Соблазн абсолютной правоты

«Соблазн абсолютной правоты».
Книга первая.
Пролог.
Меня зовут Нильс Лундквист, я этнический швед, родившийся в Канаде, выросший в Родезии, живущий попеременно то в Канаде, то в Южно-Африканской Республике. И я единственный швед – держатель охотничьей концессии в ЮАР, и один из трёх шведскоговорящих аутфиттеров в Британской Колумбии, и единственный швед, владеющий там охотничьей территорией. Именно поэтому крутые шведские охотники – политики и бизнесмены, дипломаты и военные, предприниматели и банкиры – начинают и заканчивают свои сафари-туры именно в моём лодже, равно как и охоты в Канаде и на Аляске. И не только шведские.
А ещё я – Питер ван Вуурен, художник из Австралии, владелец небольшого фотоателье в Эйндховене, давным-давно уехавший на учёбу в Европу, да так здесь и оставшийся.
А ещё – Алексей Лукьянов из Великого Новгорода, но об этом знали только мои кураторы из 1-го Главного Управления КГБ СССР – ПГУ или «Первого Главка», давным-давно переименованного в СВР. Именно «знали», именно в прошедшем времени, потому что теперь нет ни ПГУ, ни кураторов – первое почило в бозе с развалом СССР, вторые по разным причинам ушли с игрового поля.
Этих записок нет. Вернее, они существуют только в моём воображении, в самом дальнем уголке моей памяти, в котором хранятся воспоминания на русском языке. Накрепко закрытом от всех.
Однако, по порядку…
Глава 1.
Тот я, который Лёшка, родился в 1963-м, в Новгороде Великом, в обычной советской семье. Учился в обычной советской школе с углублённым изучением английского языка. Мама, преподававшая в университете немецкий, обучала этому языку и меня. По окончании школы в университет поступил и я – только не в Новгородский, а в Ленинградский, на филфак – изучать шведский язык на кафедре скандинавской филологии. Правда, со второго курса меня отчислили за разгильдяйство и неуспеваемость, и тут же забрили в армию. И попал я – весь такой рафинированно-интеллигентный – в абсолютно чуждую для меня военную среду, в погранвойска, в Никельский погранотряд. Служба за полярным кругом, однако, очень своевременно и грамотно подрихтовала мои мозги и характер – после демобилизации я восстановился в ЛГУ, факультативно прихватил ещё и голландский, и закончил университет с красным дипломом. Тут-то меня и взяли в оборот… Вернее, взяли-то, вероятно, ещё в отряде, и «вели» целенаправленно, тщательно и скрупулёзно – да ведь разве раскроют кадровики свои профессиональные кадровые секреты. Впрочем, оно мне и неинтересно теперь – факт остаётся фактом: меня отобрали, предложили, обучили и подготовили, и стал я австралийским эмигрантом в Голландии. В те времена обеспечить такую легенду документами было не в пример легче, чем сейчас – ни тебе ИД-карт с электронными носителями информации, ни тебе всеобъемлющих баз данных, ни тебе всеохватного обмена информацией между странами-союзниками…
Реорганизация советской/российской разведки в далёких девяностых превратилась в бардак вселенского масштаба. Предательство Бакатина в декабре 91-го положило начало череде измен в СВР, и через несколько лет после этого мой тогдашний куратор, Александр Михайлович – человек недюжинного ума, выдающихся аналитических способностей и патологической порядочности – под шумок списал меня со всех счетов и уничтожил всю информацию, которая могла бы привести ко мне, заменив её на «легенду в легенде». Об этом он рассказал мне весной 96-го на нашей последней встрече, не требуя ничего взамен – у него был диагностирован рак, и он вызвал меня по каналу экстренной связи в Париж для того, чтобы поблагодарить за сотрудничество, попрощаться, и предложить свою помощь в возвращении на Родину. Вот только возвращаться мне было некуда...
Возвращаться мне было некуда, потому что перестала существовать страна, которой я присягал, а в то лоскутное одеяло, которое пришло к ней на смену, перебираться совершенно не хотелось: ценности новой элиты, курс нового государства, беспринципность власть предержащих, и прочая, и прочая, и прочая, вызывали у меня брезгливое неприятие и отторжение.
Возвращаться было не к кому: по ту сторону не осталось ни родных, ни близких.
Возвращаться было незачем: вся моя жизнь, мой бизнес, моя работа – всё было здесь.
И я остался. Только теперь мне приходится скрываться и от своих тоже. Это очень затрудняет жизнь, но сводит до минимума риск расшифровки, многократно возросший в последние годы – риск, что меня сдаст кто-то из «бывших своих». До такого минимума, что меня не коснулся «шпионский скандал» 2010 года.
Александр Михайлович подарил мне костяк легенды, над которой он работал последнее время, и о которой не знал никто, кроме него самого. Александр Михайлович сделал мне поистине царский подарок – он подарил мне новую жизнь.
В феврале 1997-го исчез ван Вуурен. Продал своё ателье, попрощался с немногочисленными знакомыми, и улетел искать вдохновения домой, в Австралию.
А через год в Южной Африке появился Нильс Лундквист, беглец из Родезии в ЮАР. Который тоже родился в сентябре далёкого 1963 года, в обычной канадской семье шведских иммигрантов. Которая переехала в Родезию в 1967-м, после провозглашения независимости от Великобритании – правительство Яна Смита стремительно наращивало развитие золотодобычи и активно приглашало специалистов из разных стран. Я-Нильс закончил школу в Булавайо и курсы профессиональных охотников-рейнджеров в Солсбери, возил охотников по всему африканскому континенту, а после смерти родителей осел в ЮАР – купил старую ферму и раскрутил её в сафари-бизнес выше среднего уровня. Раскрутил так, что на вырученные деньги и родительское наследство прикупил ещё и более тысячи квадратных миль охотничьих угодий в сотне миль от Ванкувера, на традиционной территории индейского племени чаватил – с канадским паспортом сделать это удалось без проблем. И вот уже более четверти века живу между ЮАР и Канадой. Между аутфиттерским бизнесом, который на виду, и деловой разведкой, которая скрыта от посторонних глаз: добыванием и анализом информации для моих особых клиентов – бизнесменов и политиков. Я устанавливаю нужные контакты и превращаю их в прочные связи, плету сети, собираю разрозненные факты в единое целое – занимаюсь тем же самым, чем должен бы был заниматься Алексей Лукьянов, он же Питер ван Вуурен, на службе государства. Тем же самым, но только для себя…
Я живу между ЮАР и Канадой – полгода там, полгода тут, благо сезоны охоты на севере западного полушария и на юге восточного не совпадают. Единственное, что совпадает – рождественские и пасхальные каникулы…
В начале той каникулярной недели я сидел у камина в рабочем кабинете своего пустого дома. Сидел один, потому что по традиции все мои работники были отпущены на Рождество. Один, потому что устал от людей и от напряжения последних дней, и мне было нужно отдохнуть – бездумно, расслабившись. Я сидел у камина в кабинете, а не в своей личной охотничьей избушке на берегу безымянного незамерзающего ручья к западу от озера Харрисон, где я должен бы был быть ещё вчера, потому, что дама, которой я глубоко небезразличен, и которая очень-очень небезразлична мне, позвонила и сообщила, что выезжает из Ванкувера, и заедет ко мне по пути к родителям, и вряд ли доберётся до меня раньше полудня, и позвонит, когда будет выезжать из Хот Спрингс, и что я должен буду ждать её в доме, а не в охотничьей избушке, где мы планируем провести неделю после рождественских праздников, потому что её кроссовер вряд ли осилит заснеженный подъём, потому что цепей у неё нет, вернее они есть, но ей не хочется возиться с ними на морозе, а мне проще встретить её дома, и она забежит буквально на полчасика, потому что соскучилась по мне, но торопится на родительское ранчо, до которого ещё ехать и ехать. А через две недели она приедет ко мне, и мы поедем в избушку на снегоходе, потому что она приедет налегке, потому что она знает, что в избушке есть всё, что нам необходимо, чтобы провести вместе рождественскую каникулярную неделю. Перед приездом дамы мне тоже нужно отдохнуть и подготовиться, потому что эта молодая леди не просто небезразлична мне, и я очень не хочу огорчить её эректильной дисфункцией. Потому что 63 – это вам не 36…
Потому-то и сидел я-Нильс у камина, глядя в огонь, покачиваясь в кресле-качалке, потягивая бренди, отдыхая и ни о чём не думая. И расслабленно ждал Хелен, которая приедет только завтра к вечеру: я точно знаю, что если она обещала быть к полудню, раньше двух пополудни ждать её не имеет смысла – а думала та часть меня, которая Лёшка.
