Вихрь времени и пространств. Часть 2. Глава 1

Глава 1. Вперед в прошлое.

Я сидела за столом с швейной машинкой. Работала с уже покрашенными, скроенными по придуманному эскизу кусками меха и другими сопутствовавшими материалами — шила нам с сыном тёплую одежду для лютой морозной погоды. В моей параллельной реальности мы должны были попасть на Новый 1985 год. А это примерно 40 градусов мороза. А то и ниже.

Мы с Иваном хотели увидеть меня в прошлом, а ещё — ещё живого папу, маму и братика.

— Только близко ко мне тогдашней не подходи, — уже в который раз повторила я Ивану.
— Я тогдашняя и сегодняшняя — это словно два разных человека.
— Понял, мама. Зачем столько повторять? — чуть вздохнул сын.

Для Ивана я пошила куртку с коротким мехом внутри, с капюшоном, у которого был выдвижной из горловины шарф — чтобы лицо не поморозить. Высокие ботинки ему дали готовые — шить их я не могла. Сама же облачилась в тёплое пальто с меховой отделкой, тоже с капюшоном. На голове — шапка из короткого меха, отороченного серебристым пышным мехом; она плотно прилегала к голове. Почти невидимая вышивка украшала и шапку, и отдельные части пальто: неброско, но дорого. Перчатки — двойные, специальные, для полярников.

— Ну что, пошли? — спросила я, стараясь унять лёгкую дрожь не от холода, а от предвкушения и страха.
Мы помолились, плотно поели — и я вдруг почувствовала себя не человеком, а какой-то собранной по винтикам машиной: всё рассчитано, всё учтено, кроме одного — того, что ждёт там, в прошлом.

— Да, вот это будет приключение! — с мальчишеским восторгом отозвался Иван.
— То ли ещё будет! — весело, но чересчур бодро ответила я, пряча за бодростью ту самую дрожь.

На запястье поблескивал браслет с кнопкой. Кресло-диванчик бесшумно довезло нас до ярко освещённого зала переходов. В центре зала стоял фонтан, в воде которого неторопливо кружили рыбки всех оттенков — от золотистых до тёмно-синих. Вокруг, будто в каком;то волшебном саду, росли деревья: лимоны, сливы, шелковица, персики; кусты с красно-белой смородиной, на аккуратных кустиках цвели мелкие цветы. Всё это выглядело изысканно и гармонично, словно кто-то специально подбирал каждую деталь, чтобы поразить воображение. Я старалась запомнить каждую мелочь этой живой экспозиции — как будто это был якорь, который удержит меня, если прошлое попытается утянуть в свой водоворот.

Мы переоделись в пошитую одежду. Всё сидело отлично: ничто не мешало, не тянуло, не кололо.

— Шарфики и перчатки там наденем, — сказала я, прислушиваясь к собственному голосу, который вдруг показался чужим.

Засветилась одна из дверей — и мы, перекрестившись, шагнули к ней. Я ненадолго закрыла глаза, выходя из зала на улицу. Сын же, наоборот, жадно оглядывался по сторонам, впитывая каждую деталь.

— Мы где? — прошептал он, когда мороз тут же впился в щёки.

Я не ответила сразу. Огляделась, пытаясь совместить знакомые очертания с тем, что помнила. Увидела угол старого универмага — тот самый, который знала по детским воспоминаниям. Показала сыну на аллею. Мы торопливо прятали руки в перчатки, закрывали лица шарфами, натягивали капюшоны.

— Узнаёшь? — спросила я.
Он кивнул, глаза его сияли, несмотря на колючий холод.

Падал снег — крупными, неторопливыми хлопьями, укрывая деревья красивым снежным покрывалом. Ветви, ещё не ставшие могучими, казались хрупкими под этой белой шалью.

— Как видишь, ни уличных светильников, ни скамеек, ни скульптур ещё нет, — проговорила я, чувствуя, как прошлое осторожно касается меня, словно пробуя на прочность. — Здешнее время — 20:35 вечера. У нас есть шанс увидеть меня с Нонной у ёлки на площади около бассейна. Хотя ёлка может быть и около администрации. Поищем.

