Лес

1. Тень

Утро в Лесу наступает не сразу. Сначала просыпается мох на стволах – там, где его первым касается солнце. Потом поднимают головки цветы и тонкая трава. И только потом ветер, ныряя меж ветвей, будит спящие деревья.
В этот день на самом рассвете, когда Лес ещё толком не проснулся, лёгкий утренний туман вдруг почувствовал: непременно должно что то случиться – и заколыхался волнами перед тем, как исчезнуть под горячими лучами. На его языке это означало «волноваться».
Маленький леший (его звали Лёшик) лежал в своей норе с закрытыми глазами и слушал, как муравьи тихо-тихо шепчутся о чём-то своём.
– Не нравится мне такое утро, – лениво думал он, потягиваясь. – Слишком уж оно тихое! А в тишине всегда может затаиться кто то чужой и страшный.
Выглянув наружу, Лёшик понял: да, сегодняшний день будет особенным. Кусты, как всегда, шептались с ветром, трава тянулась к свету, держа в зелёных ладошках капельки росы, но в воздухе чувствовалось нечто странное, едва уловимое, как холодок от прикосновения незнакомой руки.
Болотница Буль, которая всегда вставала первой из их компании, уже сидела на кочке, болтая ногами, и слушала, как туман шушукается с водой. Туман и вода вечно что то обсуждали по утрам, но разговоры их были чересчур загадочные, чтобы их понимать. Но Буль привыкла размышлять и додумывать за ними их слова. Болотница не тревожилась: Лес слишком редко приносил плохие вести. Она не обернулась, когда Лёшик подошёл, а просто сказала:
– Тише!. Вечно ты его пугаешь. Видишь, туман теперь замолчал!
Лёшик присел рядом. Туман действительно стоял теперь неподвижно, будто слушал кого то невидимого.
– Может, он вчера устал, – предположил лешачонок. – День-то был хлопотливый. Или просто уже наговорился.
– Туман не устает, – возразила болотница.
Они помолчали.  И тут сзади послышалось сердитое сопение. Подошёл сердитый домовой Тимоша, в поисках покоя и тишины недавно переселившийся в Лес из Города. Он, вытряхивая застрявшие листья из бороды, недовольно буркнул:
– Опять вы о чём-то секретничаете! Нет чтобы другу советом помочь. Я вот дом строю-строю, а Лес мне всё время мешает! Только, к примеру,  намечу место, поставлю стенку-другую – а тут бац, на моём месте сосна вырастет. Или стану накрывать крышу – ветка наклонится, царапает. И что мне делать? Никакого порядка в этом вашем Лесу!
Он говорил сердито, но в голосе явно слышалась растерянность. Лёшик и Буль знали: домовой боится признаться, что Лес ему всё ещё чужой.
– Да, Лес иногда бывает странный, – согласилась Буль. – А сегодня даже вода не знает, что будет.
Домовой хотел что то ответить, но не успел. Все трое услышали один и тот же звук – лёгкий, как вздох. Он пробежал по Лесу, будто кто то провёл рукой по коре всех деревьев сразу. На мгновение между стволами мелькнуло что то тёмное. Не зверь, не птица – тень, которая двигалась сама по себе.
– Видели? – прошептал Лёшик.
Болотница кивнула. Домовой оторопело покрутил головой.
– Это кто? – спросил он. – И часто у вас так?
 Никто ему не ответил. Лес тоже молчал. Это-то молчание и было самым тревожным.
Лёшик долго смотрел туда, где вдалеке мелькнула тень. Но та больше не показывалась. А Лес стоял тихо, делал вид, что ничего не произошло.
– Может, это просто… э-э… – начал Тимоша и замялся. – Просто что то большое? Или маленькое. Или… ну, Лес же любит шутки, да?
– Лес не шутит, – сказала болотница. – Звери – те да, бывает, шутят. А Лес – он просто живёт.
Домовой вздохнул так тяжело, что из бороды снова посыпались листья.
– Вот поэтому я и хочу дом построить, – пробормотал он. – В доме не в лесу – всё понятно: стены стоят, крыша не убегает, тени все на своих местах. А тут… Тут у вас всё само по себе.
Лёшик тронул его за локоть.
– С домом мы тебе поможем, – сказал он. – Потом. Сначала надо понять, что это за тень.
– А я не хочу понимать! – буркнул Тимоша. – Я хочу порядок.
– Порядок скучный, – заметила болотница. – Воде, к примеру, порядок не нужен, она всё равно течёт куда хочет.
Домовой хотел возразить, но в этот момент из за кустов выскочил зайчонок Зай. Он был взъерошен, глаза круглые, уши дрожали.
– Вы тоже видели? – выпалил он, даже не поздоровавшись.
– Что видели? – спросил Лёшик. – Тень?
– Это не тень! – Зайчонок даже подпрыгнул. – Это… это… ну… оно смотрело!
– На тебя? – уточнил лешачонок.
– На всех! – Зай понизил голос. – То туда, то сюда. И оно не моргало!
Болотница задумчиво провела босой ногой по луже.
– Если оно наблюдало, значит, оно не прячется, – сказала она. – Может, оно наоборот, хочет, чтобы его заметили?
– А я вот не хочу, чтобы оно меня замечало, – проворчал домовой. – Я хочу, чтобы оно ушло куда нибудь в другое место, где меня нет. В Город, например.
Лёшик поднялся.
– Пошли посмотрим, – решил он.
– А если оно опасное? – пискнул зайчонок. – И сильное?
– Мы сначала посмотрим издалека, – ответил Лёшик.
– А может, оно и маленькое, – сказала Буль. – Чего зря бояться.
– Тогда оно, наверное, само боится нас, – рассудил Лёшик. – Оно же не знает, что мы хорошие!
Домовой вздохнул ещё раз – на этот раз так, что с ближайшей ветки свалился паук.
– Ладно, – сказал он. – Но если что – ты, Лёшик, за главного. Ты всё таки из местных.
Лешачонок улыбнулся. Он не был уверен, что готов быть предводителем, но выбора у него не было: Лес ждал. И, может быть, тень ждала тоже.
Лёшик двинулся первым. Он старался ступать бесшумно, как взрослый, опытный леший, но под ногой вдруг предательски хрустнула сухая веточка. Зайчонок вздрогнул так сильно, что даже уши у него подпрыгнули.
– Ой! – прошептал он. – Это ты?
– Конечно, я, – буркнул Лёшик. – Если бы это была Тень, ты бы не услышал. Тени бесшумные.
– Вот именно! – пискнул зайчонок. – Может, она где-то рядом?! Она же тихая, слишком даже тихая. Это подозрительно!
Домовой плёлся сзади, ворча и оглядываясь.
– В Городе, – бормотал он, – если кто то тихий, значит, он просто вежливый. А тут… Тут у вас всё подряд бывает то тихое, то громкое, не поймёшь… Безобразие!
Болотница Буль шла следом за Лёшиком. Она смотрела не по сторонам, а наблюдала за водой в маленьких лужицах – она верила, что вода всегда первой замечает чужое.
– Тень была вот здесь, – указала она вдруг пальцем вниз. – Вот на этом самом месте.
Все остановились.
– Где? – испуганно прошептал зайчонок.
Болотница кивнула на лужу. Она-то видела, что на поверхности всё ещё дрожали круги – ровные, одинаковые, будто вода пыталась повторить за кем то шаги, но не знала, как сделать это правильно. Все остальные, конечно, не видели ничего.
– Тут следы? – спросил Лёшик. – Мне на воде не углядеть.
– Похоже, – пожала плечами болотница. – Но не звериные. И не водяные.
Лёшик присел, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь там, где болотница в силу своей природы различала след отчётливо. Круги давно исчезли, и он не видел ничего. Но Буль стояла на своём: кто то останавливался в воде надолго, не решаясь двинуться дальше.
– Это Тень. Она учится, – сказала она тихо.
– Чему? – испуганно спросил Зайчонок.
– Быть кем то, – загадочно ответила болотница.
И тут из за кустов донёсся звук. Не шага, не прыжка. Чего то среднего – будто кто то попытался прыгнуть, как зайчонок, но приземлился слишком мягко, почти беззвучно.
– Ой, это она! – пискнул Зай. – Она копирует меня! Это ужасно!
– Нет, – сказал Лёшик. – Это не ужасно, просто немного странно. Успокойся.
Домовой нахмурился.
– А если она скопирует меня? – спросил он. – Будет брюзжать и строить дом не там, где надо? Я знаю, что моё ворчание приятно не всем, и второго такого, как я, даже я не выдержу!
– Тень не знает, как надо себя вести, – сказала Буль. – Она просто смотрит и повторяет.
Лёшик поднялся и сделал шаг вперёд. Кусты дрогнули. На мгновение между листьями мелькнуло что то тёмное – и тут же исчезло, будто испугалось собственного движения.
Но Лёшик успел заметить главное: Тень пыталась стоять, как он. Точно так же – чуть наклонив голову.
– Точно, она нас боится! – догадался он. – Ведь она совсем одна!
– Больше всех боятся те, кто себя ещё не нашёл. Я слышала, так Филин говорил, – вставила Болотница.
Домовой вздохнул, но уже не так сердито.
– Ладно уж, – сказал он. – Если она потерялась… Может, ей тоже нужен дом. Я понимаю.
Зайчонок выглянул из-за Лёшика:
– И что мы теперь будем делать?
Лёшик посмотрел в сторону кустов, где скрылась Тень.
– Подойдём к ней, – сказал он. – Потихоньку. Надо, чтобы она поняла: мы не враги.
Лёшик сделал шаг, ещё шаг, и кусты снова дрогнули. На этот раз тень не убежала сразу. Она вытянулась, стала тоньше, потом шире, словно пыталась сообразить, какой ей нужно быть формы.
– Она колеблется, – прошептала Буль. – Как вода, которая не знает, куда течь.
Тимоша осторожно выглянул из за Лёшика, но тут же спрятался обратно.
– Колеблется, – фыркнул он. – Это я тоже понимаю. Я тоже колебался, когда в Лес перебирался.
– А вдруг она хочет познакомиться? – прошептал зайчонок. – Она же так смотрела!. Смотрела и не моргала.
– Может, она просто не умеет моргать, – откликнулась Буль. – Вдруг у неё нет глаз?
– А как же тогда смотреть?
– Как небо смотрит. Как туча. Как луна ночью.
Лёшик поднял руку – медленно, чтобы не спугнуть.
– Если ты заблудилась, Тень, – сказал он, – мы тебе поможем.
Тень дрогнула. На мгновение она стала похожа на зайчонка – уши, хвостик, лёгкое подобие лап. Но в следующую секунду уши исчезли, и тень стала похожа на домового – пухленькая, с намёком на бороду.
Тимоша охнул.
– Вот это уж точно безобразие! – возмутился он, но не сердито, а растерянно. – Она… она меня передразнивает! Но неправильно. Борода у меня не такая!
– Она не знает, как правильно, – сказала Буль. – Она просто хочет быть кем то. Любым.
Лёшик сделал ещё шаг. Тень не убегала. Она будто присела, как зверёк, который и хочет, чтобы его погладили, и боится попросить об этом прямо.
– Она хочет дом, как я, – решил домовой. – И место. Что то своё, – он хмыкнул, но уже совсем иначе – с пониманием. – Ну, если уж она совсем одна… Можно и помочь. С жильём, например. Только не рядом с моим домом. И не в моём доме. И вообще… посмотрим.
Буль улыбнулась – тихо, как вода, когда ей нравится то, что происходит:
– Потерявшихся нельзя оставлять одних. Они тогда становятся ещё более потерянными.
Лёшик протянул руку к Тени – не коснуться, а чтобы показать путь.
Тень в ответ вытянула некое подобие руки. Совсем немного, но этого было достаточно, чтобы понять: она их больше не боится. Однако не двигалась с места. И дрожала, как тонкая рябь на воде, когда ветер ещё только-только решает – подуть ему или нет.
– Ну, – не выдержал домовой, – если она нам доверилась, сперва надо понять, кто она. И что ей нужно. И вообще… порядок навести.
Тень чуть изменилась, будто попыталась стать похожей на Тимошу: округлилась, опять намекнула на бороду, даже попыталась сделать вид, что ворчит. Но ворчание вышло тихим, как шорох мха.
– Ох, только не это, – простонал домовой. – Я что, так выгляжу?
– Почти, – подавила смешок Буль. – Но она старается.
Тень опять изменилась: стала тоньше, мягче, перетекая, как вода. Даже чуть закачалась, как делает болотница, слушающая туман.
– Ой, – сказала Буль. – Это… мило. Но я сижу немножко не так.
– Она пока не знает, как правильно, – ответил Лёшик. – Она просто хочет быть похожей на кого то.
Зайчонок робко выглянул из за лешачонка.
– А пусть попробует быть зайцем! – сказал он неожиданно смело. – Ну, если хочет.
Тень тут же потянулась вверх, потом вниз, потом попыталась подпрыгнуть. Прыжок вышел странный: слишком высокий, слишком долгий. Она даже зависла на мгновение, будто забыла, как приземляться.
Зайчонок ахнул.
– Нет, нет, нет! Так нельзя! Так никто не прыгает! Это же… это же неправильно!
Тень сжалась, стала маленькой, почти круглой. Она задрожала – видимо, от того, что снова сделала что то не так.
Лёшик присел на корточки, не приближаясь слишком близко.
– Ты не обязана быть кем то из нас, – сказал он. – Мы просто пытаемся понять, кто ты.
В ответ Тень чуть вытянулась – не в сторону Буль, не в сторону Тимоши, не в сторону Зайчонка. А так, как будто впервые пробовала быть собой.
– Вот, – тихо сказала Буль. – Она слушает и старается.
– И ждёт, – добавил Тимоша. – Чтобы мы подсказали, что ей делать дальше.
– Нет, – возразил Лёшик, – ей не нужно, чтобы мы решали. Скорее ей нужно, чтобы мы были рядом, пока она сама не поймёт, чего хочет.
Тень заколыхалась – едва заметно. Но это было первое движение, которое не было подражанием.
Зайчонок подошёл ближе – на полшага.
– Если она не будет прыгать, как я, – сказал он, – то я не против.
Буль улыбнулась. Тимоша вздохнул – уже без ворчания.
– Ладно, – сказал он. – Тогда побудем рядом. Пусть она разберётся. Но если она опять начнёт копировать мою бороду – я ухожу!
Тень тихо качнулась – будто улыбнулась, хотя у неё ещё не было лица.