Я-Лёшка думаю всегда. Вспоминаю, анализирую, систематизирую. Подвожу промежуточные итоги и формулирую некоторые выводы.
Я-Лёшка – психически нездоров. В анамнезе все симптомы диссоциативного расстройства идентичности – варианта шизофрении, в простонародье именуемого «раздвоение личности». Профессиональная деформация психики, присущая всем нелегалам. И чем она жёстче оформлена и структурирована, чем чётче обозначены границы этого раздвоения, чем они непереходимее и нестираемее – тем успешнее и неуязвимее разведчик. Тем меньше у него шансов сделать фатальную ошибку. Тем меньше вероятность провала из-за себя. А про провалы из-за предательства коллег лучше не думать. Хотя не думать об этом мешает вторая часть букета психических расстройств, именуемая паранойей…
В современных условиях разведчику-нелегалу работать намного легче, чем 30 лет назад, на заре моей карьеры. В те годы составить сообщение являло собой сверхсложную задачу: чётко и однозначно сформулировать, удерживая в памяти, потом изложить сформулированное сжато и кратко, избегая при этом возможности неоднозначного толкования, зашифровать и оформить… А уж передать сообщение – это и вовсе отдельная операция, стоящая хорошо если седых волос, а то и инфарктных рубцов на сердце. То ли дело сейчас – хвала всеобщей компьютеризации, интернету, социальным сетям и рекламным ресурсам. Жаль только, староват я уже для таких кунштюков, и новшества да премудрости даются всё с большим и большим трудом. Впрочем, для этого есть у меня специально обученные люди, что освобождает меня от необходимости быть в тренде. Хотя с другой стороны, повышает мою уязвимость.
Опять паранойя.
Вернусь-ка чуть назад, к раздвоению.
Я-Лёшка думает – я-Нильс действует. Я-Лёшка формулирует задание – я-Нильс его выполняет. Я-Лёшка ставит задачу – я-Нильс решает её. Единство формы и содержания обеспечивается уже автоматически, на подсознательном уровне.
Тем предрождественским вечером я неспешно обдумывал возможные варианты вербовки крупного предпринимателя из Лулео, господина S. Господин S жизненно необходим одному моему очень мощному клиенту как источник оперативно значимой информации и человек, способный влиять на многое. Потому что его фирма изготавливает компоненты уникального оборудования для многих. Потому что ни американцы, ни японцы оборудование это без этих компонентов изготовить не в состоянии. Потому что кроме фирмы господина S эти компоненты делают только в Китае, но другого качества. От слова «совсем». Потому что кроме предпринимательства, господин S ещё и учёный, лично разрабатывающий несколько прикладных научных тематик в сфере, к которой все разведслужбы мира всегда проявляют традиционный интерес. Для каковых разработок он создал внутри своей фирмы отдельное структурное подразделение, по богатству оснащения и кадрового состава способное составить конкуренцию многим мировым научным центрам. А также потому, что господин S ещё и в околополитических кругах весьма значимая фигура – мало того, что за его финансирование ведут борьбу многие партии и группировки, так ещё и происходит он из старинного рода: графский титул его пращуру дал ещё король Юхан Третий. Потому вхож господин S в высшие круги в Швеции повсеместно. Да и не только в Швеции.
Несмотря на крутость, в общении господин S прост и незатейлив. Хорошая такая простота, аристократического свойства – благородная, без панибратства, но жёстко держащая на расстоянии. На небольшом таком расстоянии, но с чётко обозначенными границами допустимого и нежелательного…
Я знаком с S уже почти два года. Не стану рассказывать, как мне это удалось, дабы не раскрывать профессиональные секреты – скажу только, что не один человек из так или иначе связанных со мной, принимал в этом прямое или опосредованное участие. Факт остаётся фактом – инициатива знакомства исходила от него, мне оставалось только поддержать проявленный интерес.
Он прилетел в Африку в начале «высокого сезона», в середине апреля. Визиту предшествовали долгие интернетные переговоры – сначала с его референтом, а потом и с самим S. Долго выбирали время и сроки – S должен был совместить несовместимое и впихнуть невпихуемое: подогнать сезон охоты к своим бизнес-планам. В итоге нашли компромисс: первая охота в Африке будет ознакомительной, несложной, простой по организации и нагрузке, и умеренно трофейной – основные равнинные антилопы, никаких жирафов и бегемотов, не говоря уже о «большой пятёрке». На 8 антилоп у нас была всего неделя – хорошо хоть, что мы находимся в одном часовом поясе, и первый день охоты не был испорчен подстраиванием режима сна и бодрствования.
S оказался человеком приятным во всех отношениях – умным, ироничным, быстрым на реакцию и острым на язык. Опытный охотник, меткий стрелок и неутомимый ходок, он хорошо показал себя в буше – понимал меня с полуслова и полужеста, беспрекословно подчинялся моим командам, уверенно клал всех добытых животных с первого выстрела, и вообще вёл себя грамотно и правильно.
Не меньшее удовольствие доставляли ему наши вечерние посиделки у костра – с глотком-другим хорошего южноафриканского бренди, с беседами о природе и охоте, с обсуждением прочитанных книг и просмотренных фильмов. Излишне говорить, что информацию о его литературных вкусах и кинематографических пристрастиях мне предоставили задолго до нашей первой встречи. В общем, знакомство наше не просто состоялось – оно было обречено на продолжение.
