Идиот

   Жил да был один идиот. Обыкновенный такой идиот.
   Конечно, не идиот в привычном смысле, а тот, чьи мечты сбываются.   
   Конечно, не сразу, а когда-нибудь.
   Вот о нём-то и речь.
   Как только за родителями, уходящими на работу, захлопнулась дверь, мальчик вылез из-под одеяла. Он был счастлив. Наконец-то можно заняться своим любимым делом — играть в сыщика. В Шерлока Холмса, так сказать. Спокойно оттачивать внимание и наблюдательность, логику и прочие сыщицкие приёмы.
   Ему никто не мог помешать — старшая сестра тоже ушла в школу.
   Он обошёл весь дом, заглянул во все углы. На чердаке пылились два кресла, колченогий стул и старый письменный стол. В подвале на стеллаже стояли банки с солениями и компотами. И больше ничего.
   — Скукота, — подумал он и вернулся в гостиную.
   Там его внимание привлёк книжный шкаф. Даже не шкаф, а то, что лежало на нём. Недолго думая, он придвинул стул и, взобравшись на него, увидел фигуристый футляр, синего цвета с двумя замками. Рядом лежала большая папка того же цвета, с витыми верёвочными ручками и чьей-то тиснёной головой в центре крышки.
   Аккуратно, стоя на цыпочках, он сначала стащил папку со шкафа, а затем, немного повозившись, и футляр.
   В папке ничего интересного не оказалось: пособие по сольфеджио, нотная тетрадь и несколько исписанных нотами страниц.
   Зато в футляре обнаружилось настоящее сокровище — скрипка. Красивая. Лакированная. Резной чёрный гриф, загадочные эфы. А чего только стоили звенящие струны? А удивительное приспособление — упор для подбородка? Рядом лежал смычок с натянутыми конскими волосами. Во фланелевой тряпочке оказался кусочек канифоли с тончайшим и очень вкусным ароматом сосновой смолы.
   Он смотрел на скрипку заворожённо и не знал, что с ней делать. Взял её в руки и провёл смычком по струнам пару раз. Раздался очень противный скрип. Совсем не тот волшебный и поющий звук, которого он ждал. 
   Ему это не понравилось, и скрипка быстро вернулась в свой футляр. А тот в свою очередь опять оказался на книжном шкафу. Туда же отправилась и папка с нотами.
   Играть в сыщика дома оказалось ерундой. Ничего интересного.   
   Через какое-то время у него появилось желание ещё раз посмотреть на скрипку. Но на шкафу её не оказалось.
   — Наверное её поменяли на это чёрное пианино, — подумал он и прошёлся пальцами по клавишам.
   Волшебный образ скрипки то всплывал, то снова тонул в памяти мальчика.
   Время шло, и идиот вырос.
   Скрипку в руки он больше не брал.
   Во-первых, некому было её давать, а во-вторых, её просто не было.
   Родители решили не повторять музыкальный эксперимент с сыном.
   Скрипка осталась волшебным образом — воспоминанием детства.
   Зато жизнь своими струнами временами звучала так, будто кто-то всё-таки водил по ней смычком. Получалось по-разному: то криво и фальшиво, то масляно плавно. Порой — с визгом.
   Но всегда — от души.
   Музыка из его жизни никуда не делась.
   Она просто сменила регистр.
   Вместо эф — груды отчётов.
   Вместо аромата канифоли — запах свежесваренного кофе.
   Вместо целых и четвертинок, диезов и бемолей на нотном стане — списки дел.
   Бесконечные, ждущие исполнения своей партии, как инструменты в оркестре.
   Порой ему казалось, что будь он композитором, то сумел бы все эти паузы и
внезапные фортиссимо и неожиданные пианиссимо сложить в какой-нибудь авангард. И беда тому дирижёру, который решился бы исполнить эту его музыкальную пьесу.
   Время шло и однажды в заброшенной столярной мастерской он увидел контрабас.
   — Ты смотри! А скрипка-то выросла вместе со мной. Стала контрабасом. Надо же!
   Контрабас стоял, прислонившись к стене.
   Потёртый.
   Потемневший.
   Похожий на шкаф с характером, смотрел на него снизу вверх с видом: «Ну что, мечтатель, здравствуй!»
   Контрабас оказался полной противоположностью той скрипки.
   Скрипка требовала нежности, терпения и тонкого слуха. Он помнил это с детских лет.
  А контрабас же сразу дал понять, что с ним можно быть проще и как будто говорил:
   — Либо обнимай, либо уходи.
   Идиот обнял.
   Инструмент оказался тяжёлым, неповоротливым и удивительно честным.
   Фальшивить на нём можно было сколько угодно, но врать — никогда.
   Звук получился без волшебства, без обещаний. Такой же, как жизнь: низкий, гулкий, иногда запаздывающий, но почему-то необходимый. И очень знакомый.
   Они стали больше, чем друзья. Почти близнецами.
   Без его контрабаса всё остальное вдруг теряло опору.
   С тех пор мечты стали сбываться иначе.
   Медленно.
   С оглядкой.
   Иногда не туда и не так. Зато в нужной тональности. И если кто-то теперь водил смычком по его жизни, то делал это уже не на весу, а с упором — тяжело, неровно, но вполне уверенно.
   Иногда, обняв контрабас, он смотрел в зеркало.
   Там он видел себя мальчиком, держащим в руках ту самую скрипку, и улыбался.   
   А идиотом он, конечно, так и остался.
   Просто теперь — с контрабасом.