Лёшик почесал затылок.
– Мы тебя не понимаем, – извиняясь, сказал он Тени. – А если не понимаешь, надо спросить у того, кто понимает. У кого то умного. По-моему, надо идти к Филину. Как думаете?
Правда, сейчас ночь закончилась и начинался день – было как раз то самое время, когда старый Филин обычно укладывался спать. И он терпеть не мог, когда кто то тревожит его в этот час, нарушая сложившийся порядок. Но никого другого такого мудрого в Лесу не было.
Они шли медленно. Тень плелась рядом, не за кем то одним, а за всеми сразу, будто боялась выбрать неправильно. Наконец, остановились перед елью, где жил Филин – самой большой и самой старой в Лесу.
– Э э… Дедушка Филин? – позвал Лёшик. – Мы тут, это… по делу.
Сверху раздалось тяжёлое, недовольное «хр р р ммм». Потом в глубине дупла открылись два глаза – круглые, жёлтые, сонные и очень раздражённые.
– Я только что уснул, – сказал Филин. – Только что. Уснул. И вот вы. Все сразу. И ещё… это что такое?
Он не мигая уставился на Тень. Тень попыталась стать меньше. Не получилось.
Филин нахмурился так, что перья на голове встали дыбом.
– Это не зверь, – сказал он. – И не птица. Это тень духа.
– Какого духа? – прошептал Зай.
Филин зевнул так широко, что стало видно всё его недовольство.
– Духа дерева, – проворчал он. – Сосны. Большой. Старой. Скорее всего той, что разбила три ночи назад молния. Дерево умерло, а тень его духа осталась. Но без формы. Без памяти. Без имени. Вот она и ищет, кем быть.
Тень дрогнула – будто узнала что то важное.
Лёшик тихо выдохнул:
– Значит… ей нужна помощь?
– Ей нужно, чтобы кто то научил её обходиться без дерева, – раздражённо сказал Филин. – Дал ей имя. Иначе она будет блуждать по Лесу, копируя всех подряд, пока не исчезнет совсем.
Он снова зевнул и потушил глаза:
– А теперь проваливайте. Я спать буду.
Лёшик посмотрел на друзей. На Буль, на Зая, который по привычке всё ещё дрожал. На Тимошу, который, как всегда, ворчал – правда, на этот раз не вслух. И на Тень, которая впервые не пыталась быть кем то другим.
– Ну что, – сказал он. – Значит, будем помогать. Для начала дадим ей имя.
– А почему ей, а не ему? – спросила Буль. – Тень, тебе как лучше, мальчиком быть или девочкой?
Тень сделала неопределённое движение, которое можно было понять как «мне всё равно».
Буль задумчиво наклонила голову, будто слушала воду, хотя воды рядом не было.
– Ну, раз тебе всё равно, – сказала она, – тогда имя должно быть такое, чтобы подошло кому угодно. И чтобы никого не обидело.
– И чтобы не слишком длинное, – добавил Зай. – А то с непривычки можно что-нибудь перепутать. А это обидно.
Тимоша фыркнул:
– Имя – это серьёзно. Нельзя просто так взять с потолка. Имя должно крепко держаться за хозяина. Чтобы не улетело, не потерялось и не расплылось, как… ну, как она.
Тень чуть дрогнула, будто прислушалась к слову «она».
Лёшик посмотрел на Тень внимательно. Она стояла спокойно, уже не прячась. И не копировала никого. Просто была – как кто-то понявший, что может быть собой.
– Может, – предложил Лёшик, – имя должно быть про то, что с ней случилось? Про дерево. Про молнию. Про то, что сосна сгорела, а она осталась.
Буль задумчиво кивнула, соображая.
– Имя, которое помнит? – сказала она. – Ну, не знаю, не знаю…
Зай осторожно подошёл ближе.
– А что, если Искра? – предложил он. – Это как маленькая молния. А?.
– Нет, – сказал Тимоша. – Это для неё плохое воспоминание. Может… Тихолеська?
Зай прыснул от смеха, но тут же прикрыл рот лапами.
– Это не имя, – строго сказала Буль. – Это просто место какое-то. А она – не место.
Лёшик снова посмотрел на Тень. Она стояла ровно, спокойно, и казалось, что ждёт не слова, а того момента, когда они не ошибутся.
– Тогда Лесса, – сказал он тихо. – От «Лес». Но мягче. Чтобы ей было удобно.
– Почему «ей», а не «ему»? – снова встряла Буль.
– Потому что сосна – Это «она». Ну, я так думаю.
Тень качнулась – словно трава под ветерком.
Буль улыбнулась:
– Похоже, ей нравится.
Зай кивнул:
– Лесса… Лес-са… Красиво.
Тимоша пожал плечами:
– Ну, если она согласна, то пусть будет Лесса. Только пусть не вздумает когда-нибудь копировать мою бороду. А то я передумаю!
Тень – теперь уже Лесса – чуть поклонилась, словно благодарила. И впервые её движение было ровным и спокойным.
Лёшик оглядел друзей.
– Имя есть, – сказал он. – А что дальше? Филин сказал: нужно найти ей место. И путь.
– Или новое дерево, – добавила Буль. – Крепкое, молодое. Может, у неё где то остался кусочек памяти. Хоть маленький.
Зай поёжился.
– А если память страшная? Молния же…
– Молния бывает разная, – сказала Буль. – Иногда она пугает. Иногда освобождает. Иногда просто делает то, что делает.
Тимоша хмыкнул.
– Память – это хорошо. Но место лучше. Без места любой может растеряться. Даже я.
Лёшик посмотрел на Лессу. Она слушала их – не ушами, которых у неё не было, а всем своим силуэтом.
– Лесса, – сказал он тихо, – ты хочешь вспомнить? Или хочешь найти что-то новое?
Тень чуть вытянулась. Не вперёд, не назад – вверх. Как дерево, которое тянется к свету, даже если не знает, где он.
Буль улыбнулась:
– Похоже, она хочет и то, и другое.
Лёшик оглянулся на друзей, будто проверяя, готовы ли они двигаться дальше. Лес вокруг стоял тихий, внимательный, как бывает перед важным шагом.
– Ладно. Поищем подходящее дерево, – сказал он. – Такое, которое её примет.
Буль кивнула:
– И оно должно быть доброе. И женское. И не слишком старое, чтобы не ревновало к прежнему. И не слишком молодое, чтобы не испугалось.
Зай пошевелил ушами.
– А где такое найти?
Тимоша фыркнул:
– Сами же хвастались, что в Лесу есть всё, надо только смотреть не глазами, а… Ну, как вы умеете.
Они двинулись вперёд – медленно, чтобы Лесса успевала идти рядом. Она беззвучно скользила за ними, иногда сливаясь с другими тенями а иногда выделяясь на солнечной полянке тёмным пятном. Наконец, Лес вывел их к нужному месту. Там, чуть в стороне от крутого берега реки, стояла берёза – стройная, светлая, с корой, похожей на белую свежую кожу. Компания остановились перед ней.
– Вот, – сказала тихо Буль. – Она не занята. Лесса, тебе нравится?
Лесса вытянулась вперёд. Её силуэт стал тоньше, светлее: она сама становилась похожей на берёзу. Но не копировала, просто откликалась.
Лёшик отступил на шаг, чтобы не мешать.
– Попробуй, – сказал он. – Если тебе здесь хорошо… это будет твой дом.
Лесса приблизилась к стволу. На мгновение её тень легла на белую кору – ровно, мягко, как будто всегда там была. Берёза тихо зашелестела, едва слышно, словно сказала: «Да». И Лесса вошла в неё – не исчезла, а просто стала частью между полосками коры.
Через мгновение тень снова вышла наружу – уже спокойнее, ровнее, как будто у неё появилось дыхание.
Буль обрадованно захлопала в ладоши:
– Её приняли! Ура!.
Тимоша почесал в затылке.
– Ну, раз дом есть, – сказал он, – надо научить её говорить. Хоть понемножку. А то как мы будем понимать, что ей нужно?
Лесса качнулась – едва заметно. И вдруг из листьев берёзы прошёл тихий, осторожный звук. Ещё не слово, но уже не просто шелест.
– По-моему, она говорит «спасибо», – сказал зайчонок, растопыривая уши. – Я могу ошибаться, но мне так кажется…
 

2. Нашествие

Вечер выдался ровный – тихий и тёплый, какой бывает в самом разгаре лета. Утомлённый Лес, готовясь ко сну, щедро выливал на свои тропы густой хвойный запах. Свет не спеша уходил на запад, оставляя на полянах длинные тени, похожие на тонкий частокол. Река текла лениво, без плеска, а Буль играла в тёплой воде камешками – один туда, другой сюда, без всякой цели. Лёшик сидел под елью и строгал тонкую палочку, Тимоша по обыкновению что-то ворчал себе под нос – сонно, так, что это больше походило на зевок. Лесса слушала вечер и пыталась понять, чем вчерашняя тишина отличается от сегодняшней. Лес укладывался спать. И никто не мог подумать, что утром всё будет иначе.
Утро не началось. Оно ворвалось – не птичьими криками, не воем ветра и даже не дождём. А шорохом – густым, непрерывным, как будто кто то сыпал на землю тысячи мелких сухих зёрнышек.
Лёшик выглянул из норки – и в испуге отступил: по траве, по камням, по всему, что можно было назвать землёй, двигалась серая масса. Поток, лавина маленьких – не больше жёлудя – зверушек. Одинаковых, деловитых, бесконечных. Они шли, не разбирая дороги, обходя только самые крупные препятствия, и Лес под их маленькими лапками дрожал, как от далёкого, еле слышного грома. Топтуны – так их называли – шли, не оглядываясь по сторонам. Они были целеустремлёнными, они не отвлекались ни на что постороннее. Они просто шли. Лёшик попытался остановить одного зверька – тот лишь буркнул «чего тебе?» и исчез в безликой серой массе.
Слышно было, как где-то неподалёку ахнула Буль: там, где поток топтунов добрался до её болота, начинала строиться гать – стебелёк к стебельку, палочка к палочке, корешок к корешку. Прямо поперёк трясины. А на поляне сердито жужжали шмели: цветы тряслись, пыльца сыпалась, работать было невозможно. Подошедший домовой Тимоша с недоумением смотрел то на топтунов, то на Лёшика.
– Это у вас часто такое бывает? Если часто, то я не согласен!
Лешачонок не ответил. Да и что было отвечать? На его веку такое происходило первый раз. Конечно, он слышал про топтунов от старых леших, но чтобы самому вот такое, своими глазами…
И тут из за старой сосны вышел маленький человечек, сухой, как прошлогодняя былинка. Он шагал уверенно, и дорога словно сама ложилась под его ноги. Не торопился, но сразу становилось ясно: уж этот знает и куда идти, и зачем.
Домовой, поддерживая репутацию «хозяина леса», строго окликнул его:
– Эй, ты! Ты кто такой будешь?
Человечек задержался ровно на полшага, будто не из за вопроса, а потому что тропа сама велела остановиться. Повернул голову, глянул коротко, как смотрят на пень или куст:
– Савва. Из бродников я.
Домовой Тимоша моргнул, даже усы дрогнули:
– Вот так номер! Я, признаться, бродников сроду не встречал.
Савва повёл плечом – чуть, едва заметно:
– А мы по городам не шастаем.
И сразу двинулся дальше, будто разговор был просто паутинкой на пути, которую он легонько смахнул с лица. Лавина топтунов текла впереди и сзади, и Савва шёл в ней так, словно этот поток был ему привычен, а утренний шум – обычное дело, которое надо довести до конца.
– Стой! Подойди-ка сюда, – скомандовал Лёшик, стараясь, чтобы голос звучал повелительно. – Или не знаешь, что я тебе дорогу так запутать могу, что весь день по кругу бродить будешь? Ишь ты, бродник какой выискался…
Савва, ничуть не удивившись и не обидевшись, продолжил своё плавное движение и тут же непостижимым образом оказался рядом.  Словно и шёл именно сюда, и цель его была остановиться именно в том самом месте – прямо перед норой лешачонка. Как уж это у него получилось – непонятно, ведь отойти он успел довольно далеко. Впрочем, у бродников наверняка имелись свои секреты – так же, как и у Лёшика, Буль и Тимоши.
– Куда идёшь? Зачем? – стараясь выглядеть сурово и грозно, продолжал Лёшик.
– Топтунов веду, – преспокойно ответил Савва. – А то сам не видишь.
Он сказал это так буднично, будто речь шла о том, что он несёт в руках корзинку с грибами, а не ведёт через Лес бесконечную серую реку существ. И, не дожидаясь следующего вопроса, уже собирался шагать дальше – так же уверенно, как раньше.
Но Лёшик преградил ему путь – упрямо, как умеют маленькие лешие, когда чувствуют, что иначе никто ничего не объяснит.
– Погоди, – сказал он. – Через болото зачем? Там же можно в обход. Вон, тропа есть. Я сам её делал.
Савва посмотрел на него так, будто Лёшик спросил, зачем солнце утром встаёт.
– Так надо, – подумав, сказал он.
– Почему надо? – не сдавался Лёшик.
Савва пожал плечом – чуть, едва заметно, как сухая веточка, которую тронул ветер.
– Так надо, потому что... В общем, так надо, – повторил он, и стало ясно: бродник не упрямится, не скрывает что-то – просто не понимает самого смысла вопроса.
Тимоша фыркнул:
– Да, это, конечно, объяснение! Прямо яснее некуда.
Но Савва уже не слушал. Он шагнул – и оказался на шаг дальше, чем должен был быть, будто земля сама пододвинула его вперёд. Топтуны обтекали его, как вода камень, и он плыл в середине, словно был частью потока.
Тут из под кустов выкатился Крутень.
Он был весь в сухих хвойных иголках, в паутине, в репьях, которые цеплялись за его коричневую шёрстку. В лапках он держал что то круглое, скрипящее и совершенно непонятное. Вид у него был такой, будто он уже трижды пытался это починить, дважды сломал, а в последний раз у него там застрял палец.
– Опять, – сказал он, не глядя ни на кого. – Опять всё мимо! Я им тут крутильный обход построил, а они даже не посмотрели!
Он поднял голову и вздохнул так, будто это всё происходило каждую неделю.
– Вы тоже что-нибудь пробовали, да? – спросил он. – Бесполезно. Они идут, и всё. Им что влево, что вправо – всё равно. А я им такую конструкцию сделал… – он потряс круглой штуковиной, которая жалобно скрипнула. – А они прошли мимо, как в тумане.