Потом были ещё охоты, в Африке и в обеих Америках, куда он прилетал много раз – и один, и с семьёй, а когда наше знакомство переросло в дружбу, то даже с любимой девушкой. Мы много охотились и рыбачили, и я трижды был удостоен приглашения в его родовой замок, и дважды это приглашение принимал. И вот теперь мне следовало принять судьбоносное решение – от чьего имени и в какой форме делать господину S вербовочное предложение. Или не делать…

Глава 2.
Итак: тем предрождественским вечером я сидел у себя дома в Канаде, в той его части, которая предназначена для встреч с особенно близкими друзьями и для переговоров с особенно ценными клиентами. Массивные кожаные кресла и диван, письменный стол и журнальный столик, стеллажи с книгами, картины и гравюры – всё старинное, антикварное, как будто унаследованное от предков-первопроходцев, а на самом деле купленное на аукционах и распродажах – всё создаёт впечатление родового гнезда… Да и сам дом, сложенный из толстенных стволов и огромных камней – мощный, надёжный, основательный… Впечатляют и угодья – шутка ли, больше тысячи квадратных миль, огромная территория между озёрами Стюарт и Тремблер, с реками и ручьями, водопадами и перекатами, горными склонами и лесными долинами. Рай для охотника – безлюдное, и потому богатое зверем и птицей место. Рай для аутфиттера – изобилие позволяет удовлетворить пожелания любого клиента. Рай для отшельника – удалённость, труднодоступность и закрытость («No trespassing! Violators will be shot. Survivors will be shot again!») территории обеспечивают её полную приватность, подкреплённую старинной дружбой с представителями Службы коренных народов, шерифом, полицией, и ещё много с кем...
Хелен утверждает, что и я сам – вполне под стать кабинету, дому и угодьям, но в ответ на просьбу пояснить, что она имеет в виду – только улыбается и мотает головой.
Я люблю, когда она улыбается – у неё появляется ямочка на правой щеке, а глаза отчего-то становятся большими и синими-сиими…
Мне 63 – Хелен 36. Даже чуть меньше – 36 ей исполнится через неделю. Эту и следующую неделю она проведёт в родительском доме в Калгари, и рождество и свой день рождения по устоявшейся семейной традиции встретит с родителями, сестрой и братьями. А потом она на неделю приедет в мою охотничью избушку, а потом я ещё на одну неделю увезу её в свой африканский лодж, и это уже наша традиция.
**
Хелен Маккензи – фотограф. Не свадебный фотограф и не блогер, а фотохудожник и коммерческий фотограф – она снимает дикую природу, путешествия, животных, ландшафты.
Работает на журналы, туристические компании, природоохранные организации и частных заказчиков.
Она финансово независима, много путешествует и умеет наблюдать. Она умеет работать одна, не привязана к своему офису в Ванкувере, может на месяц исчезнуть и никому ничего не объяснять.
Именно поэтому её образ жизни оказался удивительно близок к моему. С той только разницей, что я всю жизнь прячусь от некоторых структур, а она всю жизнь ищет красивые места и интересных людей.
Знакомство наше произошло в ЮАР, куда Хелен прилетела по заказу туристического журнала делать серию снимков для статьи о сафари и охотничьем туризме.
Через полтора года она со смехом рассказала мне, что ожидала увидеть очередного богатого владельца охотничьего бизнеса – самоуверенного, громкого, самовлюблённого. А вместо этого появляется высокий худощавый мужчина, седой и коротко стриженный, с усами-щёточками и такой же бородой,  загорелый до цвета старого кирпича, в выцветшей рубашке, шортах и грубых башмаках, который сам встречает её на аэродроме, молча берёт её сумку, и садится за руль старого "Ленд Крузера". И по дороге говорит в основном о погоде.
Никакой искры. Никакой романтики. Более того — лёгкое взаимное раздражение.
- Я посчитала тебя очередным богатым чудаком.
- А я тебя – очередной городской интеллектуалкой, которая ничего не понимает в реальной жизни.
Через неделю она улетела.
И всё.
А через несколько месяцев Хелен опубликовала большую серию фотографий. Настоящих. Мастерских. Растения и животные, фотопортреты и пейзажи.
Я купил один отпечаток. Потом второй. Потом заметил, что у неё выставка в Ванкувере, и случайно зашёл с визитом вежливости. И случайно подошёл к ней, поприветствовать. И случайно обнаружил, что мы снова разговариваем уже часа два…
И выясняется невероятная вещь – мой дом в Британской Колумбии находится всего в часе езды от маршрута, которым Хелен регулярно пользуется, навещая родителей в Калгари. На огромных канадских расстояниях это выглядит почти как совпадение судьбы.
А дальше случилось и вовсе невероятное.
Я категорически не рассматривал её как возможную спутницу жизни. Вообще. Потому что в моей реальности я могу существовать только в одиночестве, без привязанностей.
И как временную связь – тоже. И вовсе не потому, что она мне не нравится. Наоборот. Потому что нравится слишком сильно.
Мне тогда было почти шестьдесят. Ей – тридцать. Абсурд!
Поэтому развитие моих отношений с Хелен было неожиданностью для меня самого.
Сначала переписка. Потом редкие встречи. Потом дружба. Потом привычка звонить. Потом привычка делиться новостями. Потом выяснилось, что именно мне она звонит первым после особенно тяжёлого дня. Потом она стала заезжать ко мне на чашку кофе по пути из Ванкувера в Калгари и обратно. А потом – заезжать просто так.
И однажды мы оказались вдвоём в моей охотничьей избушке во время сильного снегопада. И произошло то, чего оба не планировали - не как кульминация страсти, а как закономерный результат нескольких лет взаимного притяжения.
Оказалось, что мы оба одинаково растеряны. Потому что никто из нас этого не собирался делать.
Наверное, я люблю её. Люблю, как могу и как умею. Люблю меньше, чем любит меня она. Люблю гораздо меньше, чем она заслуживает. Это, увы, тоже профдеформация: никого не впускать в свой мир. Даже любящего тебя человека. Даже человека, которого любишь ты. Не впускать и не позволять себе любить её так, как ей бы хотелось
**
За окном медленно темнело – декабрь в Британской Колумбии никогда не отличался особой щедростью на солнце, зато умеет создавать правильное настроение.
Снег лежал на елях. Над озером висела лёгкая дымка. В камине потрескивали дрова.
Я сидел в кабинете с бокалом бренди и смотрел в окно.
И в этот момент компьютер тихо подал сигнал.
Не сообщение. Не письмо. Не уведомление. Совсем другой звук.
Звук, которого я не слышал много лет. Очень много лет. Настолько много, что первое мгновение даже не понял, что произошло.
Потом понял. И почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
Я ещё раз проверил шифр.
Потом ещё раз.
Ошибки быть не могло.
Сообщение предназначалось мне.
Лично мне.
И человеку, который его отправил, было известно слишком многое.
**
Я перечитал сообщение трижды. Потом ещё раз. Потом налил себе ещё бренди. Руки слегка дрожали.
Страшное случилось.
То, чего ожидает каждый из нас. То, чего боится каждый из нас. То, к чему мы готовимся всю жизнь — и всё равно оказываемся не готовы. Меня раскрыли.
Сработал канал связи, которым я не пользовался со времён Питера ван Вуурена.