И мы побежали.

Улицы были залиты тёплым светом из окон. В каждом окне — своя маленькая вселенная: там двигались силуэты, мелькали тени, кто-то вешал игрушки, кто-то дорезал салаты, кто-то смеялся. Вдоль фасадов тянулись гирлянды — разноцветные лампочки, будто рассыпанные по тёмному небу звёзды. Они мигали, переливались, создавали ощущение, что город дышит ожиданием чуда.

— Как уютно… — прошептал Иван, заворожённо глядя на светящиеся окна. — У меня такого не было.

— Прости, сыночек, — тихо ответила я, и голос чуть дрогнул. — Надеюсь, это будет исправлено.

Ёлка всё-таки стояла около бассейна — огромная, величественная, словно королева этой зимней ночи. Её ветви гнулись под тяжестью игрушек: стеклянных шаров, шишек, бумажных флажков, серебристого дождика. На верхушке горела красная звезда. Вокруг ёлки кружились дети, смеялись, тянули родителей к ледяным фигурам.

Горка была залита до зеркального блеска, и по ней с визгом и хохотом съезжали ребята. Рядом возвышались ледяные скульптуры: Дед Мороз с посохом и Снегурочка в длинной шубке — они словно застыли в вечном ожидании праздника. Воздух пах хвоей, мандаринами и дымом из труб — тот самый запах Нового года, который не спутать ни с чем.

Люди на площади не выглядели спешащими или усталыми — наоборот, в их движениях чувствовалась особая собранность, предвкушение. Кто-то поправлял гирлянду, кто;то помогал ребёнку завязать шарф, кто-то просто стоял и смотрел на ёлку, будто хотел запомнить этот миг навсегда.

Наконец я увидела себя не очень взрослую — рядом с Нонной, подружкой. Маленькая Настя куталась в вязаный шарф, кончик носа у неё был ярко-красный от мороза, а глаза — огромные, блестящие, полные восторга и лёгкого страха. Она то подходила к ледяной скульптуре, то отступала, будто боялась, что та оживёт.

— Может, стоит предложить Насте с Нонной прокатиться с горки? — тихо сказала я Ивану. — Сколько помню, я этого очень боялась.
— Давай, попробуй, — кивнул сын. — А я сам отдельно покатаюсь.

— Настенька, ты меня не узнаёшь? — не удержалась я.

Маленькая Настя замерла от страха. Какая-то красивая взрослая женщина смотрела на неё так, будто знала все её секреты. Девочка вжалась в шарф, будто хотела спрятаться в нём целиком, и только глаза её метались, пытаясь понять, кто эта незнакомка и почему в её взгляде столько боли и нежности одновременно.

А я смотрела на неё и чувствовала, как сердце сжимается в тугой узел. Перед глазами вставал образ папы — молодого, живого, полного сил. Где-то здесь он должен быть. И вот он — вдалеке, в компании друзей, смеётся, отряхивает снег с плеча товарища. Молодой, энергичный, совсем не похожий на того, чьё отсутствие когда-то стало болью, смешанной с надеждой в моей жизни.

Он на мгновение замер, будто что-то почувствовав, и бросил короткий взгляд в нашу сторону. В этом взгляде мелькнуло странное узнавание — такое тонкое, почти неуловимое, словно эхо чего-то давно забытого. Но он тут же улыбнулся, тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и снова повернулся к друзьям.

«Не надо ему говорить, что он умрёт, — повторяла я про себя, как заклинание. — Не надо. Пусть останется таким — живым, смеющимся, полным планов».

Внутри меня поднималась волна такой острой, щемящей любви и горя, что казалось, будто я сейчас рассыплюсь на тысячи ледяных осколков. Но я сжала кулаки в перчатках, глубоко вдохнула колючий морозный воздух и прошептала короткую молитву, прося лишь об одном — дать мне силы прожить эти минуты, не разрушив ничьего счастья.