– Это что? – спросил Тимоша, подозрительно косясь на механизм.
– Это? – Крутень посмотрел на свою вещь так, будто впервые её увидел. – Это… ну… вертелка. Чтобы путь закрутить. Помнишь, Лёшик, ты ещё меня учил? Тебе-то, лешему, это раз плюнуть, а мне изгаляться приходится… Я хотел, чтобы они свернули. А они не свернули! Они что, никогда не сворачивают?!
Он сел прямо на землю, обхватил вертелку лапами и мрачно добавил:
– А я ведь был уверен, что в этот раз должно получиться.
Топтуны тем временем шли, не обращая внимания ни на Крутеня, ни на его вертелку, ни на Лёшика. Ни на кого вообще. Савва всё так же шагал в середине потока, уже скрываясь за деревьями, и казалось, что если бы даже Лес загорелся, он бы всё равно шёл – потому что «так надо».
Лёшик посмотрел на друзей. На Буль, которая со слезами на глазах прикидывала, как спасти своё болото. На Тимошу, который сердито кусал ус. На безмолвную Лессу. И на Крутеня, который пытался присобачить к своей вертелке очередную шестерёнку. И понял: топтунов не остановить. Но, может быть, можно хотя бы попробовать сделать так, чтобы они прошли чуть-чуть в стороне. Хотя бы на полшага. Хотя бы на один поворот вертелки.
– Ладно, – сказал он. – Попробуем ещё раз. Все вместе.
Только он успел сказать своё «все вместе», как поток топтунов качнулся – не сильно, но заметно. Будто кто то невидимый толкнул его сбоку. Несколько зверьков сбились с шага, один даже буркнул «осторожнее», но тут же снова влился в серую реку.
– Вот! – обрадовался Крутень. – Видели? Это моя вертелка! Сработало!
Он снова дёрнул за рычажок – вертелка жалобно скрипнула, как старая сухая лесина, и развалилась. Поток снова выровнялся и пошёл прежним путём – прямо на болото Буль.
– Сработало, ага… – удручённо процедила Буль, глядя, как очередная сотня топтунов укладывает хворостинки поверх её любимой кочки. – Только не совсем.
Она шагнула вперёд, плеснула водой – волна, всё увеличиваясь, добралась до топтунов и смыла весь их строительный мусор. Но те не обратили на катастрофу никакого внимания и продолжили строить гать, будто так и надо.
– Они же всё нам испортят, – прошептала болотница. – Всё.
Над поляной цветущего иван-чая всё так же сердито гудели шмели. Работать им было решительно невозможно. Один особенно раздражённый шмель подлетел к Тимоше и возмущённо жужжал ему прямо в ухо.
– Да знаю я, знаю! – огрызнулся домовой. – Сам вижу, что бардак! И муравьям плохо, и птиц распугали…
Он огляделся, нашёл две сухие ветки, связал их травинкой и поставил на тропу – получилась маленькая «шумовушка». Ветерок качнул конструкцию, и она заскрипела, зашуршала, застонала – довольно выразительно.
Топтуны подошли, остановились на секунду, прислушались.
– Громко, – сказал один.
– Очень громко, – согласился другой.
И толпа, не меняя направления, обошла шумовушку по дуге – прямо на болото.
– Ты гляди, какое безобразие! – изумился Тимоша. – А я-то думал, такое только в Городе…
Лёшик тем временем пытался запутать тропу. Он метался туда сюда, переставлял веточки, менял направление теней, шептал что-то под нос – короче, применял все известные ему лешачьи хитрости. Но топтуны шли, как будто его не существовало вовсе.
– Они что, слепые? – возмутился он наконец.
– Нет, – сказал Савва, появившись рядом так же внезапно, как исчез. – Они просто идут. Куда надо.
И снова шагнул вперёд, растворяясь в потоке.
Лесса стояла чуть поодаль, прислушиваясь. Она молчала, но по её взгляду было ясно: что то меняется. Поток топтунов приостановился, накапливаясь, как вода перед запрудой. И вдруг разделился. Одна часть свернула к болоту Буль, другая – к поляне шмелей. Третья – тонкой струйкой потянулась к домику Тимоши.
– Этого ещё не хватало! – взвыл домовой. – Они мне жильё снесут!
– А мне болото загадят! – Буль едва не плакала.
– А цветы! Цветы! – возмущённо гудели шмели.
Крутень, который всё это время налаживал свою вертелку, в сердцах плюнул и запустил ею в топтунов. Но ничего этим не добился.
– Ну, и что нам теперь? Бежать, что ли? – проворчал он.
Лёшик оглядел всех – Буль, Тимошу, Лессу, Крутеня, шмелей. И сказал:
– Ладно. Они разделились – значит, и нам придётся разделиться. Тимофей, ты – к дому. Спасай, что можно. Буль – к болоту, хотя я ума не приложу, как тебе быть. Шмели – к своим цветам. Крутень… Ну, ты – куда уж понесёт. А я попробую ещё раз запутать им тропу. Хотя бы чуть-чуть. Действуем спокойно, без лишнего героизма. Делаем, что можем.
И все разошлись – каждый к своей беде, к своему куску потока, к своей маленькой попытке изменить хоть что то.
А топтуны шли. И было их много. Очень много. И конца и края им не было. Лес будто затаил дыхание. Когда слишком много маленьких лапок топчут землю, даже корням приходится думать, куда всё это катится.
Тимоша бежал к своему домику, кривясь так, будто каждый топтун был камешком в ботинке.
– Только вчера подправил порог… Только вчера! – бормотал он.
Домик стоял на месте, но выглядел так, будто по нему прошёлся град из кирпичей. Топтуны уже деловито подбирались к стенам – видимо, собирался встроить стройматериалы в свою гать.
– Эй! – взвыл Тимоша. – Это не вам не просто так, это архитектура!
Ближайший топтун посмотрел на него, как смотрят на муху, которая села на чертёж, буркнул «мешаешь». И толпа продолжила своё. Тимоша в ярости схватил веник и начал подметать топтунов, как мусор. Это не помогло, но ему стало чуть легче.
Буль стояла по колено в воде и смотрела, как гать растёт, как гриб после дождя. Она плеснула ещё раз – сильнее, чем раньше. Волна смыла половину конструкции, но топтуны тут же начали строить заново, будто так и было задумано.
– Ну почему вы такие упрямые… – прошептала она.
Топтун, проходя мимо, буркнул:
– Потому что надо.
Буль даже не удивилась. Похоже, это было единственное объяснение, которое они знали.
Лёшик стоял на тропе, пытаясь понять, как можно ещё помешать разорять Лес. Он чувствовал Лес – его дыхание, его тропы, его смутные желания. И его неприятие происходящего. Но лавина топтунов, похоже, была совершенно неуправляема. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, прислушался к себе. И вдруг понял: не надо путать тропу, надо сделать видимость, что тропа сама повернула. Он поднял руки, шепнул что то еле слышное, и мир вокруг на мгновение дрогнул. Тропинка чуть сместилась – совсем чуть чуть, на толщину дубового ствола. И несколько топтунов действительно свернули. Пять. Потом ещё трое. А потом поток снова выровнялся.
Лесса стояла рядом с ним неподвижно. И вдруг сказала:
– Скоро устанут.
– Кто? – спросил Лёшик, даже не удивившись, что она заговорила. – Топтуны?
– Все, – ответила она.
И это было правдой. Уставал даже Лес. Топтуны тоже уставали. Даже Савва, казалось, двигался чуть медленнее – он появлялся так же незаметно, как исчезал.
– Не мешайте, – говорил он. – Они должны пройти.
– Куда? – спросил как-то Лёшик.
– Туда, – повёл подбородком Савва.
– А что там?
– Не знаю. Но надо.
И снова шагнул вперёд.
Лёшик бросил обречённый взгляд на поток топтунов – и сердце его радостно забилось: поток иссякал. Иссякал, но не исчезал. Он становился редким, как дождь, который уже почти прошёл, но всё ещё упрямо капает с последней тучи. Топтуны шли медленно, будто лапки у них налились тяжестью, и каждый шаг давался им с усилием. Савва шагал среди них, чуть ссутулясь. Как он умудрялся одновременно быть впереди и сзади колонны, оставалось загадкой. Теперь, казалось, дорога больше не подталкивает его вперёд, а наоборот, придерживает, чтобы не упал. Он не смотрел по сторонам – только вперёд, туда, где деревья росли плотнее и тропа сужалась вдвое.
Лёшик стоял и смотрел, как последние зверьки проходят мимо. Он дышал тяжело, но дыхание его становилось ровнее. Ведь несколько топтунов действительно свернули тогда, когда он сместил тропу, и эта маленькая, почти незаметная победа грела его, словно он сумел отклонить весь поток.
Буль вылезла из воды, когда трясина наконец перестала дрожать. Гать была потрёпана мириадами крохотных ножек, но топтуны не обращали на это внимания. Они просто уходили дальше, по кочкам, по мху, уходили к своей непонятной цели. Тимоша у домика всё ещё держал веник наготове, но махать уже не было смысла. Последние топтуны проходили мимо, оставляя за собой мелкие следы, похожие на отпечатки дождевых капель. Домик стоял перекособоченный, но живой, и Тимоша осторожно потрогал ступеньку, словно проверял, на месте ли она или это ему лишь кажется.
Лесса замерла в неподвижности, прислушиваясь не к шагам, а к тому, что остаётся после: всё-таки она была духом, а духам открыто то, что недоступно остальным жителям Леса.
– Скоро, – сказала она. И это «скоро» означало конец нашествия. И то, что Лес наконец сможет выдохнуть.
Последний топтун шёл еле-еле. Он был маленький, самый маленький из всех. И шёл медленно, будто считая шаги. Дошёл до края поляны, остановился, оглянулся. Словно хотел запомнить, откуда пришёл.
– Надо, – сказал он тихо. И исчез в тени.
Тишина не вернулась сразу. Она в нерешительности постояла на краю Леса, прислушиваясь, не вернутся ли топтуны. Потом осторожно ступила на тропу. Потом опустилась на болото, на поляну, на домик Тимоши. И только тогда Лес выдохнул – глубоко, как после долгой болезни.
И в этот момент, когда казалось, что всё наконец закончилось, из глубины Леса донёсся тихий, едва слышный звук – знакомый топот маленьких ножек. Лёшик с ужасом узнавал характерную поступь исчезнувших было зверьков. Они возвращаются?! Топот был тише, чем утром, будто лапки стали легче или земля мягче. Но это, несомненно, был тот самый ритм: ровный, деловитый, бесконечный. Он шагнул вперёд, заслоняя собой тропу, хотя сам понимал – если это снова они, всё бесполезно.
Из за кустов показались топтуны. Но не те, что шли утром. Эти были… другие. Не меньше ростом и не больше, не быстрее – но в их движениях не было той слепой целеустремлённости. Они шли так, как идут мастера, которые знают, что за работа ждёт их впереди. Не спеша, но без остановок.
Первый топтун подошёл к Лёшику, поднял голову и сказал:
– Освободилось.
– Что? – выдохнул Лёшик.
– Место, – пояснил топтун. – Теперь можно, – и прошёл мимо.
За ним вышел Савва. Он выглядел так, будто прошёл через весь Лес и обратно – усталый, но спокойный. Сделавший то, что должен был сделать.
– Ты зачем вернулся? – спросил Лёшик.
– Это не я, – ответил Савва. – Я только показываю дорогу. А вот они всегда возвращаются.
Он говорил мягче, чем утром. Будто и его самого что то внутри отпустило.
Топтуны тем временем разошлись по Лесу. Не толпой – маленькими стайками, по двое, по трое. Один подошёл к гати на болоте, посмотрел на неё, покачал головой и аккуратно вынул одну кривую палочку. Потом другую, третью. Работал быстро, ловко, будто расплетал старую корзину. Буль стояла по колено в воде и смотрела, как гать исчезает – не рушится, а именно исчезает, растворяясь, будто её никогда и не было.
Другие топтуны подошли к домику Тимоши. Один потрогал перекошенную ступеньку, буркнул «криво», и трое сразу взялись за дело. Они не строили заново – они возвращали. Доска легла ровно, щёлкнула, как крышка шкатулки, и домик будто вздохнул.
Тимоша стоял с веником, не зная, куда его деть.
– Так вы… чините? – спросил он, но топтуны не ответили. Они молча делали своё.
На поляне шмели настороженно наблюдали, как несколько топтунов собирают рассыпанную пыльцу обратно в цветы. Это выглядело странно – как если бы ветер вдруг решил извиниться. Но цветы выпрямлялись, лепестки разглаживались, и шмели, не выдержав, снова принялись за работу, уже без раздражения.
Насупленный Крутень сидел на корточках, держа в лапах свою вертелку. Один топтун подошёл, посмотрел на неё, ткнул лапкой в шестерёнку и сказал:
– Не так.
– А как? – угрюмо спросил Крутень.
Топтун повернул шестерёнку на один зуб. Вертелка тихо щёлкнула – и вдруг заработала. Ровно, плавно, как будто всегда так и должна была. Крутень открыл рот, но сказать ничего не смог.
Лёшик смотрел на всё это и чувствовал, как внутри него расправляется что то сжатое. Он подошёл к Савве.
– Почему вы… возвращаете? – спросил он. – Вы же всё ломали.
Савва покачал головой.
– Не ломали. Проходили. Это разное. Идёшь – мешаешь. Тогда возвращаешься – убираешь следы. Так заведено. Чтобы не вспоминали плохо.
Он сказал это просто, без важности. Будто говорил о том, что надо не забыть запереть дверь, если уходишь последним. Топтуны тем временем заканчивали работу. Болото снова стало болотом, домик Тимоши – домиком. Поляна – поляной. Даже тропа, которую Лёшик смещал, вернулась на место – мягко, без упрёка, будто намекнула: «Спасибо, что пытался».
Последний топтун подошёл к Лёшику и буркнул:
– Готово.
И ушёл в тень, туда же, куда исчезла вся толпа. Савва же задержался на шаг дольше.
– Может, мы придём ещё, – сказал он. – Когда надо будет.
– А когда вам надо будет? – спросил Лёшик.
Савва пожал плечами:
– Никто не знает. Даже они сами. Может, никогда. Может, завтра.
И исчез. А Лес стоял тихий, ровный, как утром, когда всё началось. Только теперь тишина была не тревожной, а благодарной. Лёшик полной грудью вдохнул льющийся с крон хвойный запах и понял: можно жить дальше.