Метка. Проверка одного очень известного сайта частных объявлений. Раскодирование сообщения. А затем несколько строк текста, от которых меня бросило в жар. Сердце заколотилось так, словно мне снова было тридцать. Надпочечники честно выплеснули в кровь свою порцию адреналина. Задрожали руки. На лбу выступил холодный пот.
Неизвестный отправитель упоминал несколько известных мне кодовых имён, в том числе одно из тех, которыми когда-то пользовался я сам. Кроме того, в сообщении содержалась ссылка на географическую точку, где много лет назад произошло событие, которое не должно было сохраниться ни в чьей памяти.
И предлагалась встреча.
Означать это могло лишь одно: секрет больше не является секретом. Информация, не предназначенная для чужих глаз и ушей, вышла наружу.
Вернее, могла выйти – судя по содержанию сообщения, его автор знал достаточно много, чтобы быть опасным, но недостаточно много, чтобы понимать всю картину целиком.
Вероятнее всего — бывший сотрудник. Или человек, случайно прикоснувшийся к одной из старых операций. Кто-то из тех, кто когда-то находился рядом. Кто-то, кто сохранил фрагмент мозаики, но никогда не видел её полностью.
Вероятнее всего, он рассчитывал заработать. И ещё более вероятно — до сих пор не успел ни продать информацию контрразведке, ни использовать её каким-либо иным способом.
Только вот от этого легче не становилось – ни мне, ни тем, кто был со мной связан. Кто когда-то работал рядом. Кто доверял мне.
Моя команда давно перестала существовать. Одна страна исчезла с карты мира. Другая выросла на её месте. Люди, ещё вчера клявшиеся хранить секреты до смерти, начали торговать ими направо и налево, превращая чужие судьбы в политический капитал и предмет торга, а последствия их решений до сих пор ходят по земле.
Я перечитал сообщение ещё раз.
Потом ещё.
И ещё.
Меня учили искать в тексте не то, что написано, а то, чего в нём нет – умолчания, пробелы, противоречия, ложные следы.
Но ничего этого не было. Что настораживало сильнее всего.
Сообщение выглядело так, словно его писал профессионал. Или человек, очень внимательно изучивший работу профессионалов.
Только предложение встретиться. Только система опознания. Только тщательно зашифрованные место и время. И ни одного лишнего слова.
В какой-то момент я поймал себя на странной мысли: отправитель был заинтересован в сохранении тайны не меньше моего. Впрочем, это ещё ничего не значило.
Паранойя — профессиональная болезнь нашей профессии.
Я мало чего боюсь в этой жизни. Наверное, психика у меня устроена слишком просто.
Или воображение работает в другую сторону.
Очень боюсь зубной боли – до дрожи в коленях, до холодного пота, до учащённого сердцебиения. Поэтому к стоматологу хожу регулярно и исключительно через силу.
К счастью, мой дантист — бывший военный врач Родезийской лёгкой пехоты, и прекрасно понимает, что такое старые страхи и как с ними обращаться. После каждого визита мы идём в небольшой бар неподалёку, где я в качестве моральной компенсации оплачиваю ужин и выпивку.
Ещё я боюсь летать пассажиром – а вот когда сам за штурвалом, то не боюсь. Странно, да? Всю жизнь летаю и всю жизнь боюсь. Статистика меня не убеждает. Логика тоже. Я прекрасно понимаю, что погибнуть по дороге в аэропорт гораздо вероятнее, чем в воздухе. И всё равно перед каждым рейсом выпиваю стаканчик-другой чего-нибудь крепкого – виски, рома, коньяка или бренди.
Но больше всего на свете я боюсь провала.
Именно поэтому у меня нет семьи. Нет близких людей, которых можно использовать против меня. Именно поэтому в нескольких странах до сих пор существуют тайники, о которых никто не знает: документы, наличные, запасные маршруты, средства связи  – всё необходимое, чтобы однажды исчезнуть и начать жизнь заново. За десятилетия я научился быть осторожным. Очень осторожным.
И боюсь я не собственного прокола – я боюсь предательства. Боюсь, что однажды очередной перебежчик решит купить себе безопасность за чужой счёт. Боюсь, что кто-то продаст информацию тем, кто умеет пользоваться информацией. Боюсь, что однажды меня обложат как зверя на охоте. И возьмут прежде, чем я успею почувствовать опасность.
Самое неприятное заключается в том, что меня пугает вовсе не арест, не тюрьма, не потеря свободы, не старость за решёткой.
Меня пугает другое: я боюсь выдать людей, которые когда-то доверились мне. Потому что современная фармакология оставляет слишком мало пространства для героизма.

Глава 3.
Я допил бренди и поднялся.
За окнами ночь медленно опускалась на долину. Где-то там далеко жили своей жизнью сотрудники моего хозяйства.
За много лет я построил здесь то, чего никогда не имел раньше – не легенду, не прикрытие, не временное убежище. Настоящий бизнес, настоящий дом. Главную базу моей маленькой империи.
Если бы кто-нибудь сказал мне сорок лет назад, что я буду владельцем охотничьих угодий здесь, в Британской Колумбии, и ещё где-то возле границы ЮАР и Зимбабве – я бы решил, что этот человек сошёл с ума.
Но жизнь редко интересуется нашими планами…
Через несколько минут я набрал единственный номер, который собирался набрать.
— Тимоти?
— Да, шеф.
— Ты где?
— В Принс-Джордже.
— Бросай всё.
— Насколько срочно?
— Настолько, что завтра мы летим в Европу.
На другом конце линии повисла пауза.
— Понял.
— Ничего не спрашиваешь?
— Если бы это не было серьёзно, ты бы не позвонил.
**
Тимоти Норман родился 36 лет назад в резервации племени чаватил в Британской Колумбии.
Его отец был хорошим охотником. Его дед — ещё лучшим следопытом. Но к моменту рождения Тимоти мир вокруг резервации уже давно изменился: работы почти не было, молодёжь спивалась, наркотики становились доступнее с каждым годом.
Большинство мальчишек, с которыми он рос, к шестнадцати годам уже успевали познакомиться с полицией. Некоторые — с тюрьмой. Некоторые — с могилой.
Нильс Лундквист впервые увидел его, когда Тимоти было четырнадцать. Подросток пришёл наниматься на сезонную работу в охотничий лагерь. Худой. Упрямый. Молчаливый.
Слишком наблюдательный для своего возраста.
Через несколько дней Нильс заметил странную вещь: мальчишка видел в лесу то, чего не замечали взрослые проводники – читал следы, чувствовал животных, запоминал маршруты. И обладал редким качеством — умел слушать.
Сначала Тимоти стал помощником проводника. Потом проводником. Потом одним из лучших следопытов хозяйства.
Когда ему исполнилось семнадцать, Нильс предложил совершенно неожиданное решение: армия Канады. Три года службы. Деньги. Образование. Шанс вырваться из замкнутого круга резервации.
Родители долго не соглашались, но в итоге дали разрешение, и в 2007 году Тимоти подписал контракт.
После подготовки был направлен в Кандагар в составе канадского контингента. А после возвращения домой получил honourable release и воспользовался льготами для ветеранов – окончил юридический факультет.