Настя замерла от страха, будто мир на миг перестал вращаться. Вокруг шумела предновогодняя площадь — шум казался ей родным, почти забытым и оглушающим, словно она попала в другой город, а не в свой родной двор.

Возвышалась огромная ёлка, увешанная стеклянными шарами, красными и синими, будто застывшими каплями, и мишурой, которая при каждом порыве ветра чуть подрагивала, рассыпая по снегу крошечные искры света. На верхушке сияла пятиконечная звезда, не золотая, а из простого металла, но в вечерних сумерках она горела так ярко, что слепила глаза. Вокруг ёлки стояли снежные фигуры: Дед Мороз с посохом, чуть покосившийся от ветра, Снегурочка с застенчивой улыбкой, а рядом — медведь, будто вышедший из старой сказки. Снег лежал плотным, скрипучим ковром, и в нём отпечатались сотни детских следов — кто-то уже успел поваляться, кто-то — пробежать, оставляя за собой неровную цепочку ямок.

А позади, стеной, стояли бетонные девятиэтажки — ровные, строгие, похожие друг на друга, как братья-близнецы. Их серые фасады казались холодными, но кое-где в окнах уже горели жёлтые квадраты света, а на некоторых балконах виднелись самодельные гирлянды из лампочек. Настя знала: эти дома возвёл её папа вместе со своей бригадой. Он часто рассказывал, как заливали бетон, как боролись с ветром и морозом, как радовались, когда первый подъезд сдали. И теперь эти дома стояли, как его молчаливое обещание ей: «Я здесь, я всё держу».

Маленькая Настя, лет десяти, почти одиннадцати, стояла рядом с Нонной — боевитой, похожей на пацана, с торчащими из-под шапки вихрами и в старом пуховике, который был ей велик. Нонна держалась прямо, будто охраняла не только себя, но и весь мир вокруг. Она и правда охраняла — в первую очередь Настю.

— Настя, может, помочь? — спросила Нонна, чуть наклонив голову, и в её голосе было столько серьёзности, что даже мороз будто отступил на шаг.

— Нонна, и ты меня не узнаёшь? Мы когда-то встретились… У тебя есть старшая сестра. И ты очень ответственно поступаешь, что охраняешь и дружишь с Настей. Вы просто забыли меня. Я тоже гимнастикой занималась, с Наташей. У которой и ты занимаешься.

Нонна нахмурилась, будто пыталась вытащить из памяти что-то далёкое, спрятанное за слоями зимних дней и школьных перемен.

— Так вы в нашей школе учились?

— Да, училась в ней. А теперь позволь пригласить тебя на горку. Удержу, не бойся. Пошли скорее.

Маленькая Настя всё ещё дрожала, но уже не только от холода.

— Хорошо… А вдруг испугаюсь?

— Так я же буду рядом. Испугаешься — скажи мысленно: «Мама Божия, помоги», и страх пройдёт. Да и насильно удерживать тебя не буду. Договорились?

Нонна кивнула, будто скрепляя обещание, и даже слегка расправила плечи, чтобы казаться ещё надёжнее.

Настя сначала шла к горке с неким страхом, ступая осторожно, будто каждый шаг мог провалиться в пустоту. Но с каждым метром доверие росло, как растёт огонь от маленькой искры. И вот уже она смеялась, когда взрослая Анастасия подхватила её под руку, а Иван, сын Анастасии, весело крикнул:

— Держитесь крепче! Сейчас будет ветер!

Они скатились втроём — сначала медленно, потом всё быстрее, так что ветер засвистел в ушах, а снег брызнул в лицо мелкими холодными каплями. Маленькая Настя сначала зажмурилась, а потом вдруг открыла глаза и увидела, как небо стало ближе, как звёзды, если бы они были, могли упасть прямо в ладони.

Нонна успела устать и стояла рядом с горкой, глядя на них с видом строгого, но довольного командира. Её щёки раскраснелись, шапка съехала набок, а в глазах плясали огоньки от гирлянд.