 
3. В Город

Ночью разразилась страшная буря. Дождь хлестал по земле, будто хотел навсегда выгнать из Леса всю жизнь. Ветер рвал ветви деревьев, валил сухие стволы, завывал в кронах тяжело скрипящих сосен, трепал камыши у реки. И только в норе Лёшика было тепло и уютно, ведь лешие умеют обустраиваться в любом месте. Ветер снаружи бесчинствовал всю ночь, а под утро вдруг стих – так резко, что тишина показалась оглушительной.
Лёшик ещё не успел толком проснуться, когда в дверной проём влетел Зай – взъерошенный, с перепачканными землёй лапами.
– Лёшик, там это!.. – зайчонок сглотнул. – Скорее! С Лессой нехорошо…
Лёшик выскочил наружу. На земле в беспорядке валялись обломанные сучья с безжалостно измятыми листьями. Место у реки пострадало больше всего: ураган жестоко проредил кроны, и сквозь них теперь там и сям пробивалось утреннее солнце. Берёза Лессы находилась чуть в стороне, и уже издалека было видно – одна из верхних веток висит, надломленная, а другая лежит в траве.
Лешонок ускорил шаг. Трава вокруг берёзы была примята: видимо, ветер пытался вырвать дерево с корнем. Сбоку виднелась свежая ссадина: кора была содрана длинной полосой. Сама Лесса стояла рядом, прижавшись головой к стволу, и тонкими руками гладила его, успокаивая. Она не плакала, только пальчики её дрожали, когда она проводила ими по ране. Листочки на уцелевших ветках подрагивали, хотя воздух уже был неподвижен: берёза будто дышала – неровно, с трудом.
По воде вдруг пошла рябь, и на поверхность мягко вынырнула Буль. С её волос стекали по плечам прозрачные струйки.
– Я видела, – сказала она тихо. – Ночью гроза ударила сильно. Ветку сорвало сразу… а потом ветер доделал остальное.
Она подошла ближе, коснулась ладонью ствола – коротко, как врач, который всё понимает, но не может помочь.
– Справится, конечно, – ответила Буль на немой вопрос лешонка. – Но на это время нужно. И болеть будет.
Лёшик нахмурился. Лесса стояла рядом, всё так же гладя кору, будто извиняясь за то, что не смогла уберечь дерево от беды.
– Я слыхала, в Городе, – продолжила болотница, – вроде есть одна штука… Удобрение называется. Говорят, растениям от него хорошо. Помогает.
– Удо… брение?
Буль кивнула.
– Я сама не видела, но наши речные болтали как-то. В Лесу, мол, ничего похожего быть не может. Только в Городе… А Лессе надо бы помочь. Взгляни-ка – её ноги не держат…
Лесса едва стояла, и будто всё время норовила присесть, прижаться к земле, спрятать боль. Он осторожно поддержал её за локоть, и Лесса благодарно кивнула, не отрывая взгляда от берёзы.
Зайчонок тихо фыркнул, будто собираясь с духом.
– Значит, надо идти, – сказал он, глядя на Лёшика и Буль по очереди. – Не ждать же, пока само пройдёт. Можно, я с тобой?
– Нет. Не обижайся, но толку от тебя в Городе мало. Пойдём мы с Тимошей. Если он захочет.
Буль согласилась:
– Да, так лучше. Там ведь свои порядки. И кому знать, как не ему.

Тимоша, как всегда, был чем-то недоволен.
– Опять шум, опять суета… – проворчал он, поглядывая на Лёшика и Зая. – С утра пораньше заявились, ну надо же! Что у вас на этот раз?
– Мне в Город нужно. Срочно. Сведёшь?
– А мне, может, надо на Луну. И что?
– А то, что я туда дороги не знаю. Я про Город, не про Луну, – терпеливо пояснил Лёшик. – Берёза Лессина заболела, удобрение надо. А Лессе совсем плохо.
– Да? – домовой не скрывал раздражения. – Прямо так уж плохо? И без всяких… этих… ухищрений не обойтись?
– Удобрений, а не ухищрений. Боюсь, не обойтись. Больно ей очень.
Тимоша фыркнул.
– Больно… всем больно. Мне вот тоже больно, когда меня с утра дёргают.
Но всё же посопел, подёргал себя за бороду, почесал в затылке. Лицо его стало серьёзнее.
– Ну да, в общем, – пробурчал он. – Дело нехорошее. Но… может, само пройдёт? Зачем сразу куда-то нестись? Город этот… тьфу.
Лёшик молчал, только смотрел на него так, что Тимоша поморщился.
– Ладно, ладно, не сверли глазами, – буркнул он. – Понимаю я. Надо – значит, надо. Но чтоб я ещё раз… – он махнул рукой. – Вечно вы меня в самое неприятное впутываете.
Зай тихонько пискнул:
– Так ты… пойдёшь?
– А кому ж ещё идти? – огрызнулся Тимоша. – Он там на втором шаге пропадёт!
Домовой ещё немного поворчал для порядка, но решение уже было принято. Он сдался и махнул рукой:
– Ладно, собирайся, раз уж так приспичило. Но чтоб быстро. Пока я не передумал… В Город входить надо ночью, пока темно. Хорошо бы, чтоб и луну тучи закрыли. Так оно спокойней.
– Тучи организовать можно, – прикинул Лёшик. – Буль попросим, она сделает. Может, не совсем тучи, но облачко-другое всяко наколдует.
Они двинулись вдоль реки, где после бури вода была мутной, тяжёлой, несла обломки камышей и всякий мусор. Лёшик оглянулся: Лесса всё так же стояла, прижавшись к стволу, будто боялась отпустить его даже на миг. Он помахал ей – коротко, чтобы не тревожить – и поспешил следом за Тимошей.
Чем дальше от Леса, тем суше становилась земля, тем реже попадались следы ночной бури. Воздух тоже менялся: исчезал запах хвои, вереска, сырой коры, речной тины – вместо них появлялась сухая пыль, железный привкус старых труб, лёгкая горечь копоти. Лёшик морщился, но молчал.
Тимоша шёл довольно таки проворно, хотя и ворчал под нос:
– Город, Город… Будто других мест нет. И почему-то всегда я нужен!
Лёшик слушал вполуха – он думал о Лессе, о том, как она дрожала, когда проводила пальцами по ране на стволе. Он ускорил шаг, примеряясь к темпу домового. Когда показались первые строения, низкие, одноэтажные, Тимоша поднял руку:
– Теперь осторожнее. Тут уже Город начинается. Смотри под ноги и по сторонам. И не трогай ничего. Это так, на всякий случай.
Лёшик кивнул. Он и сам чувствовал изменения: даже воздух, казалось, стал плотнее, будто наполнился чужими пристальными взглядами. Солнце садилось, оно уже красило запад в пурпурный цвет. Обещанного Буль облака, конечно, не было. Где то хлопнула дверь, мелькнула чья-то тень. На крыше коротко каркнули – предупреждающе. Они свернули в узкий проход между двумя стенами, где пахло пылью и старым железом. И тут Лёшик остановился: из за груды старого слежавшегося картона донёсся тонкий, отчаянный писк.
– Тимоша, слышишь?
– Ничего я не слышу, – буркнул домовой, но мохнатые уши его предательски дёрнулись. – Пошли, нечего тут!
Писк повторился – слабый, жалобный. Лёшик подошёл ближе, осторожно отодвинул край картонки. Перед ним, в грязной лужице, лежал воронёнок – мокрый, дрожащий, с распахнутым клювом. Он пытался поднять голову, но тут же падал обратно.
– Из гнезда выпал, – прошептал Лёшик. – Если его тут оставить…
– И оставь! – отрезал Тимоша. – Вороны – чистая злоба на крыльях. Свяжешься – потом не отвяжешься. Пошли.
Но Лёшик уже тянул руки.
И в этот момент сверху раздалось низкое, довольное «мрр рр». Тимоша вздрогнул:
– Вот и всё. Поздно.
С крыши плавно, почти лениво спрыгнул кот – крупный, с тяжёлой мордой и жёлтыми разбойными глазами. Он бесшумно приземлился, выгнул спину, взглянул на Лёшика, потом на птенца – и хвост у него дёрнулся. Зверь почуял добычу.
– Отойди, – прошипел Тимоша. – Положи птенца и уходим! Иначе он тебя сейчас…
Но Лёшик уже стоял между котом и воронёнком. Кот прижался к земле, готовясь к прыжку. Глаза сузились. Усы дрогнули. И он прыгнул.
Лёшик успел только выставить руку, прикрывая птенца. Удар был тяжёлым – кот сбил его с ног, полоснул когтями по плечу. Лешачонок перекатился, прижимая воронёнка к груди, чувствуя, как тот дрожит.
Кот мгновенно развернулся, готовясь к второму броску. Побледневший Тимоша схватил с земли ржавую крышку от ведра и швырнул её – метко, изо всей силы. Зверь отпрянул, зашипев, метнулся в сторону – и, поняв, что добыча не по зубам, исчез в тени, растворившись между стенами.
Тимоша тяжело дышал.
– Дурак ты, Лёшик, – выдавил он. – Большой, лесной, добрый дурак. Он же мог… Ну ладно. Живой – и то хорошо.
Лёшик поднялся, прижимая птенца. Тот уже не пищал – только дрожал, цепляясь коготками за его рубаху. И тут сверху, с крыши, раздалось резкое, тревожное карканье. Одно. Второе. Третье. И пространство вокруг взорвалось неистовым вороньим ором: их заметила Стая. Захлопали крылья. Десятки чёрных птиц устремились вниз. Тимоша побледнел ещё сильнее, хотя казалось, дальше уже некуда.
– Ну всё, – пробормотал он. – И зачем только мы сюда припёрлись!
Воронье карканье нарастало, чёрной волной витая над крышами. Стая спускалась стремительно, без колебаний. Лёшик прижал птенца крепче. Тимоша сделал шаг назад, но не убежал – только втянул голову в плечи и закрыл её руками.
Вороны опустились прямо на землю полукругом – плотным, живым. Глаза – чёрные, блестящие, острые. В них угадывалась расчётливая, холодная безжалостность.
И тогда появился Крук. Это был признанный вожак стаи, но имя его Лёшик и Тимоша узнали только потом. Он спустился неторопливо, властно: широкие крылья, тяжёлый взмах, короткая дуга – и он уже стоит перед ними, чуть наклонив голову, разглядывая Лёшика левым глазом. Второй глаз –со старым шрамом, но тоже видящий достаточно. Он не каркал, не шипел. Просто смотрел.
Лёшик осторожно протянул ему слётка.
Крук шагнул ближе, коснулся клювом головы птенца – коротко, почти нежно. Потом поднял взгляд на Лёшика. Молчание было тяжёлым, как камень. Наконец Крук коротко кивнул – резким, властным движением. И сказал хриплым, низким голосом:
– Дело.
Это была благодарность. И в чём-то даже признание долга – если вороны на такое способны: обычно они обходятся без сантиментов. Стая вновь подняла шум – уже не тревожный, а возбуждённый, радостный по вороньи. Несколько птиц даже сделали круг над Лёшиком – не угрожая, а отмечая. Крук снова посмотрел на Лёшика. Долго. Пристально. Потом сказал:
– Идите.
Без угроз, без обещаний, без объяснений. Просто «идите» – пока стая благосклонна.
Тимоша сглотнул, схватил Лёшика за локоть:
– Пошли. Быстро. Пока они добрые… Ну, насколько вороны вообще бывают добрыми.
Они вышли из прохода, и только когда шум крыльев стих за спиной, Тимоша выдохнул:
– Вот теперь точно всё. Хватит на сегодня приключений. Пошли к аптекарю. Мне после такого валерьянки надо, а тебе йода…
– Кто это – аптекарь?
– Мой старый знакомый. Тоже домовой. Зовут Мышьяк.
Лёшик хотел уточнить, почему домового зовут именно так, но не успел: Город снова изменился. Шум крыльев стих, и будто сразу стало слышнее всё остальное – далёкие стуки, шорохи, шаги, таинственные шуршания и великое множество иных звуков, незнакомых Лёшику. Он оглянулся: ворон уже не было, лишь одинокое чёрное перо кружилось над их головами.
Тимоша тронул его за локоть:
– Пошли. Пока нас тут не записали в друзья Стаи. Это, знаешь ли, сомнительная честь.
Они вышли из узкого прохода и двинулись дальше по кривой улочке, где стены домов почти сходились над головой. Лёшик шёл, прижимая поцарапанное плечо – кровь уже подсохла, но саднило. Тимоша покосился на него:
– Дойдём до Мышьяка – он тебя чем нибудь помажет. У него там мазей да микстур хоть залейся. Правда, про половину он сам не помнит, от чего они. Но что нибудь подберёт.
– Он добрый? – спросил Лёшик.
– Он… – Тимоша задумался. – Он… э э… хороший. По своему. Только голова у него… – домовой покрутил пальцем у виска. – Вечно в облаках. То траву какую-то жуёт, то пузырёк с чем-то нюхает, то рассказывает, как однажды лечил таракана от тоски. Но вреда не делает. И болтовни у него – на троих хватит.
Улица вывела их к перекрёстку. Здесь было светлее: фонарь, старый, с мутным стеклом, горел неровно, моргая. Тимоша свернул вправо, к низкому зданию с облупившейся вывеской, на которой когда-то значилось что-то вроде «АПТ…», но уверенно читались только первые две буквы.
– Тут, – сказал он. – Только не удивляйся. Он иногда… ну… странноватый.
Он постучал в маленькую дверь, почти незаметную в тени. Изнутри послышался глухой грохот, потом чей-то вздох, потом тихое:
– Сейчас-сейчас… я только… ой!
Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо – круглое, лохматое, с глазами, кажущимися огромными под толстыми линзами очков, в которых отражался свет фонаря.
– Тимоша? – удивился хозяин. – Ты? Живой? И… с кем это ты?
– С кем, с кем… С Лёшиком, – буркнул Тимоша. – Знакомьтесь. Мышьяк, нам мазь нужна. От царапин.
– Есть такая! – оживился аптекарь. – Прекрасное средство! Дай-ка вспомнить, где же это она? Я её вчера, грешным делом, переставил. Или позавчера? Но действует замечательно!
– Нам и надо, чтоб замечательно, – мрачно сказал Тимоша.
