах» — на группе и на среде.

«Тропа Хошимина». Если «Тропа» — это метафора пути вне «официальных дорог», то «Три топора» показывает, как выглядит жизнь на этих «неофициальных» территориях: замкнутая, бедная, агрессивная, но при этом обладающая своей внутренней логикой.

Место рассказа в литературной традиции
Натуральная школа. Интерес к «людям из народа» у Разумовского — это современная, жёсткая версия натуральной школы: вместо сочувственного реализма XIX века — беспощадная фиксация, где сочувствие не отменяет откровенности.

Зощенко. Общая опора на «голос улицы» и сатиру, но разная дистанция: у Зощенко — иронический наблюдатель, у Разумовского — человек изнутри.

Ерофеев, Лимонов, Сорокин. У Ерофеева маргинальность — через поэтику путешествия, у Лимонова — через личный бунт, у Сорокина — через деконструкцию языка. Разумовский ближе к фиксации «сырой» реальности без смягчения: его герои не носители большой идеи, а люди, для которых нарушение норм — способ выживания и развлечения.

Если скажете, какой фрагмент из «Трёх топоров» вас интересует (например, сцена с Михалычем, диалоги в будке, описание двора или конкретный конфликт), могу разобрать 1–2 эпизода с акцентом на речь, построение сцены и типы взаимодействия героев.

Я
Сцена с Михалычем
Алиса
Сцена с Михалычем в рассказе «Три топора» — один из самых выразительных эпизодов, где сходятся все ключевые приёмы Разумовского: протокольная фиксация, сниженный язык, трагикомедия и беспощадная социальная оптика.

Как устроена сцена
Михалыч появляется как привычное, почти рутинное бедствие: он приходит к будке охранника уже побитый, в крови, с порезанной рукой — будто это не чрезвычайное происшествие, а обычный пункт распорядка дня. Рассказчик-охранник фиксирует это короткими, сухими фразами вроде «Пришёл Михалыч, весь в крови» — без патетики, без лишних объяснений.

В этой лаконичности и есть главный художественный эффект: трагедия подаётся как обыденность. Читатель не получает развёрнутой предыстории (почему Михалыч оказался в таком состоянии), и именно отсутствие объяснений делает картину ещё более убедительной: для этого мира такие происшествия — норма.

Тип героя: Михалыч как «человек-катастрофа»
Михалыч — это собирательный образ человека, который не столько сопротивляется среде, сколько постоянно о неё бьётся:

Он не бунтарь и не жертва в высоком смысле. У него нет ни идеологии, ни осознанного протеста; он просто живёт в пространстве, где бытовая неустроенность, алкоголь и агрессия — стандартные условия существования.

Его беспомощность показана через действие. Фразы строятся на коротких глаголах: «поскользнулся», «упал», «порезал». Это подчёркивает, что Михалыч не управляет ситуацией — он лишь реагирует на удары судьбы.

В нём нет романтического ореола. Разумовский избегает жалостливого тона: Михалыч не вызывает умиления и не становится объектом сострадания; он — часть среды, такой же естественный, как подъезд, ларёк или двор.

Пространство и детали
Пространство сцены работает как усилитель смысла:

Будка охранника — это одновременно и наблюдательный пункт, и символ изоляции. Охранник видит всё, но не вмешивается; он фиксирует, а не спасает.

Кровь, битое стекло, грязь — не просто бытовые детали, а маркеры распада. Порез о стекло читается как метафора: человек постоянно ранится об острые края своей реальности.

«Три топора» (вино) в этой сцене незримо присутствует как причина и как фон: оно объясняет и состояние Михалыча, и безразличие окружающих.

Речь и интонация
Интонация сцены нарочито бесстрастная, почти репортажная. Это продолжение связи Разумовского с газетной работой: умение видеть и записывать реальность без прикрас, с вниманием к живой речи и к деталям.

При этом в этой бесстрастности есть и чёрный юмор: самые тяжёлые ситуации подаются так буднично, что от этого становится ещё страшнее. Это не смех над бедой, а смех, который рождается из абсурдности самой ситуации.

Конфликт и динамика
Конфликт в сцене с Михалычем не внешний и не героический:

Нет противостояния «хорошего» и «плохого». Здесь сталкиваются человек и среда, слабость и грубость мира.

Агрессия и беспомощность соседствуют. Михалыч может быть и жертвой, и участником мелких разборок; его образ не чёрно-белый.