В конце Анастасия специально упала в сугроб, уронив и Настеньку, подняв снежный вихрь над ними — будто хотела укутать этот миг в белое, спрятать его от времени. Снежинки кружились в воздухе, ложились на ресницы, таяли на щеках.

Встав и отряхнувшись, они вместе пошли к Нонне, смеясь, стряхивая снег с варежек, с шапок, друг с друга. И в этом смехе было что-то большее, чем просто радость, — будто время на секунду остановилось и позволило им быть вместе, здесь и сейчас, в этом холодном, но таком тёплом декабре 1981 года.

Я запела:

Заиндевевшей благостью облитых,
Как в запотевших елочных шарах
Все отразилось в линиях размытых.

Как сквозь ограду парка, изумленная,
Смотрела льдинкою цветной, хрустящая,
Зима студеная, слегка влюбленная,
Незабываемо ненастоящая...

- Какой красивый голос!

- И ты можешь когда-нибудь научится.

- Это сложно?

- Да, трудностей хватает. А теперь, домой, Настенька.Ты вся в снегу — так можно и простудиться. Давай я помогу зайти домой, чтобы согреться. Познакомишь с родителями нас с Иваном.

- А вы знаете, что похожи на Настеньку?

- И зовут меня также: Анастасия.

И мы гурьбой пошли к такому родному и давно забытому дому, где Настя росла до студенчества, — к той самой девятиэтажке из серого бетона, которую когда;то возводил папа вместе со своей строительной бригадой. Дом стоял, будто исполин из простых, но надёжных материалов, — ровные ряды окон, строгие линии балконов,
кое-где уже украшенных самодельными гирляндами. Вокруг царила та особая предновогодняя суета, какая бывает только в советском дворе: воздух звенел от смеха, хлопушек и весёлых криков, а в морозном свете уличных фонарей кружились снежинки, похожие на крошечные искры.

Возле дома встретили людей — соседи хлопали в хлопушки, зажигали бенгальские огни, и яркие оранжевые искры рассыпались в темноте, словно маленькие созвездия. Кто-то тащил ёлку, кто-то нёс пакеты с покупками, и все друг с другом здоровались, не проходили мимо, не прятались за своими заботами.

— Как бедно, но весело, — тихо сказала я сыну, вглядываясь в эту живую картину. — Это ещё Советский Союз. Потом мы разъединились по интересам. А тут люди проще.

Иван молча кивнул, будто впитывая этот мир, такой непохожий на его привычную реальность.

— Смотри, Настя, — громче сказала я, указывая на группу мужчин у края двора. — А это не твой папа? С друзьями по двору и по работе?

Настя замерла на миг, а потом, не в силах сдержать порыв, крикнула:

— Папа!

Она бросилась к нему и, схватив за руку, посмотрела ему прямо в глаза — так доверчиво и открыто, как умеют только дети. Молодой папа чуть нахмурился от неожиданности, но тут же улыбнулся, будто тепло от этой детской руки растопило внезапную неловкость.

— А это Анастасия с Иваном, — продолжила маленькая Настя,а я старалась слушать  спокойно, хотя сердце колотилось где-то у горла. — А Нонна уже зашла в свой подъезд.

— А почему ты вся в снегу? — спросил молодой папа, наклоняясь к Насте.

— Я решила прокатиться с горки и помочь Насте прокатиться, — ответила я, чуть улыбаясь. — Не падать же ей в сугроб!

Настя, будто подтверждая мои слова, хихикнула и тут же потянула меня за рукав:

— Пойдём ещё разок!

В итоге мы с Настей действительно решили прокатиться. Я покосилась на неё, чувствуя, как мороз кусает щёки, и подумала: «Ну вот, опять как в детстве». В какой-то момент она потеряла равновесие и упала прямо на меня, но не ушиблась — только засмеялась, и этот смех, звонкий и беззаботный, отозвался где-то глубоко внутри, в самых дальних уголках памяти. Так мы её и доставили домой целой и невредимой.