Тимоти несколько лет работал по специальности, и лучшим клиентом его адвокатского бюро был  Нильс. И стал человеком, которому Нильс доверял больше, чем кому-либо другому.
Сам Тимоти никогда не говорил о благодарности. Но каждый раз, приезжая в резервацию, видел своих бывших одноклассников. Кто-то сидел. Кто-то пил. Кто-то давно умер. И каждый раз понимал простую вещь: если бы однажды Нильс Лундквист не обратил внимания на упрямого четырнадцатилетнего подростка, его собственная жизнь могла бы сложиться точно так же.
**
Через двадцать минут во двор въехал серебристый внедорожник. Хелен.
Я увидел её через окно и неожиданно почувствовал облегчение – словно мир ещё оставался нормальным. Хотя бы несколько минут.
— На улице скользко.
Она поднялась на крыльцо, стряхнула снег с куртки. Улыбнулась.
И сразу перестала улыбаться.
— Что случилось?
— Ничего.
— Врёшь.
— Даже не начал.
— Нильс...
Я пожал плечами.
Она посмотрела на меня слишком внимательно. Она всегда смотрела слишком внимательно. Именно это мне в ней нравилось. Именно это сейчас было опасно.
За ужином я говорил больше обычного: спрашивал о выставке, о её родителях, о планах на Рождество, о какой-то ерунде. Потому что если замолчать хоть на минуту, мысли неизбежно возвращались к сообщению.
Хелен чувствовала это. Но не понимала причины.
Поздно вечером мы сидели у камина. Она положила голову мне на плечо. Я обнял её.
И вдруг поймал себя на странной мысли: если сообщение означает именно то, что я думаю, то это может быть последний спокойный вечер за очень долгое время. Или вообще последний спокойный. Или вообще – последний…
Поэтому в ту ночь я почти не спал. И был особенно нежен с ней. Хотя сам до конца не понимал почему.
**
Утром пошёл снег.
Хелен собиралась к родителям. Десять дней в Калгари – традиционные рождественские каникулы.
Она застёгивала куртку в прихожей, когда вдруг спросила:
— Ты уверен, что всё в порядке?
— Конечно.
— Нет, не уверен.
Я улыбнулся.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Потому что надеялась, что ты всё-таки расскажешь.
— Обязательно.
— Когда?
— Когда сам пойму, что происходит.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом поцеловала.
— Береги себя.
— Всегда.
— Это неправда.
— Согласен.
Я стоял на крыльце, пока её машина не исчезла за поворотом.
Потом вернулся в дом. Посмотрел на часы. Через три часа должен был приехать Тимоти. Ещё через несколько часов нам предстояло вылететь в Европу, в Хельсинки. А оттуда — паромом в Таллинн.
Туда, где меня ждало прошлое. И почему-то я был почти уверен: обратно я вернусь уже другим человеком.

Глава 4.
Тимоти внимательно посмотрел на меня.
— Насколько всё плохо?
— Пока не знаю.
— Тогда почему выглядишь так, словно увидел собственный некролог?
— Потому что существуют вещи, которые не должны происходить.
— И?
— Только что произошла одна из них.
Он откинулся на спинку кресла.
— Объясни.
— Не могу.
— Совсем?
— Совсем.
— Тогда объясни хотя бы, что мы делаем дальше.
— Летим в Эстонию.
Тимоти помолчал.
— Когда?
— Как можно быстрее.
— Хорошо.
Он кивнул так спокойно, словно речь шла о поездке за продуктами.
Потом спросил:
— Это бизнес?
— Нет.
— Криминал?
— Нет.
— Старые важные дела?
Я посмотрел на него.
Он усмехнулся.
— Ну хоть что-то я угадал.
— Возможно.
— Насколько старые?
— Очень.
— Настолько важные, что ты готов бросить всё и лететь через океан?
— Да.
Некоторое время в кабинете стояла тишина. Потом Тимоти произнёс:
— Значит, возможны неприятности.
— Очень серьёзные.
— Настолько серьёзные, что нужно готовить запасной план?
— Да.
Он замолчал. Потому что прекрасно знал, что такое «запасной план».
За долгие годы работы на меня Тимоти видел несколько тайников. Видел несколько комплектов документов. Видел несколько подготовленных маршрутов исчезновения. И никогда не задавал вопросов. Но значение всего этого понимал прекрасно.
— Насколько плохой сценарий? Самый плохой?
Я некоторое время смотрел в окно. Потом ответил:
— Да. Кто-то из прошлого решил меня найти.
— И что тогда?
— Тогда я не возвращаюсь домой.
На этот раз он молчал дольше.
— Совсем?
— Совсем.
— Дом в Британской Колумбии?
— Нет.
— База в Южной Африке?
— Нет.
— Компания, счета, акции?
— Нет.
— А Хелен?
— И Хелен.
Тимоти медленно выдохнул.
— Понятно.
Это означало, что на самом деле ему ничего не понятно. Но вопросов пока достаточно.
— Мне нужен человек в Эстонии.
— Кто?
— Эркки Канеп.
Я удивлённо поднял бровь.
— Настолько доверяешь?
— Как себе.
- А я нет.
- А я да. Я ручаюсь за него.
— На основании чего?
— Когда мне было двадцать два, он вытащил меня из-под обстрела.
— И поэтому ты ему доверяешь?
— Нет.
— Тогда почему?
— Потому что потом он вернулся за мной второй раз.
— Всё ещё поддерживаете связь?
— Конечно.
— Всё ещё сапёр?
Тимоти усмехнулся.
— Бывших сапёров не бывает.
— Всё ещё псих?
— Даже больше.
— Тогда звони.
Эркки ответил почти сразу.
Разговор занял меньше минуты – Тимоти сказал, что завтра ему нужна помощь в Таллинне. После чего убрал телефон.
— Приедет.
— И всё?
— Этого достаточно.
Я невольно улыбнулся. Некоторые люди действительно сначала приезжают. И только потом спрашивают, во что именно ввязались.
**
Во время перелёта через Атлантику Тимоти вернулся к разговору.
Большинство пассажиров уже спало.
В салоне царил полумрак.
— Кто нас ждёт?
— Не знаю.
— Совсем не знаешь?
— Совсем.
— Тогда откуда уверенность, что нужно лететь?
— Потому что тот, кто отправил сообщение, знает вещи, которые знать не должен.
— Мужчина?
— Возможно.
— Женщина?
— Возможно.
— Старый знакомый?
— Возможно.
— Враг?
— Тоже возможно.
Тимоти нахмурился.
— Ненавижу такие ответы.
— Я тоже.
— Какие варианты?
— Три.
— Первый?
— Меня нашли.
— Кто?
— Люди, которым лучше меня не находить.
— Настолько серьёзно?
— Да.
— Тогда зачем лететь?
— Чтобы понять, насколько много они знают.
— Второй вариант?
— Шантаж.
— Тогда?
— Тогда нужно выяснить, кто именно решил заработать на старых секретах.
— И?
— И решить проблему.
Тимоти внимательно посмотрел на меня.
— Под словом "решить" ты сейчас что имеешь в виду?