Мышьяк вдруг хлопнул себя по лбу и распахнул дверь шире:
– Ой! Гости на пороге, а я… Заходите! Осторожно, не наступите, тут у меня… Ой, поздно… Ну ничего, этот пакет был пустой. Или не пустой? Сейчас посмотрим… А, ладно!
Лёшик шагнул внутрь – и почувствовал, как Город снова меняется: здесь пахло не пылью и железом, а сушёными травами, мятой, чем-то сладким и одновременно горьким. На полках в ряд – баночки, пузырьки, коробочки, свёртки. Всё было в беспорядке, но в каком-то живом, тёплом.
– Садись, – сказал Мышьяк, подталкивая Лёшика к табурету. – Сейчас посмотрим твоё плечо. Так, царапина… Глубокая… Или не очень? Сейчас немного будет щипать.
Он ловко намазал ранку чем-то прохладным, зелёным, пахнущим свежестью.
– Спасибо, – сказал Тимоша. – Мы в долгу не останемся.
– Да какие долги! – замахал руками аптекарь. – Вы же свои! Вы же хорошие! Правильно, да?
Тимоша фыркнул, но не возразил. Они вышли обратно на улицу. Фонарь моргнул, будто приветствуя их. Лёшик вдохнул сухой городской воздух и тихо спросил:
– Тимоша, а теперь куда?
Домовой почесал шею, огляделся и буркнул:
– Теперь – к складу. Вернее, к завскладом. Есть такой неприятный тип. Который, между прочим, хуже любого кота. А может, даже крысы. Но раз уж начали – доведём до конца.
– Он тоже домовой?
– А ты как думал?
И они пошли дальше, вглубь Города, где их ждала эта неприятная встреча. Тимоша шагал уверенно, но всё равно оглядывался – оказалось, городские привычки никуда не делись и теперь вновь оживали. Лёшик тоже настороженно смотрел по сторонам: каждый закоулок мог оказаться дверью в чужую историю. Он и не подозревал, что в Городе у домовых была своя сеть тайных коммуникаций – наподобие секретных лешачьих троп в Лесу. И скоро такая тропа вывела их к длинному, низкому строению, похожему на огромный сундук, забытый великаном. Стены были серые, местами облупившиеся, а над дверью, наверное,  когда-то висела табличка, на которой было написано нечто важное, но теперь осталось только пара ржавых гвоздей.
– Вот он, – буркнул Тимоша. – Склад. А внутри – завскладом. Характер у него… Сам увидишь.
Он постучал. Изнутри раздалось ворчание, похожее на Тимошино, но гораздо более противное.
– Кто там ещё? – голос был хриплый, недовольный, как будто его обладателя разбудили как раз тогда, когда ему наконец-то с превеликим трудом удалось заснуть.
– Это я, – сказал Тимоша. – По делу.
Дверь распахнулась. На пороге стоял раздражённый донельзя домовой – коренастый, с густой щетиной на подбородке. Вид у него был такой, будто весь мир был ему должен, давно и безнадёжно.
– По делу! – передразнил он. – Все приходят по делу! Ни одного без дела. И всем от меня что-то надо! А мне куда теперь? В стену лбом? Ключа нет! Склад закрыт! Замочник, этот мастер хренов, сказал «завтра», а завтра у него бывает дней через пять! Вот на следующей неделе, когда будет новый ключ, и приходи!
Он дёрнул себя за ухо – видимо, хотел вытащить из головы лишнюю злость, но злость не вытаскивалась.
– Да погоди ты, не бесись! – одёрнул его Тимоша. – Мы тут не одни, некрасиво получается.
– Вижу. Леший. И что?
– Его Лёшик зовут. А это, Лёшик, Терентий. Очень авторитетный домовой. Познакомьтесь.
– Так что вам надо? – вёл своё завскладом. – Быстро!
– Нам нужно удобрение, – твёрдо сказал Лёшик. – Для берёзы. Она болеет.
Завскладом фыркнул так, что пыль на пороге дрогнула.
– Удобрение! Конечно! Всем надо! А я что? Я ничего! Я сам внутрь попасть не могу! – он ткнул пальцем в дверь за своей спиной. – Видите? Закрыто! Наглухо! Вороны утащили ключ! Спёрли, гады! Им, видите ли, блестящее нравится! А я теперь снаружи, как последний… этот самый… как будто я тут не хозяин, а прохожий!
Он топнул ногой – так, что в половице образовалась мелкая трещина.
– Так что если вам надо удобрение – идите и верните ключ! Без него я вам ничего не дам. Да и не могу дать! Я теперь сам туда не вхож!
Он замолчал, тяжело дыша. Лёшик тихо сказал:
– Хорошо. Мы вернём.
Завскладом прищурился:
– Вернёте? Ну-ну. Посмотрим. Смотрите, сами живыми вернитесь! Вороны злые, почти как крысы. А я… – он злобно сплюнул. – А я ждать не могу.
Он захлопнул дверь так, что фонарь над входом дрогнул.
Тимоша выдохнул:
– Вот видишь? Я же говорил. Характер у него… как у кривого гвоздя. И то, гвоздь приятнее.
Лёшик кивнул.
– Так что,  опять к воронам? – спросил он.
– К кому же ещё, – вздохнул Тимоша. – Только теперь вечер. А они рано спать ложатся.
Тимоша сказал это так, будто вороны действительно засыпали и просыпались по расписанию, составленному лично им. Лёшик хотел было спросить, как именно вороны спят в Городе – сидя, стоя или свесив голову набок – но передумал: какая ему, в общем-то, разница?
Они шли дальше. Узкие тропы-улочки становились шире, но не светлее: фонари здесь горели тускло, будто экономили свет для более важных мест. Где то в стороне зашуршало – длинно, вязко, с тихим писком. Тимоша поморщился:
– Крысы. Не смотри. Они не любят, когда на них смотрят. Считают это нарушением границ.
Лёшик ускорил шаг.
Скоро показалась знакомая крыша – та самая, на которой они видели стаю. Но теперь она была тёмной, неподвижной, как огромная чёрная ладонь, накрывшая дом. Ни одного силуэта, ни одного блестящего глаза.
– Спят, – подтвердил Тимоша, понизив голос. – Я же говорил. У них порядок. В отличие от некоторых, – он покосился в сторону склада, который остался позади, будто завскладом мог услышать и обидеться.
– И что теперь? – спросил Лёшик.
– Теперь ждём, – вздохнул Тимоша. – До утра. Или до того, как они проснутся. А проснутся они рано. Вороны – народ деловой. Им надо успеть всех обругать, всё утащить. И прогнать, кого смогут. У них весь день так расписан.
Они присели на низкую каменную ступеньку у стены. Лёшик прислонился к стене, осторожно трогая плечо – мазь Мышьяка уже перестала щипать, оставив после себя прохладное ощущение.
– Тимоша… – тихо сказал он. – А если они не захотят?
– Кто? Вороны? – Тимоша хмыкнул. – Что касается Стаи, они прекрасно помнят всё. А ты им птенца вернул. Это должок, и серьёзный.
Больше разговаривать было не о чем. Они сидели, пытаясь дремать вполглаза: совсем заснуть стало бы непростительной ошибкой, Это Лёшик понимал и без пояснений домового. Время, казалось, застыло на мёртвой точке. Наконец стало светать, и где то далеко, на границе слышимости, раздалось короткое «кра!». Одно. Потом другое. Будто кто то проверял, проснулся ли мир.
– Начинается, – сказал Тимоша. – Сейчас слетятся.
Лёшик поднялся. Сердце у него билось чуть быстрее, чем хотелось бы, но он стоял прямо. Он понимал: Город – место, где надо стоять прямо, иначе тебя согнут.
По земле черкнула тень. Потом вторая. Потом на землю рядом опустилась ворона – не Крук, но крупная, с блестящими глазами. Она смотрела на них, наклонив голову, будто вспоминая.
– Ну? – пробормотал Тимоша. – Зови начальника!
Ворона каркнула – коротко, резко. Ей ответили с другой крыши. Потом с третьей. Воздух наполнился шумом крыльев. И наконец спустился Крук – неторопливо, с достоинством. Встал перед ними, посмотрел на Лёшика тем самым левым глазом, в котором отражался весь Город.
– Дело? – спросил он.
Слово было то же, но смысл другой. Теперь это было не «принято», а «слушаю». Тимоша толкнул Лёшика локтем:
– Давай. Ты у нас герой. Ты и говори.
Лёшик сделал шаг вперёд.
– Ключ, – сказал он. – Тот, что от склада. Он мне нужен. Очень.
Крук наклонил голову. Вороны вокруг притихли.
– Ключ, – повторил Крук. – Блестящий?
– Да, – кивнул Лёшик. – Блестящий. Отдашь?
Крук смотрел на него долго. Потом хрипло рассмеялся – если это можно было назвать смехом.
– И только то?!
Он взмахнул крылом. Наверно, это был знак: откуда-то сверху свалилась связка ключей, звякнула о камень и покатилась к ногам Лёшика.
– Бери, – сказал Крук. – Завтра снова утащим.
И повернулся, уже теряя к ним интерес.
Тимоша подхватил ключ, будто боялся, что вороны передумают.
– Пошли, – прошептал он. – Быстро. Пока они не решили, что мы тоже блестим.
И они пошли обратно – туда, где завскладом уже наверняка кипел от нетерпения, а крысы нагло шуршали у него под полом. Светало быстро, и серые стены обретали цвет: где то проступала плесень, где то облупившаяся краска, где то следы старых, давно стёртых надписей. Тимоша по привычке проворчал:
– Хоть раз всё прошло без… – он осёкся, оглянулся на крыши. – Ладно. Не буду договаривать. А то ещё услышат.
Лёшик кивнул. Может быть, в Городе действительно лучше не договаривать.
Когда они подошли к складу, дверь была всё так же плотно закрыта. Лёшик постучал. Ответа не последовало. Пришлось постучать громче.
Внутри что то грохнуло, потом раздалось сердитое:
– Да иду я! Не ломитесь!
Дверь распахнулась, и на пороге снова возник Терентий – взъерошенный, с глазами, в которых за ночь злость не уменьшилась ни на каплю.
– Ну? – рявкнул он. – Чего вам?..
Он увидел ключ. И замолчал. Не смягчился – нет. Но замолчал.
Лёшик протянул ему связку. Терентий выхватил её так, словно боялся, что она исчезнет, как мираж. Повернул в руках, проверил зубцы, понюхал – зачем, одному ему известно.
– Мой, – буркнул он. – Тот самый. Настоящий.
Он развернулся, сунул ключ в замок, провернул – и дверь послушно скрипнула, открываясь внутрь. Из темноты дохнуло сыростью, пылью и чем то ещё – тяжёлым, складским, настоящим.
Терентий шагнул внутрь:
– Стоять. Не входить. Я сам.
Он исчез в пыльном сумраке, и какое то время слышно было только, как он ворчит, шаркает, что то переставляет, ругается на мешки, на полки, на ящики, на жизнь вообще. Потом – звук удара, ещё один, глухое проклятие, и наконец завскладом вернулся, потирая ушибленный лоб и держа в руках небольшой, но увесистый мешочек.
– Вот, – сказал он. – Как обещал. Проваливайте.
– А этого хватит? – с сомнением покосился лешачонок на Тимошу. – Как думаешь?
– Идите! – повторил Терентий, закипая. – Мне работать надо.
Он уже собирался захлопнуть дверь, но вдруг остановился, посмотрел на них исподлобья и буркнул:
– Леший… ты… это… молодец!
И тут же захлопнул дверь так, будто ничего не говорил.
Тимоша оторопел:
– Вот это да, – протянул он. – От него такое услышать… Это почти как орден получить, только без ордена!
Лёшик улыбнулся – тихо, коротко. И они отправились в обратный путь – туда, где Лесса ждала, прижавшись к своей берёзе, и где утро пахло Лесом, а не Городом.

 
4. Сватовство

После завтрака Лёшик и Зай вышли погулять вдоль болота – просто так, без всякой цели. Лес стоял в мягкой дымке: между стволами таял туман, и свет пробивался к земле скупо, рассеянно. Где то далеко до одури надрывалась поздняя кукушка – из-за тумана не такая звонкая, как обычно. Сыроватая трава приятно холодила босые ноги, и Лёшик шагал не торопясь, с удовольствием пропуская мягкие стебли между пальцами. Зай прыгал рядом ленивыми, медленными скачками, сбивая росу и оставляя за собой цепочку тёмных следов.
Они вышли к кромке болотного берега – туда, где плотной стеной сомкнулись камыши. И тут Лёшик замер: прямо им навстречу двигалась целая делегация. Трое болотников – важные, похожие на упитанных лягушек. Шли они цепочкой, один за другим – медленно, с достоинством. На головах красовались венцы из осоки, уложенной наподобие корон, в руках – подарки: коряга поразительной формы, мешочек отборной болотной тины и банка пиявок особой редкой породы. Пиявки шевелились так выразительно, что брезгливый  Зай отвернулся и спрятался за Лёшикову ногу.
Болотники, заметив лешонка, тоже остановились. Их лица разочарованно вытянулись, отразив неловкость положения: очевидно, они ожидали увидеть солидного лешего, с седой от лишайника бородой и с властным взглядом лесного хозяина – а встретили подростка, почти ребёнка. Болотники замялись, переглядываясь: как так, неужто им, старейшинам, придётся обращаться к нему как к равному? Это откровенно ущемляло их достоинство как почётных гостей. Но делать было нечего: главный болотник пригладил водоросли на груди и с подчеркнутой торжественностью начал:
– Здрав буди, юный леший! Прибыли мы в ваш Лес с делом важным, почётным. У нас купец, у вас товар. Всё честь по чести: желаем сватать девицу Буль!
Лёшик оторопело моргнул. Повисла неловкая пауза. Наконец лешачонок сообразил ответить по-старинному, как обычно полагалось в таких случаях:
– И вам исполать, гости дорогие! Но такие дела с кондачка не решаются, давайте потолкуем обстоятельно. Кто таков ваш жених? Чем славен?
Сваты сразу оживились: разговор пошёл в предсказуемом русле. Старший важно вскинул подбородок, всколыхнув на груди  свисающие водоросли:
– Жених наш – сам знаменитый Борохно, сын Болотного Деда, – произнёс он так, будто представлял величайшего героя. – Парень степенный, не суетной. В болоте держится крепко, не тонет, не пужается. Рыбу берёт голыми руками, тину знает, как свои пять пальцев. Пиявки его слушаются, раки уважают.