Весело переговариваясь, мы вошли в подъезд. Пахнуло знакомым запахом нового только построенного дома — смесью пыли, краски и чего-то неуловимо домашнего. Мы поднялись на второй этаж по бетонной лестнице — ступени будто хранили в себе: топот детских ног, торопливые шаги взрослых, тихие разговоры на площадках.

Молодая мама открыла дверь, и в прихожую ворвался колючий морозный воздух, тут же смешавшись с уютным запахом печного тепла и свежего хлеба — таким родным, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Настя уже успела отряхнуться с помощью папы от снега — хлопья, словно крошечные звёзды, медленно оседали на полу, искрясь в свете лампы. Мы с Иваном тоже стряхнули с себя снежную пыль, чувствуя, как холод ещё цепляется за плечи, но уже не пугает — ведь за спиной была эта тёплая, живая квартира.

Молодой мой папа, чуточку только старше сына, торопливо объяснил маме, что и как произошло, почему он пригласил нас домой. Слова у него выходили сбивчивые, будто он сам не до конца верил в реальность происходящего.

— Не разувайтесь, тут квартира над подъездом и промерзает, — торопливо проговорил он, поглядывая то на меня, то на Ивана. — Пол холодный, не простудитесь.

— Не волнуйтесь, мы очень тепло одеты, — улыбнулась я, плотнее запахивая пальто. — Сама пошила. Утепляла как могла.

— Как, вы швея? — в голосе мамы прозвучало искреннее удивление, смешанное с уважением.

— Папа, её Анастасией Николаевной зовут, — тихо вставила Настя, будто стараясь соединить этот миг с чем;то важным, что она сама едва могла осознать.

Он замер, потом посмотрел на нас с Иваном более внимательно, потом, немного тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, виновато взглянул на нас и пригласил в самую тёплую комнату.

Там, у окна, занавешенного плотной ситцевой шторой с вышитыми цветами, стоял стол, накрытый белоснежной скатертью — такой гладкой и накрахмаленной, что казалось, будто она хранит в себе хруст морозного утра. На столе уже стояли простые, но заботливо расставленные угощения: нарезанный чёрный хлеб, сливочное масло в маслёнке, банка сгущёнки, мандарины с чуть шершавой кожурой. В углу тихонько потрескивала батарея, а за окном всё так же кружились снежинки, укрывая город мягким белым покрывалом.

— А я подумал, что вы учитесь в старшем классе… Так вы швея? — снова спросил папа, всё ещё не сводя с меня взгляда, в котором мелькало что;то неуловимо знакомое — будто он силился вспомнить сон, растаявший на рассвете.

— И не только. Да и гораздо старше Ивана, просто такой организм, — я постаралась ответить спокойно, но голос чуть дрогнул, выдавая волнение.

— И не только швея, но и люблю придумывать новые фасоны, — добавила я чуть твёрже, будто эти слова помогали мне удержаться в этом времени, не дать себе раствориться в нём без остатка.

Папа кивнул, будто принимая не только мои слова, но и ту странную правду, которая витала в воздухе, не поддаваясь объяснению. И в этот миг, среди запаха хлеба, морозного воздуха и тихого потрескивания за балконом ветра, время будто замерло, позволив нам просто быть здесь — вместе, в этом маленьком, тёплом островке посреди огромного, живого мира.

На мне, помимо коричнево-бордовой водолазки, был длинный бордовый меховой жилет, мягкий и тёплый, словно впитавший в себя все солнечные дни лета, и плиссированная юбка, складки которой ложились ровными волнами. Я провела ладонью по ткани — привычный жест, помогавший собраться с мыслями. Глотнув чая, терпкого и душистого, с тем самым узнаваемым вкусом «чая со слоном» на коробке заварки, я посмотрела на папу, который словно остолбенел, и тихо спросила:

— Можно поговорить?