— Пока не знаю.
— Очень успокаивает.
— Я стараюсь.
— Третий вариант?
— Кто-то действительно нуждается в помощи.
— Самый маловероятный?
— Именно поэтому он последний в списке.
**
Самолёт уже набрал высоту. Под крылом остались огни Ванкувера. Тимоти листал что-то в телефоне. Я смотрел в иллюминатор. Настроения разговаривать не было.
Но Тимоти всё-таки спросил:
— Я давно хотел задать тебе вопрос. Можно?
— Можно.
— Откуда ты знаешь русский язык?
- А я знаю?
- Да. Иногда ты реагируешь на русскую речь – в телевизионных новостях, например.
Я усмехнулся.
— Наблюдательный.
— Работа такая.
Некоторое время мы молчали. Потом я сказал:
— Русский — мой родной язык.
Тимоти поднял брови.
— Серьёзно?
— Да.
— За пятнадцать лет ты ни разу этого не говорил.
— Ты ни разу не спрашивал.
— Я думал, ты швед.
— Большинство так думает.
— А ты не швед?
— Нет.
— Тогда кто?
— Этнический русский.
Тимоти отложил телефон. Вот теперь ему действительно стало интересно.
— И как этнический русский превратился в Нильса Лундквиста?
— Долгая история.
— У нас восемь часов полёта.
— Всё равно долгая.
— Настолько плохая?
— Настолько скучная.
— Не верю.
— Правильно делаешь.
Он некоторое время ждал продолжения. Не дождался.
— Ладно. Тогда короткую версию.
Я вздохнул.
— Родился в Советском Союзе.
— Где?
— Неважно.
— Уже нравится.
— Потом случились события, после которых мне захотелось оказаться как можно дальше от места рождения.
— Криминал?
— Нет.
— Политика?
— Нет.
— Женщина?
— К счастью, тоже нет.
Тимоти рассмеялся.
— И дальше?
— Дальше был Французский Иностранный легион.
На этот раз он посмотрел на меня совершенно иначе.
— Ты служил в Легионе?
— Шесть лет.
— И никогда не рассказывал?
— А зачем?
— Например, потому что это чертовски интересно.
— Ошибаешься. Да ты и сам знаешь, что девяносто процентов службы в любой армии — это ожидание, уборка и плохая еда.
— А остальные десять?
— Остальные десять процентов обычно лучше не вспоминать.
Тимоти покачал головой.
— И после Легиона появился Нильс Лундквист?
— Примерно так.
— Примерно?
— Некоторые детали я предпочитаю оставить при себе.
— Ты удивительно скрытный человек.
— Именно поэтому до сих пор жив.
Тимоти хмыкнул.
— Справедливо.
Некоторое время мы снова молчали. Потом Тимоти спросил:
— А деньги?
— Что деньги?
— База в Южной Африке. Дом в Канаде. Компания. Самолёты. Охотничий бизнес. Ты ведь не всё заработал сам.
— Не всё.
— Наследство?
— Можно и так сказать.
— Богатые родственники?
— Нет.
— Тогда что?
— Старые деньги.
— Это ещё более подозрительно.
— Знаю.
— И больше ты ничего не скажешь?
— Ничего.
— Даже мне?
— Особенно тебе.
Тимоти усмехнулся.
— Иногда мне кажется, что я знаю о тебе меньше, чем о случайном прохожем на улице.
— Возможно.
— И тебя это устраивает?
— Более чем.

Глава 5.
Паром из Хельсинки вышел в Таллинн рано утром.
Небо было низким. Свинцовым. Настоящим балтийским небом, которое словно существовало отдельно от времени года и человеческих планов.
Я стоял на открытой палубе почти до самой швартовки. Тимоти несколько раз выходил проверить, не передумал ли я окончательно замёрзнуть. Каждый раз молча качал головой и возвращался внутрь – он давно усвоил простое правило: если я долго смотрю на воду, лучше меня не трогать. Особенно если думаю о прошлом.
В Таллинне я не был много лет. Не потому, что не хотел. Слишком много воспоминаний было связано с этим городом. А некоторые воспоминания лучше не тревожить без необходимости.
Когда паром пришвартовался, мы сошли одними из последних.
**
Эркки встретил нас в Таллинне.
Высокий, седой, подтянутый. С лицом человека, который всю жизнь имел дело с предметами, способными взорваться.
Он обнял Тимоти. Потом пожал руку мне.
— Рад видеть вас живыми.
— Взаимно.
— Кто умер?
Я рассмеялся. Тимоти закатил глаза.
— Он всегда такой?
— Всегда.
— Хорошо. Тогда кто умер?
— Пока никто.
Эркки пожал плечами.
— Значит, ещё не вечер.
**
План проверки встречи занял меньше получаса. Почти всё предложил Эркки – словно заранее знал, о чём пойдёт речь.
— Если это спецслужбы, — сказал он, разглядывая схему квартала, — они попытаются идентифицировать тебя ещё до контакта.
— Согласен.
— Если шантажист — будет наблюдение.
— Да.
— Если ловушка — будет группа поддержки.
— Да.
— Значит, ищем всё сразу.
— Кто нас ждёт?
— Не знаю.
— Отлично.
— Что отличного?
— Люблю задачи с недостатком информации.
— А я нет.
— Поэтому ты богатый, а я эстонец.
**
За два часа до встречи Эркки уже сидел в соседнем кафе.
Тимоти занял позицию через улицу.
Я появился последним. Как и должен появляться человек, не уверенный в том, что идёт на встречу, а не в западню.
В наушнике раздался голос Эркки:
— Объект внутри.
— Кто?
— Женщина.
Я замер. Это была первая конкретная информация за всё время.
— Уверен?
— Пока да.
— Возраст?
— Около пятидесяти.
— Одна?
— Одна.
— Когда пришла?
— Двадцать семь минут назад.
— Нервничает?
— Очень.
Через несколько секунд подключился Тимоти.
— Хвоста не вижу.
— Наблюдение?
— Нет.
— Полиция?
— Нет.
— Контрразведка?
— Если и есть, то не рядом.
Эркки усмехнулся в наушнике.
— Если это операция, то очень дорогая операция.
— Насколько дорогая?
— Настолько, что мне станет обидно.
Я невольно улыбнулся.
— Ладно. Захожу.
**
Я вошёл внутрь. Небольшое кафе, несколько столиков. Туристы, студенты, пожилая пара у окна.
И женщина лет пятидесяти с небольшим. Тёмные волосы. Очки. Серая папка на столе. Чашка давно остывшего кофе.
Она подняла голову. Наши взгляды встретились, и я сразу понял – это она. Не потому, что узнал. Потому что она смотрела на меня так, словно уже знала, кто я.
Женщина поднялась – немного неуверенно, словно в последний момент засомневалась, правильно ли поступает.
— Алексей Сергеевич?
Именно эти два слова заставили меня остановиться.
Не Нильс. Не господин Лундквист. Не мистер Лундквист. Алексей Сергеевич. Меня очень давно так не называли. Слишком давно. Настолько давно, что на секунду мне показалось, будто время решило пошутить.
— Да.