Средний с гордостью добавил:
– И ростом вышел, и силушкой не обижен. И голос у него густой, болотный, чисто у выпи. Девица рядом с таким не пропадёт.
Младший, не удержавшись, вставил своё:
– А главное – характер ровный. Не буян, не задира. Работящий. Сметливый. И воду мутит, и тину месит, и коряги таскает. Как хозяин – чистое сокровище!
Старший кивнул, подытоживая:
– Словом, жених что надо. Не хуже других. Тьфу, да что это я говорю – лучше!
Он взглянул на Лёшика с тем самым превосходством, которое они тщетно пытались скрыть:
– Так что, леший, вашу девицу за Борохно отдать – всему вашему Лесу честь!
Лёшик слушал, кивая в тех местах, где положено. Но внутри у него всё холодело: он прекрасно знал Буль – и понимал, что замуж она не пойдёт ни при каких обстоятельствах. Он наклонился к Заю и едва слышно прошептал:
– Слетай к болотнице. Узнай, как она относится к этому замужеству. Мигом!
Зай кивнул, подпрыгнул и с видимым облегчением исчез в кустах. Впрочем, прибывшие гости не обратили на него особого внимания.
Как хорошо, что лесные обычаи не предполагают никакого застолья! Иначе Лёшику предстояло бы сгореть со стыда: в его маленькой норе поместиться троим столь важным персонам было никак невозможно, да и потчевать их было почитай что нечем. Поэтому он стоял спокойно, как и положено лешему, который представляет лицо Леса. Хотя внутри у него всё дрожало от волнения.
Тем временем болотники уже начали потихоньку приглядываться, морщиться и оценивать местность, словно свекровь приданое. И чуть слышно перешёптывались:
– Скромненько у них тут. Невелико болотце-то… 
– Вода на вкус… ну, ничего, сойдёт. Рыбка, правда, мелковата…
– А местный представитель мальчишка совсем. Ишь, растерялся…
Но вслух, сквозь зубы, произносили:
– Всё у вас… достойно. По лесному.
И только в уголках их поджатых ртов проскальзывала тень досады: «вот уж не думали не гадали, что докатимся до того, что рядиться придётся с этаким мальцом…».
Лёшик отвечал, стараясь держать фасон, а болотники всё сопели, морщились и многозначительно переглядывались, будто им приходилось терпеть нечто ниже их достоинства. И тут на плечо Лёшику легко опустился дрозд. Сел, будто так и надо, наклонил головку и тихо, почти неслышно, щёлкнул клювом:
– В ельнике девчонка, маленькая совсем. Заблудилась. Теперь сюда идёт…
И тут же упорхнул, как ни в чём не бывало.
Лёшик напрягся. Дело было серьёзное: ребёнок в Лесу, один – не шутка. А уж здесь, перед гостями, ей совсем не место. Но бросить сватов и отлучиться он не мог.
Он прикрыл глаза и взглянул особым лешачьим взором, позволяющим видеть в Лесу всё важное – даже самые дальние закоулки. Пригляделся – и увидел следы босых ног на влажной земле. Маленькие, аккуратные, будто девочка шла на цыпочках, боясь потревожить мох. Следы вели в еловую чащу, а затем сворачивали к болоту. «Вот только этого не хватало…» – подумал Лёшик, но виду не подал. Старший болотник тем временем нахмурился и вопросил недовольно:
– Долго ли нам ожидать ответа?
– Почему невеста не приходит? – подхватил второй.
– Девица что, ломается? – удивился третий.
Лёшик выпрямился:
– Будет вам ответ. В своё время. Не волнуйтесь.
Он говорил уверенно и ровно, как положено хозяину Леса. А внутри его разрывали две задачи: удержать сватов – и найти девочку, пока она не влипла в неприятности. Или, что ещё хуже, не вышла прямо к ним.
И тут из камышей донёсся лёгкий всплеск – будто кто то оступился в воду. Лёшик понял: девчонка совсем рядом. И она испугана. И болотники, конечно, тоже услышали:
– Это что там?
– У вас тут кто то шастает…
– Непорядок…
Лёшик сделал вид, что не слышит. Но сердце у него ухнуло: ещё немного – и сваты решат, что Лес их не уважает. Он лихорадочно соображал, как бы сгладить ситуацию, но тут камыши раздвинулись – и показался мокрый краешек детского сарафана. Девочка стояла, прижав лукошко к груди, и смотрела на него испуганно.
Лёшик едва заметно улыбнулся ей, сделал знак: «Стой. Не выходи. Я разберусь». И как бы невзначай приложил палец к губам.
А болотники уже начинали раздражаться всерьёз. И в этот момент – как назло – из глубины болота донёсся глухой бултых, и по воде пошли круги. Видно, Буль, прознав о сватах, рассердилась. Правда, пока только булькнула. Но Лёшик понял: ещё немного – и начнётся настоящее болотное представление. Сваты, конечно, сделали вид, что ничего не произошло, зато девочка оглянулась и в смятении подбежала совсем близко.
– Меня Маша зовут, – с детской непосредственностью заявила она. – Я домой хочу, к маме!
Лёшик едва заметно кивнул Маше, но та, кажется, уже не видела ничего. Губы её задрожали, и вдруг она всхлипнула:
– Я потеряла-ась…
– Ничего, скоро пойдём домой, – торопливо шепнул Лёшик. – Я тебе ещё покажу, где боровичков набрать. А пока не реви, видишь – у меня гости! Постой пока в сторонке.
– Ага, а меня волки съедят… – расплакалась Маша.
– Никто тебя не съест!
Делегация гостей нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Им всё это страшно не нравилось. Старший демонстративно поджимал губы: девочка явно не вписывалась в заведенный порядок сватовства.
Лёшик шагнул вперёд, заслоняя Машу собой. Он чувствовал, как она дрожит – маленькая, тёплая, совсем чуждая Лесу. Он тихо сказал ей, почти не шевеля губами:
– Тихо. Никто тебя не тронет.
Маша всхлипнула ещё раз, уткнулась носом ему в локоть и замерла, будто боялась, что любое движение даст болотникам повод забрать её с собой. А те уже сердились всерьёз. Старший кашлянул, чтобы вернуть внимание:
– Леший, долго нам ждать? Девица ваша где?
Лёшик выпрямился, как мог, стараясь выглядеть выше и постарше хотя бы на пару лет. Он чувствовал, как за спиной Маша цепляется за его шерсть маленькими пальчиками.
– Ответ будет, – сказал он холодно. – Но не сейчас.
Главный болотник прищурился:
– А когда?
Лёшик вдохнул, собираясь с духом. Он понимал: сейчас всё рассыплется. И сваты уйдут ни с чем, и Маша побежит куда нибудь не туда, и Буль устроит такое, что потом неделю болото будет бурлить. И отрубил:
– Когда я скажу. Приходите через… э-э… Через годик-другой. Молода ещё наша девица, рано ей про замужество думать! Вот мой ответ.
Болотники переглянулись. В их взглядах было всё: недовольство, обида, попытка сохранить достоинство. Но спорить они не решились – Лес есть Лес, и слово его хозяина здесь последнее.
Пока болотная делегация не удалилась, Лёшик, конечно, держал фасон. Но стоило гостям уйти, как он расслабился и неуверенно оглянулся. Правильно ли он себя повёл? Судя по тому, как Маша доверчиво прижалась к нему, а Зай с виноватым видом наконец решился показаться на глаза, все воспринимали его как главного в их компании, который по праву представляет Лес. Чувствовать себя вожаком было одновременно и приятно, и страшновато. Лешонок впервые по-настоящему ощутил ответственность за всех, и не сказать, что это ему так уж понравилось.
Тем временем с болота донёсся тихий, осторожный плюх – Лёшик сразу понял, кто это. И, даже не оборачиваясь, позвал:
– Ну, чего ты там сидишь? Выходи уж. Видела, что творилось? Мне одному за всех отдуваться пришлось!
Камыши дрогнули, вода пошла пузырями, и из тёмной глубины показалась Буль – надутая, мокрая, с жуком-плавунцом, прилипшим к плечу. Она выбралась на кочку, встряхнулась как утка, и фыркнула:
– А что я? Я ничего. Я только смотрела. Ты и сам неплохо справился.
Лёшик всплеснул руками:
– Справился? Да я чуть в пенёк не превратился со стыда! Они же думали, что я им девицу прямо сейчас выведу – нате, любуйтесь! А ты прятаться… Хоть бы булькнула по другому, уважительно, что ли… Поддержала бы!
Буль в возмущении выкатила глаза:
– Поддержала?! Да этого твоего… Брехно все водяные знают! – бросила она, с таким омерзением, будто понюхала дохлого рака. – Он ко всем подряд сватается. Ко всем! У кого хоть что то есть. К одной – потому что у неё коряга редкая, к другой – потому что тина жирная, к третьей – просто потому что мимо проплывала. А сам ни рыба ни мясо! Только что болото большое у него – вот и важничает.
Зай прыснул от смеха, но тут же прикрыл рот лапами.
Лёшик нахмурился:
– Так ты бы им так прямо и сказала! А не мне сейчас! Я тут выкручиваюсь, придумываю, что ты «молода ещё», «годик другой подождать»… А ты в камышах пузыри пускаешь!
Буль фыркнула:
– А что мне было делать? Выскочить? Они бы решили, что я согласна! А я что, дурочка, за Брехно твоего замуж идти? Да пусть он мне хоть десять болот пообещает – всё равно не пойду!
Она посмотрела на Машу, которая всё ещё держалась за Лёшика, и неожиданно смягчилась:
– А это кто?
– Маша, – сказал Лёшик. – Заблудилась.
Буль прищурилась, наклонила голову, разглядывая девочку:
– Человеческая? Маленькая? Хм. Ну, это ничего... С болотниками-то ладно, переживём, а вот ребёнка в Лесу держать не стоит. Лес дитя хотя и не тронет, но испугать может. Ещё станет потом заикаться… Ты же не хочешь быть заикой, Машка?
Маша подняла испуганные глаза на Буль – и молча спряталась за Лёшика. Буль вздохнула:
– Ладно. Пошли. Выведем её к тропе. А то ещё хватятся её, да всем селом сюда потащатся, искать… А оно нам надо?
Лёшик кивнул. Он чувствовал, как напряжение уходит, как Лес вокруг будто выдыхает вместе с ним. Он сказал:
– Вот что, Маша, пойдём-ка потихоньку домой. Помнишь, я тебе грибов обещал? Ты какие больше любишь?
– Белые…
– Вот мы белых по дороге и наберём. А потом ты по тропиночке пойдёшь домой, одна. И никому-никому не скажешь, что здесь видела. Договорились?

Суматошный день кончался. Усталый Лёшик сидел на берегу реки и любовался закатом, выбросив из головы всё лишнее: и визит сватов, и Борохно, и девочку Машу. Солнце садилось красным шаром, раскрасив полнеба в густые тона малинового сока. Вода под берегом застыла зеркалом, и казалось, что по реке течёт упавший с неба огонь. Лес вокруг дышал опускавшейся свежестью, спокойно, как большой зверь, укладывающийся на ночь. Даже Зай, обычно суетливый, присмирел и сидел рядом тихо, время от времени поводя ушами.
Но тишина была какой-то неправильной. Лёшик насторожился: не хватало привычного вечернего лягушачьего хора. Ни одного квака: болото Буль молчало, как вымершее. Он нахмурился, уже собираясь подняться, и вдруг из за кустов вылетела болотница – сердитая, полная негодования.
– Лёшик! – выпалила она. – Это он! Всех увёл! Всех моих лягушек! Этот… этот Брехно! Подлец! Я только на полчасика отлучилась… А он их увёл, всех разом, всё стадо!
Лёшик устало вздохнул:
– А может, не он?
– Я знаю, что он!
– А Борохно скажет, они сами ушли. У тебя доказательства есть?
– Какие ещё доказательства?! А кто ещё мог это сделать?!
– Да кто угодно. Улика нужна. Иначе отопрётся, и всё на этом.
– Так пошли искать! Улику твою!
– Сейчас всё равно не найдём, – отказался Лёшик. – Утром разберёмся.
Буль хотела было возразить, но лишь негодующе фыркнула и ушла, что-то бурча под нос.
Лёшик ещё немного посидел, глядя на угасающий свет, но покоя и умиротворения уже не ощутил. Было чувство, будто какой-то непрошеный зверь забрёл в Лес, и теперь недовольно рычит, пугая его жителей.
Утром его разбудил резкий, злой возглас Буль, срывавшийся на крик:
– Вставай скорее! Нам воду испортили! Воняет! Иди сам посмотри!
Она буквально вытащила его наружу. На шум подошёл домовой Тимоша, который оказался неподалёку:
– В чём дело? Чего шумишь, мокрая?
Выяснилось, что «этот подлец» Борохно подбросил в ручей, питающий болотную резиденцию Буль, труп дохлого бобра.
– А как мы докажем, что это он? – попытался охладить пыл болотницы Лёшик. Конечно, ему и самому крайне не нравились сложившиеся обстоятельства, но начинать разборки без железных улик представлялось делом безнадёжным. – Он ведь скажет, что это мы сами придумали!
– А кто это сделал, по-твоему?!
– По-моему тоже, это его дело. Больше вроде некому.
– Вот видишь!
– Но доказательства! Доказательства!
Внезапно вмешался домовой:
– Я тут, это… – начал он, – Ночью бродил. Не спалось мне. Аккурат вдоль ручья.
– Ну?! – дёрнула его за руку задыхающаяся от возмущения Буль. – И что? Ты его видел?!
Домовой сглотнул.
– Кого-то видел. Кого – не знаю, я ж Борохно вашего ни разу не видал. Но того разглядел хорошо: луна как раз светила. Он вроде что то в воде делал: плеснуло, слышно было. И главное, примета: ухо у него одно. Второго нет. Совсем нет.
Буль взвыла:
– Брехно! Это он! Ему в детстве выдра ухо откусила! Я ж говорила – он!
Лёшик только кивнул – коротко, жёстко.
Буль кипела, как чайник:
– Ну, всё! Теперь мы его… мы ему…
– Нет, – перебил Лёшик. – Не получится. Он трус, в открытую не пойдет. Надо иначе.
– А как?
– Пока не знаю.
Буль фыркнула, но более растерянно, чем сердито. Лёшик молчал.
– Надо думать, – наконец, сказал он. – И думать быстро.