К нам присоединилась и мама — она вошла бесшумно, только лёгкий шорох платья нарушил тишину. С удивлением она переводила взгляд с нас с Иваном на маленькую Настю, которую потом мягко отправила в свою комнату:

— Поиграй пока, солнышко, тут взрослые дела.

Потом её глаза снова метнулись к мужу — в них читался немой вопрос, на который он, казалось, и сам не знал ответа.

Налив ещё чаю, мама присела, насыпала нам в тарелки салат оливье, отваренную картошку и курицу отличной прожарки, а также предложила варенье — густое, с кусочками ягод, пахнущее нашим лесом и летом. И мы за едой продолжили разговор, а в комнате становилось всё тише, и только тиканье старых настенных часов отсчитывало мгновения, в которых сплетались прошлое и будущее, реальность и чудо.

За окном тем временем сгущались сумерки, и сквозь стекло проступали огни новогодней иллюминации: на площади напротив девятиэтажки вспыхивали разноцветные лампочки, а огромная ёлка, украшенная стеклянными шарами и мишурой, казалась сказочным деревом из детской мечты. В воздухе витал морозный запах хвои — кажется, кто-то недавно заносил домой свежую ель, и её аромат смешался с запахом мандаринов, которые лежали в вазе на серванте.

— Вам стоит более пристально обратить внимание на Настю, — настаивала Анастасия в тёплой накидке, и голос её звучал не как упрёк, а как тихая тревога.

— А что вы, Анастасия, увидели — проблемы? — мама пожала плечами, будто хотела отмахнуться от самой мысли о беде.

— Да, и они большие. И это приносит ей огромные проблемы.

— Да вам показалось, — махнула мама рукой, но взгляд у неё дрогнул, и она тут же принялась поправлять стопку тарелок на краю стола, лишь бы не смотреть в глаза собеседнице.

Иван, сидевший рядом со мной, незаметно сжал мою ладонь — этот молчаливый жест поддержки был дороже любых слов. За окном проехала «Волга», её фары на мгновение высветили снежные вихри, закружившиеся в свете уличных фонарей, а потом снова воцарилась уютная полутьма, в которой мерцали огоньки гирлянды, небрежно развешанной на карнизе. Казалось, весь мир замер в ожидании праздника — и только этот разговор, тяжёлый и неизбежный, нарушал привычную новогоднюю идиллию.

— Я сдавала экзамен по психологии. Вы замечали, что она замкнута, часто запирается в темноте? Сильный страх сковал её… Мальчишек с ужасом боится. И вы мне говорите, что не замечаете проблем? — Анастасия пристально посмотрела на маму. Та не выдержала этого взгляда, отвела глаза к окну, где за стеклом медленно кружились крупные хлопья снега, похожие на обрывки ваты.

В комнате пахло мандаринами и горячим чаем, а на серванте уже стояла маленькая ёлочка, принесенная папой — с шарами, слегка потускневшими от времени, и звездой на макушке, которую каждый год бережно доставали из коробки, переложенной газетной бумагой. Над телевизором мерцала гирлянда из разноцветных лампочек — её повесили ещё в середине декабря, и теперь она мягко подсвечивала комнату тёплым, уютным светом. По экрану бежали титры какого-то новогоднего концерта, а из динамиков доносилась знакомая мелодия: «Пять минут» в исполнении Людмилы Гурченко — будто сама эпоха шептала: «Ещё чуть, чуть, и случится чудо».

— Неужели вы это увидели? — прошептала мама, и в этом шёпоте было столько усталости, что казалось, будто она наконец;то позволила себе признать: да, что-то не так.

— К сожалению, да. Вам надо её к психологу показать. А ещё лучше — вам не надо скрывать икону от бабушки, ей переданной. Ваша дочь под влиянием бабушки верующая с детства. Но вы икону в зале, в стенке спрятали. А она обнаружила. Ей было очень больно. Повесьте, если блага ей желаете, около её кровати. И прошу вас, её больше хвалите. Она — меланхолик и чувствует себя ненужной и… уродиной. Вы можете проверить, показав её специалисту.