Она выдохнула. Как человек, который слишком долго нёс тяжёлый груз и наконец убедился, что дошёл до места.
— Спасибо, что приехали.
— Кто вы?
Женщина помолчала. Потом сказала:
— Меня зовут Ирина Александровна Мельникова.
Имя ничего мне не сказало. Пока не прозвучала следующая фраза.
— Я дочь Александра Михайловича.
На несколько секунд всё вокруг словно отдалилось – звон посуды, голоса, шаги официанта, шум улицы за окном. Всё это вдруг стало неважным.
Потому что Александр Михайлович умер двадцать лет назад. А вместе с ним, как мне казалось, умерли и некоторые дороги из прошлого.
— Дочь?
— Да.
Я сел напротив. Очень медленно. И впервые с момента получения сообщения понял, что ошибся.
Меня никто не собирался шантажировать. Никто не требовал денег. Никто не собирался сдавать меня спецслужбам. Всё оказалось гораздо хуже. Потому что Александр Михайлович никогда не оставил бы дочери способ связи со мной без действительно серьёзной причины.
— Что случилось?
Она долго молчала, словно собираясь с силами. Потом открыла папку, достала фотографию. Подвинула ко мне через стол.
Молодой мужчина, лет двадцати семи - тридцати. Светлые волосы, умный взгляд. Очень знакомые черты лица.
— Это мой сын.
— Александр?
Она удивлённо подняла голову.
— Вы знаете его имя?
— Догадался.
В уголках её губ мелькнула тень улыбки. Первая за весь разговор. И сразу исчезла.
— Он пропал.
— Когда?
— Двадцать три дня назад.
Я посмотрел на фотографию ещё раз. Потом на Ирину.
— Полиция?
— Работает.
— Результат?
— Никакого.
— Друзья?
— Никто ничего не знает.
— Девушка?
— Тоже.
— Родственники?
— Нет.
Я откинулся на спинку стула. Очень нехорошее начало. Очень.
— Чем он занимался?
— Историей.
Я поднял бровь.
— В каком смысле?
— Исследованиями. Архивами. Документами конца восьмидесятых и начала девяностых годов.
И вот тут внутри меня что-то неприятно шевельнулось. Очень неприятно. Потому что именно такими словами обычно начинаются плохие истории. Очень плохие.
— Продолжайте.
Ирина некоторое время смотрела в окно, будто не мне рассказывала, а себе.
— Мой отец умер двадцать лет назад. После его смерти мне достался архив. Личный архив. Письма, записи, документы – ничего секретного. По крайней мере, я так думала.
Почти двадцать лет я преподавала и занималась исследованиями в Тартуском университете.
Лотман. Русская литература. История культуры. Всё это было гораздо интереснее семейных бумаг. Поэтому архив просто лежал. До недавнего времени.
Она снова посмотрела на фотографию сына.
— А потом Александр заинтересовался несколькими именами, которые случайно встретил в дедовских записях.
Я почувствовал, как внутри медленно начинает складываться картина – пока ещё неясная, но уже тревожная.
— И?
— Он решил выяснить, кто эти люди.
— Выяснил?
— Не знаю. Потому что вскоре после этого исчез.
Мы замолчали. Оба. Каждый думал о своём.
Наконец я спросил:
— Когда вы решили связаться со мной?
— Неделю назад.
— Почему не раньше?
Она горько усмехнулась.
— Потому что до этого пыталась обойтись без вас. Полиция. Частный детектив. Знакомые. Коллеги. Бывший муж. Все возможные варианты.
— И ничего?
— Ничего.
Она помолчала. Потом достала из папки старый пожелтевший конверт. Очень старый. Я сразу узнал почерк – ещё до того, как увидел подпись. Александр Михайлович.
— Это было среди его бумаг.
Конверт был запечатан. На лицевой стороне рукой Александра Михайловича было написано:
«Открыть только в случае крайней необходимости.»
— И вы открыли?
— Да.
— Что было внутри?
— Инструкция.
— Какая?
— Как найти вас.
Я невольно улыбнулся. Очень в его духе – никаких имён, никаких адресов, никаких фотографий.
Только ключ, только маршрут, только способ достучаться до человека, которого не существует.
— И ещё.
— Что ещё?
Она достала маленький листок бумаги. Сложенный вчетверо. Осторожно развернула. Подвинула ко мне. Я узнал почерк сразу. С первой секунды. Там была всего одна фраза.
«Если ты читаешь это, значит случилось что-то очень плохое.»
Некоторое время я смотрел на эти слова. Потом медленно сложил листок. И впервые за весь разговор понял одну простую вещь. Я приехал в Таллинн не потому, что кто-то раскрыл старую тайну. Я приехал потому, что мёртвый человек спустя двадцать лет после собственной смерти попросил меня о помощи.
И, как всегда, оказался чертовски убедителен.
- Мне нужно время, чтобы собрать команду.
- У нас его нет.
- Я не смогу работать один.
- Я дам вам людей.
- Я не верю ничьим людям, только моим.
- А людям моего отца?
- Что вы имеете в виду?
- Вы не единственный, о ком мне рассказал отец. Есть ещё несколько человек, в которых он был уверен так же, как в вас. И которые так же, как вы, обязаны ему жизнью – своей или своих близких.
- Вам не стоило напоминать мне о том, что я должен вашему отцу, Ирина – я живу с этим долгом, и помню о нём всегда.
- Простите, это мои эмоции. Я ведь даже не знаю, жив ли мой Саша…
- Простите и вы меня. Но любая ошибка может стоить мне жизни.
- Понимаю. Но папа был о вас очень высокого мнения, и я уверена, что случись что – Нильс не умрёт, а просто исчезнет, как когда-то Питер, и никто его не найдёт.
- Но вы-то нашли…
- Я просто знала, где и кого искать. В отличие от остальных. В том числе, от бывших ваших с папой коллег.
- Ирина, оставьте ваши завуалированные угрозы разоблачения! Я ведь уже согласился помочь. Просто хочу сделать это максимально эффективным образом. С минимальным риском для себя.
- Папа предупреждал, что вы параноик, но я даже предположить не могла, до какой степени…
На прощанье Ирина передала мне флэшку.
- Здесь вся информация, которая может вам пригодиться. И отдельно – информация о людях, к которым вы можете обратиться от имени моего отца. Я проверила очень аккуратно – все они живы…
— Нет.
— Что «нет»?
— Нет, Ирина Александровна. Я не стану втягивать в это посторонних.
— Они не посторонние.
— Для меня — посторонние.
— Отец доверял им.
— Ваш отец был лучше меня.
— Возможно.
— И умнее.
— Возможно.
— Но сейчас его здесь нет.
И вот тут Ирина наносит удар:
— Именно поэтому я и разговариваю сейчас с вами.
И я понимаю, что выбора у меня действительно нет.
**
Глава 6.
В гостиницу я вернулся уже затемно.
Таллинн за окном медленно зажигал рождественские огни. Старый город выглядел спокойным и  праздничным. Но за последние сорок лет я слишком часто убеждался: самые неприятные вещи обычно происходят именно на фоне такой вот спокойной картинки.