Буль подалась ближе, сжав перепончатые кулаки:
– А что тут думать? Пойти к нему, да и…
– Он не выйдет, – перебил Лёшик. – Ты же сама знаешь. Будет сидеть, как жаба под кочкой. И его не достанешь.
– А что тогда?
Лёшик не успел ответить: внезапно на поляне показался мужик. Лет около тридцати пяти, с небольшой чёрной бородкой и с каким то странным, упрямым блеском в глазах. Шагал он осторожно, будто боялся случайно наступить не туда. Рубаха, надетая навыворот – швы наружу, ворот перекосился – придавала ему нелепый вид. Пояс тоже был затянут криво, будто человек нарочно старался выглядеть нескладно. В руках он держал узелок – плотный, аккуратный, перевязанный бечёвкой. Мужик увидел Лёшика – и замер, будто не поверил собственным глазам.
– Значит, правда, – пробормотал он. – Не сказки.
Лёшик повернулся к нему. Досадно, конечно, что тебя застали врасплох, словно ты не леший, а какой-то сонный барсук, но если уж сплоховал, то деваться некуда.
– Зачем пришёл? – спросил он.
Человек мигнул, выпрямился, будто вспомнил, зачем:
– Я… это… с добром, – с коротким поклоном сказал он. – Подарочек вам принёс.
Он протянул узелок. Буль фыркнула так, что листья дрогнули.
Лёшик не взял подарка.
– За что? – строго спросил он.
Человек смутился:
– Ну как же. Так принято. Если хочешь, ну, дружбу завести. Или… чтоб лес помогал. Я думал… Может, и мне что нибудь… Ну, мало ли…
Он говорил сбивчиво, но в голосе проскальзывала деревенская хитринка, надежда на выгоду.
– Как тебя зовут?
– Иваном. Расторгуевы мы, изба моя крайняя от леса. Машка, младшая моя, сказала: лесной, дескать, мальчик ей помог. Грибов приволокла белых, да все крепкие, без единой червоточины – а в округе их отродясь не бывало. Уж мать её пытала-пытала, где такое место – куда там, упёрлась, молчит. А мне вот обмолвилась. Я-то всё сразу понял, да скорей сюда, с поклоном… Вот.
Лёшик чуть наклонил голову, рассматривая его.
– А чего так вырядился? – спросил он. – Одёжей навыворот?
Мужик покраснел:
– Ну, поверье такое. Чтобы леший не обиделся. Я думал, так надо.
Буль прыснула от смеха, но тут же прикрыла рот.
Лёшик не улыбнулся, но глаза его чуть смягчились – было в этом человеке что то смешное, нелепое, но не опасное.
– Подарок не возьму, – сказал он. – Не за что.
Иван растерянно опустил руку:
– А… Ну… Как скажешь. Я ж не навязываюсь. Просто… если от меня чего… я бы… ну…
– Не нукай, не кобылу запрягаешь, – сурово сказала Буль.
Иван смутился, кашлянул, будто хотел оправдаться, но передумал. Он так и стоял на полянке нелепый, перекошенный, с рубахой навыворот, с узелком в руке. Пришедший в лес с сумасшедшей надеждой на удачу. Переминался с ноги на ногу.
– Я… это… Если от меня чего нужно… Авось и пригожусь?
– Ты сначала скажи, – вступил Тимоша, – чего тебе самому от нас надо. А то ишь, пригодится он…
Иван покраснел, но не отступил:
– Ну…Как чего? Лес ведь… Сильный. Грибы там, ягоды… Зверь какой… Да и вообще. Если дружбу завести – оно ж хорошо! И мне, и вам, – он снова протянул узелок. – Тут хлеб-соль. Сала кусок, домашнего. Я думал… ну… как положено. Не побрезгуйте.
Лёшик опять не взял – даже не потянулся.
– Не за что, – повторил он. – Подарки просто так не берут.
Иван кивнул, будто это его не удивило.
– Я Машку-то спрашивал… – вздохнул он. – Она молчит, как рыба. Но я вижу – что-то тут неладное. И если… ну… если надо – я ж не чужой. Лес-то рядом. Мы тут живём.
Было в этом человеке что то этакое – простое, упрямое, деревенское – и Лёшик впервые за утро не почувствовал раздражения.
– Ладно, – сказал он тихо. – Посмотрим.
Иван выдохнул, будто боялся услышать отказ. Буль же недоверчиво прищурилась:
– Только смотри, Иван… Если что – с болота не уйдёшь.
– Да ты что! – замахал руками тот. – Я ж с добром…
Он снова поднял узелок – не предлагая, просто показывая.
Лёшик махнул рукой – убери. Иван послушно спрятал узелок за спину.
– Вот что, – решившись, сказал лешонок. – Хочешь дружбы – сослужи службу.
– Какую? – с готовностью отозвался мужик.
– Вон за тем холмом болото есть. Большое. Надо перешеек перекопать, воду в реку спустить. Возьмёшься?
– Так это ж работы знаешь сколько?! Мне ж ни в жисть не справиться!
– Знаю. Соседей организуй. Посули им богатство, они и клюнут.
– Да какое богатство в болоте?!
– Торф. Вам невдомёк, а там его видимо-невидимо. Если разработку с толком организовать, всей вашей деревне озолотиться можно.
– Право?
– Криво! – рассердилась Буль. – Не хочешь – проваливай! Да только в наши Лес да Болото больше не суйся – худо будет!
– Почему сразу «не хочешь»? Хочу я! Только мужиков, коблов этих, с места не сдвинуть. Они на такое ленивы.
– А это уж твоя забота, отрезал Лёшик. – Касательно Леса – что нужно, всё будет. Слово даю. Ну как, по рукам?
Иван подумал и решительно хлопнул ладонью:
– По рукам!
Хлопнул звонко, по деревенски – будто заключал уговор не с лесным существом, а с соседом. Рука его была тёплая, мозолистая, пахла землёй и дымом. Буль недоверчиво хмыкнула – видно, не ожидала, что человек вот так, без долгих разговоров, согласится копать болото. Лицо Ивана оставалось серьёзным.
– Так перешеек, говоришь… перекопать? – уточнил он. – Воду спустить?
– Ага, – подтвердил Лёшик. – Чтоб болото высохло.
– А тебе… То есть вам это зачем?
– У нас свой интерес, тебя не касается.
Иван кивнул, задумчиво прикусив губу.
– Ну, – сказал он. – Ежели торф… Ежели правда богатство… Тогда да, тогда пойдут. Торф-то в цене.
Буль сердито предупредила:
– Только смотри! Другие болота не тронь, копай где велено! А то я тебя сама… – она выразительно показала, как топит.
– Да не трону я! – поспешно сказал Иван. – Я ж с добром. И Машка… Я ж ради неё!..
Он осёкся, смутился, будто сказал лишнее. Лёшик смотрел на него серьёзно и внимательно.
– Ладно, – сказал лешонок. – Иди. Собирай мужиков. Помни, что Лес слово тебе дал. Тебе. Другим того знать не надобно.
Иван кивнул.
– Пойду, – сказал он. – Сейчас же. К вечеру соберу. Завтра с утра… ну… начнём.
Он поправил кривой пояс, вздохнул, оглядел Лёшика ещё раз – с уважением, но уже без страха – и двинулся обратно, ступая осторожно и аккуратно. Оглянулся, растянул рот в ухмылке и поставил узел с подарками на пень. Пожал плечами и скрылся за деревьями.
Буль проводила его взглядом, покачала головой.
– Ну и ушлый! – с уважением сказала она. – Должно, должно у него получиться… Ну, держись теперь, Брехно Одноухий! Попомнишь моих лягушек!
– Да уж, – задумчиво ответил Лёшик. – Вот ведь как бывает: пришёл человек. И пригодился.
Он поднял голову к небу, где пышные летние облака плыли в голубой вышине, и впервые за всё утро почувствовал удовлетворение, будто сам Лес молча одобрил эту странную, нелепую, но нужную сделку.
 

5. День наперекосяк

Накануне Лёшик, Буль, Крутень и Зай засиделись в гостях у Тимоши: тот как раз закончил постройку веранды и отмечал новоселье. По такому случаю лешонок украсил помещение несколькими группами светлячков, а болотница сделала ответвление от своего ручья – теперь домовому не нужно было ходить далеко, ключевая вода протекала совсем рядом с домиком. Крутень же вручил довольному хозяину одно из своих очередных изобретений – Изменятель. Что и как эта штуковина должна была изменять, не знал никто, в том числе и сам изобретатель, который клялся, что уж на этот-то раз всё должно действовать безупречно. Впрочем, никакого особого эффекта, как всегда, зафиксировано не было.
Лессу не приглашали: она не могла отлучаться надолго от своей берёзы и делала это крайне неохотно. Но всё же, когда все уже сидели за столом, Лесса тихо скользнула внутрь – на секундочку, как она сказала. Подошла к Тимоше, остановилась рядом и протянула руку ладонью вверх. Рука была пустая:
– Подарок.
Тимоша посмотрел недоумённо, потом осторожно попытался «взять» то, что она будто бы держала. Ничего видимого не произошло, и в руках он тоже ничего не ощутил. Однако Лесса с удовлетворением кивнула, улыбнулась и сразу ушла. Лицо её при этом приобрело выражение исполненного долга. Все проводили её взглядом, но никто ничего не сказал. Только когда дверь закрылась, Зай вдруг насторожил уши:
– А это у тебя, Тимоша, что? – и ткнул лапкой в пол.
Домовой взглянул вниз и обнаружил, что у него теперь две тени. Одна, как и положено, располагалась строго супротив солнца, зато вторая лежала поперёк, нарушая все признанные законы.
– Хм. Прикольно, – кисло произнёс он. – Ничего, надеюсь, это не надолго.
Дальше праздник пошёл своим чередом, и разошлись все поздно ночью, утомлённые, но довольные. Тем неожиданнее было, что заявился Тимоша наутро к Лёшику мрачнее тучи.
– Ты чего? – изумился тот. – Что случилось?
– Да вот случилось! – страдальчески кривя рот, ответствовал домовой. – Кикимора! Прослышала, что у меня теперь свой дом, и явилась! В гости, понимаешь! А я её и не приглашал вовсе…
– Ну так и выпроводи её подобру-поздорову. Делов-то!
– Не могу! Родственница ведь! Неудобно.
– А! Коли так, тут уж ничего не поделаешь, – согласился лешонок. – Ну ничего, не насовсем же она приехала? Погостит недельку, да и домой.
– Да? А ты знаешь, сколько она за эту недельку натворить может?
– В каком смысле?
– А в таком! Скоро сам увидишь. В её присутствии всё идёт не так, как надо. Свойство характера у ней такое. То сам собой суп сварится, то – бац! – оба сапога левые. Да ты приглядись: у меня теперь волосы коричневые, а были седые! – домовой покрутил головой, демонстрируя изменения. – А я с ней всего-то час какой рядышком пробыл!
– Знаешь, а тебе так даже лучше, – решил Лёшик, критически оглядывая его шевелюру. – Ты так гораздо моложе выглядишь. Может, не так уж это страшно – кикимора твоя? Кстати, как там её зовут?
– Марь.
Пробегающий мимо как раз в этот момент Зай остановился, прислушался к их разговору и вставил своё:
– Лёшик, думаю тебе знать надо: сюда Маша идёт. Совсем уже близко. Похоже, ищет что-то.
Лёшик нахмурился:
– А этой-то чего нужно?
Тут Маша, легка на помине, показалась из-за кустов, увидела Лёшика с компанией и обрадовалась:
– Ой, зравствуйте! Как хорошо, что я вас нашла! У меня Тяпа потерялся. Может, он тоже заблудился, как я? Лёшик, помоги! Ты же в лесу всё-всё знаешь!
– А Тяпа это кто?
– Мой щенок. Он ещё маленький.
– Так это он, наверно, – сказал Зай, – лежит у Тимошиного крыльца? Я только что видел. Маленький, белый с коричневым.
Тимоша вздрогнул:
– У моего крыльца? Это ещё зачем?
В воздухе повисла короткая пауза – та самая, когда всем кажется, что что-то идёт не так, но никто не понимает, что именно.
– Ну вот, – наконец мрачно резюмировал домовой. – Я же говорил: теперь всё будет наперекосяк.
Лёшик резко поднялся:
– Пошли. Разберёмся.
Не успели они подойти к домику Тимоши, как дверь распахнулась. На пороге стояла Марь. Сухая, ссутулившаяся, с жидкими седыми волосёнками, туго стянутыми в кику. Один глаз смотрел прямо, другой чуть косил. Чувствовала она себя полной хозяйкой. Не дав никому и слова сказать, зачастила:
– Ты, Тимофей, просто безобразно всё запустил, - она неодобрительно погрозила домовому тонким пальцем. –  Я тут прибралась маленько, а то прямо стыдно перед соседями! И почему это у тебя собака просто так живёт? Хоть бы будку какую сварганил, что ли! Да вы проходите, гости дорогие, завтрак на столе!
Говоря всё это, она одновременно умудрялась поправлять коврик у порога, переставлять ведро, которое никому не мешало, и приглаживать рукой перила, будто выравнивая их по какой-то своей линии.
– Слыхал? – с обидой шепнул домовой Лёшику. – «Гости дорогие»! Я уже гость в своём собственном доме!
Лешонок только вздохнул. А Маша огромными глазами глядела на щенка.
– Это, наверно, не Тяпа… – растерялась она. – У Тяпы хвост белый, с чёрным кончиком. А у этого рыжий!
Действительно, пёсик лежал, не обращая на девочку никакого внимания, и вяло помахивал пушистым рыжим хвостом, явно не вязавшимся с остальным окрасом.
В этот момент воздух будто дрогнул. Собачий хвост дёрнулся, стал тонким, белым, с чёрным кончиком – таким, каким и должен быть. И Тяпа, уже с нормальным хвостом, вскочил, будто проснулся, и бросился к хозяйке. Он прыгал вокруг неё, визжа, и старался лизнуть в лицо. Маша смеялась, гладила его, а он вертелся, как самый обычный развеселившийся щенок. Тимоша хотел было что-то сказать, но у него сорвался голос: вместо привычного ворчания вылетел тонкий, резкий писк. Домовой осёкся, тронул горло и выпучил глаза. Марь, ни на что не обращая внимания, вовсю хлопотала, подталкивая их, и всё повторяла «завтрак на столе» – и это звучало как распоряжение.
– Я домой пойду! – прячась за Лёшика, сказала Маша. – Эта тётя… Я её боюсь.