Мама молчала, теребя край скатерти, и в этой тишине отчётливо слышался бой старых настенных часов — они отсчитывали минуты до Нового года, до того самого момента, когда все должны быть счастливыми, и потому любая беда казалась особенно неуместной. Стрелки медленно ползли к одиннадцати, а за окном всё так же падал снег, укрывая город белой пеленой, словно пытаясь спрятать и эту боль тоже.

— А где ваши родители? — спросила молодая мама мягко, словно давая возможность сменить тему, но не уйти от неё совсем.

Зацепив кусочек курятины вилкой и отправив в рот, Анастасия ответила не сразу. Она жевала медленно, будто вкус еды был ей сейчас не важен, а важен был сам процесс, который давал ещё несколько секунд, чтобы собраться с силами.

— Папа в тридцать восемь умер от рака. Думали, что язва, а оказался рак поджелудочной. А болело, как желудок. Даже операции делали на желудке. А потом… похудел до тридцати пяти килограммов, внутри только гной. Мне ничего не говорили, но в один день по направлению из школы пошли в больницу, и я зашла в палату… закричав и упав в обморок. Мне было всего пятнадцать.

Она замолчала, и в комнате стало тихо, только часы продолжали отсчитывать секунды, а телевизор тихо бормотал что-то про праздничное настроение и чудеса, которые случаются именно в эту ночь. Из кухни доносился лёгкий аромат запечённой курицы и пряностей — запах привычного советского Нового года, который вопреки всему должен был быть счастливым.

— Папу совсем не забываю. Молюсь за упокой, — добавила она почти шёпотом, и рука сама потянулась к груди, где под кофтой на тонкой цепочке висел маленький крестик.

— Ты верующая? — спросила молодая мама, и в её голосе не было ни осуждения, ни любопытства — только понимание.

— Конечно, — ответила Анастасия, доставая крестик и перекрестившись быстрым, привычным движением, в котором чувствовалась не показная набожность, а тихая, выстраданная вера, ставшая опорой в самые тяжёлые дни.

В коридоре скрипнула половица, и обе женщины вздрогнули. Папа, стоявший в дверях, более пристально взглянул на Анастасию с Иваном: какие они похожие на Настю и на его супругу! Да такого быть не может… В его глазах мелькнуло что-то вроде изумления, смешанного с тревогой — словно он вдруг увидел не просто гостей, а отражение времени, которое куда-то стремительно убегало.

Из комнаты выглянула Настя — в старом плюшевом халатике, с косичками, немного растрёпанными, и с таким выражением лица, в котором одновременно читались и детская надежда, и страх быть непонятой. В руке она сжимала маленькую игрушечную лошадку — подарок от бабушки, который всегда носила с собой, будто он мог защитить её от всех бед.

— Мам, а мы будем смотреть «Голубой огонёк»? — тихо спросила она, глядя то на маму, то на незнакомую женщину, будто пытаясь понять, можно ли доверять этому вечеру, можно ли надеяться, что всё будет хорошо.

— Конечно, будем, — поспешно ответила мама, стараясь вложить в голос как можно больше тепла. — И мандаринки поедим, и конфеты из подарка. А потом вместе будем ждать курантов. Ты любишь, когда бьют часы, помнишь?

Настя кивнула, но взгляд её оставался настороженным. Она подошла ближе, прижимая мишку потрепленного к груди, и встала рядом с Анастасией, словно чувствуя в ней что-то родное, хоть и не могла объяснить, что именно.

Телевизор тем временем переключился на другой номер: на экране улыбался артист в праздничном костюме, за ним переливалась огнями студия, а в воздухе витало то самое предвкушение, которое бывает только в последние минуты уходящего года. Казалось, весь мир замер в ожидании чуда — и даже боль, ещё недавно казавшаяся невыносимой, на мгновение отступила перед силой этой надежды.

— Мам, а мы будем мандарины чистить?