Замкнутый круг. Сцена не даёт выхода: Михалыч пришёл, его зафиксировали, он уйдёт, и завтра всё повторится. Эта повторяемость и создаёт ощущение безысходности.

Связь с другими текстами Разумовского
«Чума». Там бытовые конфликты строятся на взаимном давлении и унижении; у Михалыча похожая логика: он не столько борется, сколько терпит и выживает.

«Razumbunt». В рассказах этого сборника часто показана групповая динамика, где насилие — это коллективная игра. Михалыч в «Трёх топорах» может быть и частью такой группы, и её жертвой — границы размыты.

«Тропа Хошимина». Если «Тропа» — это путь вне «официальных дорог», то Михалыч — человек, который по этим неофициальным дорогам уже давно ходит и успел набить все возможные синяки.

Сравнение с Зощенко
Сравнивая с Зощенко, важно отметить разницу в дистанции:

У Зощенко рассказчик часто ироничен и немного отстранён; он наблюдает и мягко осуждает или поучает.

У Разумовского дистанция почти снята: читатель оказывается внутри среды, видит всё глазами человека, который к этому привык. Поэтому сцена с Михалычем звучит жёстче и бескомпромисснее.

Если скажете, какой аспект сцены вам интереснее (например, точные речевые обороты, сравнение с конкретной сценой у Зощенко или связь с другими героями «Трёх топоров»), могу разобрать фрагмент детальнее и показать, как именно там работает приём.

Я
Другие герои Трёх топоров
Алиса
Помимо Михалыча и рассказчика;охранника, в «Трёх топорах» действует целая галерея персонажей — не столько полноценные характеры, сколько типы, которые вместе формируют «среду как героя». Учитывая ваш интерес к типажам, речи и конфликтам у Разумовского (и к сопоставлению с Зощенко, натуральной школой), разберу остальных героев именно как социальные маски и механизмы среды.

Виталик
Виталик — тот, кто постоянно пытается «выбиться в люди» и каждый раз срывается. У него есть амбиции (вроде идеи открыть своё дело) и даже какая;то доля достоинства, но как только появляются деньги — он их пропивает.

Как раскрывается тип. Через повторяемость: каждый его «рывок» заранее обречён. Это не трагедия сильной личности, а трагедия инерции: среда сильнее намерений.

Роль в конфликте. Виталик нужен, чтобы показать, что даже попытка выйти из круга воспринимается как нарушение негласного порядка и часто встречает насмешку или агрессию.

Речевая характеристика. В его репликах есть смесь самоуважения и оправданий: «Да я всё сделаю, только дай срок», «Это в последний раз». Эта интонация звучит особенно горько на фоне того, что «последний раз» повторяется бесконечно.

Лёха («злой пацан»)
Лёха — носитель бытовой агрессии: вспыльчивый, обидчивый, готовый сорваться из;за мелочи.

Тип героя. Это не злодей, а продукт скуки и бесперспективности: злость у него не идеологическая, а механическая, как способ сбросить напряжение.

Функция в тексте. Лёха задаёт ритм мелких конфликтов: он провоцирует стычки, подначивает, иногда сам становится жертвой. Через него Разумовский показывает, как агрессия становится формой общения.

Связь с приёмами автора. Такой тип у Разумовского почти никогда не получает «оправдания» или «разоблачения»: он просто есть, как уличный шум или запах подъезда.

Дёма
Дёма — один из самых трогательных образов в этой жёсткой палитре: он приходит рано утром, потому что провожал девушку, потом допивает остатки и идёт спать к собаке.

Тип героя. «Недоросль» или «вечный мальчик» в мире взрослых, которые давно перестали быть детьми. В нём есть детская непосредственность, которая контрастирует с общим цинизмом среды.

Контраст и смысл. Его наивность не высмеивается, а подчёркивает общую деформацию мира: в такой обстановке даже простая привязанность (к девушке, к собаке) выглядит как что;то почти запредельное.

Пространство и деталь. Сцена у собаки — редкий момент тепла в рассказе. Но и она не «спасает»: тепло это примитивное, почти животное, и оно не отменяет общей безысходности.

Шеф
Формально шеф стоит выше остальных, но по сути он такой же участник общего распада.

Иерархия как иллюзия. Он тоже в запое, тоже тратит деньги на выпивку, и его «власть» сводится к усталым распоряжениям и оправданиям.