– Сама дорогу найдёшь? – спросил тот.
– Найду.
– Ну, тогда иди, – решил Лёшик. И в самом деле, девочка в этой запутанной ситуации была явно лишней. И когда она исчезла за стволами ближайших сосен, лешонок облегчённо вздохнул.
А Марь действовала всё решительнее, не давая малейшей возможности ослушаться её приглашений. Выбора не оставалось, и они вошли.
Стол был накрыт так, как могла накрыть только деятельная домохозяйка, знающая, как правильно принимать гостей. На большом деревянном блюде паровали горячие пирожки, ещё дышащие жаром печи – начинка у всех была разная: картошка с луком, лесные грибы, сладкая ягода (эти чуть подтекали с боков). Рядом стоял запотевший глиняный кувшин с холодным компотом, видимо, черничным – цвет был тёмно-фиолетовый. В компоте плавали листики мяты – Марь считала, что так полезнее. На другом блюде лежали жареные грибы: рыжики, маслята, подосиновики, белые – вперемешку. Дополняли всю эту красоту ломти свежего хлеба и сметана в блюдцах.
Лёшик смотрел на еду. Всё было вкусно. И всё было неправильно, но в чём – он понять не мог.
Угощению отдали должное, только Зай предпочёл капустную кочерыжку, которую перед этим, смущаясь, выпросил у Мари. Он деликатно держал её лапками и поглядывал на стол, видимо сожалея, что его желудок не приспособлен для таких яств.
Тимоша попытался было что-то сказать, но голос снова подвёл его: вместо обычного низкого ворчания вышел тоненький пронзительный писк. Домовой осёкся и вытаращил глаза:
– Ох ты ж… это почему так?
Получилось так смешно и неестественно, что Зай вздрогнул, чуть не выронив кочерыжку. Он отодвинулся и уставился на Тимошу круглыми глазами. Лёшик насупился: непорядок же, голоса должны быть такими, какими были вчера. И позавчера. И всегда. Он отодвинул очередной пирожок, который собрался было попробовать, и сказал про себя:
– Это уже лишнее.
В этот момент в дверях показался Крутень. Он вошёл осторожно, смущаясь и скороговоркой пробормотал:
– А я вот иду мимо… А тут так пахнет! Дай, думаю, заверну.
Марь, конечно, ни на что не обращала внимания. Она то переставляла солонку, то поправляла скатерть, то передвигала посуду – норовя всё сделать по-своему. Лёшик глядел на это и понимал: весь ранее заведённый Тимошей порядок трещал по швам. Домовой время от времени пытался что-то сказать, но из горла его вылетал только беспомощный писк.
Крутень, услышав его, в удивлении замер, а потом с интересом спросил:
– Это у тебя теперь что, голос новый? Забавно! А как это ты сделал? Научи, а?
Тимоша хотел ответить, но только махнул рукой.
Зай отодвинулся ещё дальше и шепнул Лёшику:
– Мне такое не нравится. Совсем.
В этот момент его лапка дрогнула: полусъеденная кочерыжка вдруг прыгнула вверх, как будто её подхватило сквозняком. Зай попытался было перехватить её, но она ловко увернулась и сначала зависла над столом, медленно вращаясь, а потом рванулась к окну и исчезла.
Зай пискнул – точь в точь как Тимоша, отшатнулся и задрожал:
– Я… я её не трогал! Она сама!
Лёшик замер, нахмурившись: такого в Лесу не бывало. Никогда.
Тимоша в замешательстве вскочил, но не успел сделать и шага, как его вторая тень, поперечная, вдруг вытянулась, как резинка, и метнулась к стене. Там она дёрнулась, будто пыталась оторваться от пола, и шлёпнулась обратно, оставив на стене тёмный след – медленно исчезающий отпечаток ладони, вытянутый и кривой.
Домовой вскрикнул, но не своим новым писком, а вернувшимся сиплым баском:
– Ну, это уж вовсе безобразие! – и подпрыгнул, пытаясь наступить на тень, как на живую. Но та отскочила, словно лягушка, и как ни в чём не бывало снова легла рядом с настоящей тенью.
Крутень стоял, открыв рот, не смея ни спрашивать, ни комментировать.
И тут Марь, наконец, обратила внимание на происходящее. Она замерла с очередной порцией еды в руках, косоглазо прищурилась и сказала с неподдельным интересом:
– Ох ты ж! До чего шикарная штучка! – и добавила, чуть завистливо: – А дай мне поносить? На денёк. Не жалко?
Тимоша, замахал руками:
– Забирай! Насовсем забирай, хоть сейчас! Только вот как? Ты знаешь?!
– А то! Ничего мудрёного.
Тимоша вытянул пустую ладонь, как велела Марь. И, как и в прошлый раз, ничего не почувствовал. Но вторая тень уже лежала у ног кикиморы, поперёк света, криво, точно так же, как лежала у домового. Марь просияла. Она тут же принялась прихорашиваться: поправила кику, то и дело поглядывая на тень, покрутилась на месте, будто примеряла новое украшение. Пару раз прошлась вдоль стены, любуясь тем, как новая тень ложится рядом с её собственной. Даже слегка подпрыгнула, чтобы «посмотреть, как играет».
Тимоша выдохнул с явным облегчением:
– Ну… Наконец-то. Избавился. А то уж и не знал, куда её девать. Совсем измотался с ней. Ну не моё это, как есть не моё!
Марь ещё раз крутанулась на пятке, глянула на тень у своих ног – редкую драгоценность, с её точки зрения. Потом, довольная, наклонилась к Тимоше и чмокнула его в лоб, оставив маленькое влажное пятнышко.
– Ох, братишка, спасибо за подарочек! – пропела она, сияя. – Ну до чего же мне идёт!
Она снова и снова крутилась и подпрыгнула, разглядывая обновку сбоку, спереди, сзади – довольная, как котёнок, играющий с бумажной мышкой на верёвочке. Потом засуетилась: схватила корзинку, сунула туда пирожок, другой, третий, проверила, не сбилась ли тень, и пробормотала:
– Ты, Тимка, главное, не обижайся… Ну, невтерпёж мне! Девкам надо показать, пусть обзавидуются!.. – и выскочила за порог, напоследок хлопнув дверью.
Наступила тишина, которая показалась оглушительной. За окном всё так же висел ровный дневной свет – тёплый, привычный. На полу лежало пятно тени от стоявшей на подоконнике вазочки с незабудками – обычное, не поперёк. Даже сам воздух, казалось, стал ровнее: ни подозрительных шорохов, ни странных сквозняков.
Зай перестал дрожать и осторожно выглянул из за Лёшика, всё ещё прижимая лапки к груди. Крутень расслабленно развалился на табуретке. Тимоша вытер лоб, где остался след от поцелуя, и принялся тихонько ворчать на разные лады: проверял голос – вернулся ли тот окончательно. Пауза была правильная, та самая, когда всё вокруг становится прежним.
И тут на подоконник грузно опустился Филин, свалив незабудки на пол. Он сел неуклюже: когти скребнули по раме, крыло задело ставню. Моргнул от света, нахмурился и заговорил.
– День, – начал он хрипло. – А я не сплю. И вижу ясно. Каждую пылинку, каждую ниточку на скатерти.
– И что? – поднял брови Крутень. – Я, допустим, тоже вижу.
Филин тяжело повернул голову и уставился на него. Потом, видимо решив, что объясняться с подобной личностью ниже его достоинства, продолжал:
– Слишком хорошо вижу. Как ночью. И свет глаза не режет. Странно.
Он повернулся к Лёшику. Взгляд был строгий, почти обвиняющий – как у мудреца, которого выставили на посмешище.
– Ты – леший, – сказал он веско. – Глава Леса. Обеспечь порядок.
Лёшик неуверенно кивнул, стараясь рассуждать спокойно:
– Ничего, скоро всё станет как было. Тебе бы вернуться в своё дупло. А то потом по свету несподручно будет. Если… То есть, когда станет как было.
Филин нахмурился ещё сильнее, но не стал отвечать. Не торопясь почистил перья и лишь потом сказал:
– Если станет. А если нет?
Он сидел на окне – огромный, взъерошенный, и от этого весь дом казался маленьким и тревожным. Видя, что его присутствие никого не побуждает к действиям, Филин взмахнул крыльями и бесшумно исчез. Снова стало тихо. Лёшик потянулся к окну, намереваясь прикрыть створку, и вдруг у него резко кольнуло во рту, в десне – именно там, где год назад вывалился зуб. Боль была короткой, но сильной. Он даже ойкнул. Сунув в рот палец, лешонок ощупал больное место. Вместо привычной пустоты под пальцем оказался твёрдый край. Лёшик тут же подскочил к зеркалу и убедился: у него вырос новый зуб – точно такой же, как и раньше.
– Этого не может быть! – воскликнул он, не столько удивившись, сколько обрадовавшись. Все оглянулись.
– Чего там у тебя? – спросил Тимоша.
Лёшик показал. Тимоша глянул, посопел и вдруг выдал:
– Ну… вот что я скажу. Марь тут ни при чём. Она ж ушла. А это у тебя само. Без неё.
Крутень насторожился и сел ровно, перестав болтать ногами. Он кашлянул, поёрзал и сказал, глядя то на Лёшика, то на Тимошу:
– Давайте, это… рассуждать логически.
Все молча уставились на него.
– Сколько времени сохраняется эффект присутствия? А, Тимоша?
– Чего? – не понял домовой.
– Ну, чудеса через какое время перестают происходить, когда кикимора уходит?
– Сразу, – уверенно ответил Тимоша. – Как начинают сразу, так и перестают тоже. Это я совершенно точно знаю.
– Вот. А у нас, выходит, не сразу. Тут может быть два вывода. И всё дело в моём Изменятеле.
– Ну, ну?
– Первый вывод: он работает, и симулирует присутствие Мари на какой-то срок. И второй: он опять-таки работает, и изменяет всё самостоятельно. В любом случае – он работает! А значит, я гений! Я великий изобретатель!
А как его отключить, гений? – холодно спросил Лёшик. – Нам в лесу такие фокусы не нужны.
Крутень дёрнулся, будто его окатили холодной водой.
– Ах, отключи-и-ить… – протянул он, уже не таким уверенным тоном. – Ну, это… сложнее. Там же принцип заложен. Если его тронуть, он может, ну… ещё что-нибудь изменить.
Тимоша нахмурился:
– То есть ты сам не знаешь, что он делает?
– Знаю! – обиделся Крутень. – Он работает!
– А нам надо, чтобы не работал, – непреклонно сказал Лёшик. – Совсем.
Крутень поёрзал, оглянулся на дверь, будто надеялся, что Марь вернётся и всё объяснит. Но дверь была неподвижна.
– Я… – начал он, но запнулся. – Нет, можно, конечно, попробовать. Но если тронуть не то… Может стать хуже.
Тимоша скрестил руки на груди:
– Хуже уже было. Собачий хвост, голос… Зайцу поесть не дал! И Филин теперь днём спать не может… И вот зубы кое у кого растут. Ну, это, допустим, в плюс. Давай уж, признавайся: что ты там накрутил? И насколько у него завода хватит?
Крутень втянул голову в плечи.
– Я хотел сделать… Маленькое такое устройство. Шуточное. Чтобы веселей было.
Все молча уставились на него.
Лёшик сказал тихо, но так, что Крутень побледнел:
– Значит, ты сделал штуку, которая сама решает, когда и что ей делать?
Крутень кивнул – тихонько, виновато.
– Тим, – скомандовал Лёшик, – А ну-ка, тащи эту штуковину сюда. И что-нибудь потяжелее и покрепче. Сейчас мы этому Изменятелю устроим небольшой бадабум!
И тут выяснилось, что вещицы на том месте, где она должна была находиться, нет. То ли Тимоша забыл, куда её сунул, то ли Изменятель сменил своё местоположение самостоятельно. Лёшик медленно выдохнул:
– Значит так. Ищем. Всюду. Пока не найдём.
– А ты знаешь, как он теперь выглядит? – резонно спросил Тимоша. – Может, он теперь похож на таракана. Или на кочергу.
– Тогда ищем любой предмет, который не на своём месте.
– После Мари тут всё не на своём месте, – проворчал домовой.
– Так что ты предлагаешь?
– Откуда я знаю! Ты вот у нашего гения-изобретателя спроси. Что он-то предлагает?
– Ну, я могу, – пискнул Крутень, – попробовать сделать Находитель…
– Нет уж, – отказался Лёшик. – Хватит с нас и одной твоей дуробомбы! Раз ничего другого не остаётся – ищем! Руками. Глазами. Носом. Кто чем может.
– А если, – спросил Зай, – если поджечь дом, Изменятель сгорит?
– Что-о-о?!! – завопил домовой. – Ты совсем, что ли?! Дом жечь?! Мой дом?! Да я тебя самого сейчас…
Зай поспешил спрятался за Лёшика. Тот поднял руку:
– Тихо. Спокойно. Ищем.
И они искали. Долго. Старательно. Каждый угол, каждая полка, каждая щель были обшарены не по одному разу. Но ничего не находилось. Наконец Лёшик, потеряв надежду, устало плюхнулся в кресло – и тут же вскочил, будто его ужалили.
– А-а! – выдохнул он.
Оказывается, там, на самом виду, всё это время преспокойно лежал Изменятель – он просто стал невидимым. Зато остался ощутимо твёрдым.
– Вот он, – торжествующе сказал Лёшик.
Тимоша подбежал, пощупал, осклабился:
– Точно, он! Держи его, не выпускай! Где тут у меня молоток…
Крутень что-то протестующе пролепетал, но на него не обратили внимания. Изменятель положили на пол. Тимоша нацелился и обычным, тем самым, которым правил дверные петли, молотком, нанёс пробный удар. Невидимость пропала. Домовой зарычал и принялся молотить по Изменятелю изо всей силы.
И всё стало как было. Лёшик провёл языком по десне. Пусто. Он вздохнул – не то с облегчением, не то с сожалением – и пробормотал:
– Ну, зато порядок вернулся.
Они доедали последние пирожки. На землю опускался самый обычный вечер. Солнце играло на верхушках деревьев, пускало блики по речной воде – там, пугая рыбёшек, дурачилась Буль. В лучах заката жарко горели бронзовые стволы сосен. Где-то в дупле сонно ворочался Филин, только-только собираясь просыпаться. Понемногу становилось прохладнее, и воздух под деревьями густел. Лес завершал свой очередной день.