Мама резко встала, а я вспомнила:

— Про то, какой он был весёлый, как он смеялся, как он меня любит, и защищал,как мы смеялись, когда мы ёлку наряжали, как он сам мог пошить…

Настя кивнула, но в глазах у неё мелькнуло что-то такое, отчего у Анастасии сжалось сердце: девочка будто знала, что этот рассказ — не просто воспоминание  для тети Анастасии, а попытка удержать то, что уже ушло навсегда.

А за окном продолжал падать снег, укутывая город в тишину. Снежинки, крупные и неторопливые, кружились в свете тусклых уличных фонарей, оседая на подоконниках и крышах, будто стараясь укутать весь мир в мягкое, пушистое одеяло. Казалось, что в эту новогоднюю ночь даже время замедлило свой бег — словно само пространство решило задержать мгновение, чтобы дать этим женщинам ещё немного времени, времени, чтобы сказать самое важное, пока не пробило двенадцать.

— Мою бабушку растила монахиня, — тихо добавила гостья, чуть склонив голову, и в её голосе прозвучали тёплые, едва уловимые нотки далёкого детства. — Поэтому я сразу поняла, что Настенька верующая: в её взгляде столько света, а в словах — тихой надежды.

— А теперь мы откланиваемся, домой пора, — произнесла она чуть громче, будто стряхивая с себя нахлынувшие воспоминания.

— Так вы здешняя? — спросила хозяйка, не скрывая любопытства.

— О, да. И мы с Иваном окончили четвёртую школу. Сейчас только не здесь учимся и практикуемся. Спасибо за гостеприимство, — улыбнулась девушка, и в этой улыбке мелькнуло что-то родное, почти детское.

— Мама, папа! — вбежала Настя, раскрасневшаяся от мороза и радости, её глаза сияли, как две яркие звёздочки. — Анастасия поёт ещё так красиво!

— О, как чудесно! Очень просим, — оживилась хозяйка, всплеснув руками. — Спойте ещё хоть разок!

И Анастасия запела. Голос её лился плавно, словно река, пробивающаяся сквозь снежные заносы, чистый и глубокий, он будто наполнял комнату особым, тёплым светом. Некоторые песни пришлось исполнить дважды — так сильно они пришлись по душе хозяевам.

Но время шло, и, хоть их и уговаривали остаться подольше, гости всё же начали собираться. В этот момент в дом заглянули друзья — и тут же атмосфера стала ещё более праздничной: кто-то присел на краешек стула, кто-то закружился в танце под звуки вальсов и весёлых новогодних песен. Но Анастасия с Иваном всё-таки решили уходить.

Настя дрожала, то ли от холода, то ли от волнения, и Анастасия шепнула ей:

— Не бойся, я рядом. Всё будет хорошо.

Достав из сумочки небольшую иконку Пресвятой Богородицы — она на мгновение прижала её к груди, будто черпая силы, и тихо, одними губами, обратилась к Богородице, прося уберечь их.

Анастасия, заметив это, молча подошла и протянула себе маленькой меховую шапку и жилетку с золотистой отделкой.

— Настя, на улице мороз кусается, это тебе в подарок — сказала она просто, без лишних слов, но в этом жесте было столько тепла, и у маленькой Насти на глаза навернулись слёзы.

Они быстро дошли до универсама — в воздухе всё ещё витал запах хвои и мандаринов, а витрины магазина переливались разноцветными огнями. Анастасия нажала на незаметную кнопку в кармане пальто — и пространство вокруг на миг дрогнуло, словно тонкая плёнка воды, по которой пробежала рябь.

В следующее мгновение они оказались дома — в том же зале, откуда когда;то отправились в путешествие сквозь время. Воздух здесь был другим — более сухим, чуть прохладным, и пах не хвоей, а озоном и металлом. Настя огляделась, всё ещё сжимая в руках жилетку, и тихо прошептала:

— Мы вернулись…

А за спиной у них, будто эхо далёкой новогодней ночи, ещё долго звучал отголосок вальса и тихий, светлый голос, напевающий знакомую с детства песню.

Глава 2 http://proza.ru/2026/07/05/2069