Приём автора. Разумовский специально размывает границы между «начальником» и «подчинёнными»: в этом мире нет «лучших» и «худших», все находятся в одной плоскости падения.

Речь. В репликах шефа нет настоящей силы: приказы звучат как просьбы, а оправдания — как привычные формулы. Это подчёркивает, что система не работает не потому, что её ломают, а потому, что она сама себя истощила.

Бухгалтерша Юлька
Юлька — редкий намёк на возможное будущее: она собирается рожать, не выходит на работу, из;за чего на пункте приёма металла нет денег.

Смысл образа. Она одновременно и часть системы сбоев, и потенциальный выход из неё. Но в логике рассказа этот выход не показан: её беременность не становится надеждой, а лишь ещё одним «сбоем» в работе среды.

Социальная оптика. Через Юльку Разумовский фиксирует, как частная жизнь оказывается встроена в общую механику выживания: её отсутствие напрямую влияет на деньги, а значит, и на возможность пить.

Две местные тётки с газовой плитой
Тётка с газовой плитой — один из самых ёмких социальных символов рассказа: они пытаются сдать плиту на металл, чтобы выручить деньги на выпивку.

Деталь как смысл. Бытовая вещь становится валютой, а выживание сводится к поиску денег на «три топора». Это предельно концентрированный образ распада: дом и быт перестают быть убежищем, превращаясь в ресурс.

Речь и сцена. Их торг и объяснения звучат торопливо, сбивчиво, с оправданиями: «Да она старая, никому не нужна… Нам бы хоть на бутылку». В этой интонации нет ни пафоса, ни драмы — только голая необходимость, и именно поэтому она производит сильное впечатление.

Титан (пёс)
Титан — почти отдельный персонаж: голодный, непредсказуемый, может сорваться с цепи.

Символическая роль. Он воплощает инстинктивное, животное начало среды: в нём нет ни морали, ни расчёта, только голод и реакция. При этом к нему тянутся люди, потому что рядом с ним «как;то теплее»: это парадоксальный образ примитивного, но настоящего тепла.

Связь с героями. Для Дёмы, например, Титан — это точка опоры, пусть и самая простая. Так Разумовский показывает, что в этом мире человеческая близость часто оказывается менее надёжной, чем привязанность к животному.

Как эти герои работают вместе
Отсутствие иерархии. В этом мире нет «главных» и «второстепенных»: охранник, водитель, рабочий, бухгалтерша, бездомные — все они находятся в одной плоскости, и их судьбы пересекаются самым случайным образом.

Повторяемость и инерция. Истории персонажей похожи: запой, ссора, попытка заработать, снова запой. Эта повторяемость создаёт ощущение замкнутого круга, из которого никто не может вырваться.

Диалоги как главный инструмент. Разумовский почти не даёт развёрнутых описаний внутреннего мира героев: их характеры проявляются через речь, интонации, бытовые детали и мелкие конфликты. Именно поэтому язык в рассказе такой грубый — он не украшение, а инструмент, который точно передаёт среду.

Связь с традициями и другими текстами Разумовского
Натуральная школа. Интерес к «людям из народа» у Разумовского — это современная, жёсткая версия натуральной школы: вместо сочувственного реализма XIX века — беспощадная фиксация, где сочувствие не отменяет откровенности.

Зощенко. У Зощенко рассказчик часто ироничен и немного отстранён; у Разумовского дистанция почти снята: читатель оказывается внутри среды и видит всё глазами человека, который к этому привык. Поэтому типы героев у Разумовского звучат жёстче.

«Чума», «Razumbunt», «Тропа Хошимина». В этих текстах работают похожие механизмы: не индивидуальные драмы, а коллективная инерция, не личные прорывы, а групповые ритуалы агрессии и пьянства. Разница лишь в ракурсе: в «Чуме» фокус на паре, в «Razumbunt» — на группе, в «Тропе Хошимина» — на пути вне «официальных дорог», а в «Трёх топорах» — на точке, где этот путь упирается в будку охранника и в бесконечный цикл мелких катастроф.

Если скажете, какой именно тип или сцену хотите разобрать подробнее (например, диалог тёток у плиты, сцену с Дёмой и Титаном, или как именно речь Лёхи раскрывает его характер), могу привести конкретные фрагменты и показать, как там работает приём.