Когда через час я вернулся в гостиницу, оба уже ждали.
Тимоти сидел за столом с ноутбуком. Перед ним стояла кружка кофе – судя по его глазам, уже вторая или третья за вечер. Эркки расположился в кресле со стаканом виски. Судя по выражению лица, к налитому он даже не притронулся.
Тимоти первым поднял голову.
— Ну?
Я снял пальто. Положил на стол флешку. Сел.
И только потом ответил:
— Женщина действительно существует.
— Очень смешно.
— Дочь человека, который когда-то спас мне жизнь.
В комнате наступила тишина. Даже Эркки перестал улыбаться.
— Серьёзно?
— Да.
— И поэтому мы здесь?
— Поэтому мы здесь сейчас.
Я подвинул флешку к Тимоти.
— А причина вот здесь.
Он взял носитель.
— Что внутри?
— Исчезнувший человек.
— Кто?
— Её сын.
— Полиция?
— Не помогла.
— Частные детективы?
— Тоже.
— И теперь очередь дошла до нас?
— Именно.
Тимоти вставил флешку в ноутбук.
На экране появился каталог, аккуратно структурированный – типичная работа университетского исследователя: папки, подпапки, ссылки, сканированные документы, примечания, перекрёстные ссылки. Карты, фотографии, комментарии. Идеальный исследовательский архив. Идеальный способ свести с ума любого оперативника.
— Филолог?
— Литературовед. Тарту. Лотман.
— Тогда понятно.
Эркки некоторое время наблюдал, как я перелистываю страницы, а потом спросил:
— Подожди. Ты читаешь это без перевода?
— Да.
— Свободно?
— Да.
— Но Тимоти говорил, что ты швед.
Тимоти рассмеялся.
— Я тоже так думал.
— А он не швед?
— Нет.
— Тогда кто?
— Хороший вопрос.
Я не отрывался от экрана.
— Эстонцы всегда такие любопытные?
— Только когда сталкиваются со странными людьми.
— Тогда тебе не повезло.
— Почему?
— Потому что странных людей вокруг меня много.
Эркки покачал головой.
— Нет. Ты какой-то особенный.
— Спасибо.
— Это был не комплимент.
— Я понял. Ладно. Буду переводить.
— Сколько там материалов?
Я посмотрел на объём архива. И вздохнул.
— Много.
— Насколько много?
— Настолько, что я начинаю жалеть о своей грамотности.
Это была первая шутка за весь день. И почему-то никому не стало смешно.
**
Первая страница содержала короткое предисловие.
Я начал читать вслух.
— "Данный документ составлен на основании личных записей Александра Мельникова, электронных архивов его компьютера, переписки, данных мобильного телефона и опросов лиц, контактировавших с ним в последние месяцы перед исчезновением."
— Академический стиль, — заметил Тимоти. — Пока это хорошо. Хуже, когда люди начинают додумывать.
Следующие страницы оказались гораздо интереснее.
Всё действительно было систематизировано. Почти поминутно. Словно Александр заранее понимал, что однажды кому-то придётся восстанавливать его маршрут. Или хотел оставить след.
Я перелистнул несколько страниц. Потом ещё. И остановился.
— Вот.
**
15 ноября.
Получен доступ к архиву частного исторического фонда в Таллинне. Обнаружено несколько документов с упоминанием проекта «Север». Предположительно относится к периоду 1990–1992 годов.
**
18 ноября.
Встреча в Хельсинки с бывшим сотрудником банковского сектора.
После встречи Александр отправил другу сообщение: «Кажется, я наконец понял, что именно искал дед.»
**
21 ноября.
В разговоре с матерью сообщил: «Если моя версия верна, речь идёт не о деньгах.»
**
24 ноября.
Поездка в Нарву. Причина поездки не указана.
**
25 ноября.
Последнее сообщение.
«Если со мной что-нибудь случится, ищите объект Альфа-17.»
После этого связь прерывается.
Некоторое время все молча смотрели на экран. Потом Тимоти спросил меня:
— Что думаешь?
— Думаю, парень нашёл что-то очень серьёзное.
— Что именно?
— Пока не понимаю. Но он явно двигался в правильном направлении.
Я открыл следующую папку. На экране появилась карта.
Сначала Эстония. Потом Финляндия. Потом Швеция. Потом Швейцария. Потом Кипр.
Маршрут выглядел бессмысленным. Если не знать, что искать.
Я почувствовал неприятное ощущение – словно из глубины памяти медленно всплывает забытая деталь. Очень старая деталь. И очень опасная.
— Посмотрите сюда.
Я увеличил схему.
Несколько фамилий. Несколько компаний. Несколько банковских структур. На первый взгляд никак не связанных. На второй тоже. Но на третий...
За документами просматривалась логистическая сеть. Не денежная, не политическая – именно логистическая: маршруты, курьеры, посредники, связные.
Люди. Очень много людей.
Кто-то строил систему, большую систему. И строил её задолго до распада Советского Союза.
Я закрыл ноутбук.
- Теперь спать. Утром нужно быть свежими.
**
Утро в Таллинне выдалось серым. Низкие облака висели над городом так низко, что казалось — протяни руку, и коснёшься их пальцами.
Из окна гостиницы были видны крыши Старого города. Черепица. Шпили. Мокрый снег. И море где-то вдали. С моря тянуло сыростью. По подоконнику гостиничного номера лениво ползли капли дождя.
Нильс проснулся рано. Старая привычка: когда предстояла работа, организм сам отключал лишний сон.
Несколько минут он лежал, глядя в потолок, потом сел и посмотрел на часы. Половина шестого.
Тимоти ещё спал. Эркки, скорее всего, уже нет. Эстонцы вообще производили на Нильса впечатление людей, которые либо работают, либо собираются работать – третьего состояния у них не существовало.
На столе лежала флешка Ирины.
Нильс некоторое время смотрел на неё, потом вставил в ноутбук.
Папки, документы, фотографии, сканы, заметки, карты.
Александр Михайлович воспитал дочь правильно: всё было аккуратно, системно, по-научному. Любой исследователь мог бы гордиться такой подготовкой материала.
Но сейчас меня интересовало другое.
Люди. Не документы. Люди.
Он открыл папку, которую Ирина назвала просто:
«Контакты отца».
Внутри находилось десять файлов.
Десять имён. Десять биографий. Десять историй. Десять судеб. И десять людей, которым Александр Михайлович когда-то помог. Помог настолько серьёзно, что посчитал нужным оставить их координаты дочери.
Я медленно просматривал документы. Не читая подробно, а пока лишь оценивая.
Возраст, место жительства, профессия, полезность, надёжность. Способность сорваться с места и приехать – последнее сейчас значило больше всего.
Десять человек.
Десять историй.
Постепенно становилось понятно, почему Александр Михайлович сохранял именно эти досье.
Каждый из этих людей когда-то оказался на краю, и каждый каким-то образом выжил благодаря ему.
Когда в номер вошел Эркки, я всё ещё сидел над ноутбуком.
— Нашёл что-нибудь?
— Возможно.
— Сколько?
— Троих.
— Уже лучше.
— Не факт.
— Почему?
— Потому что ещё неизвестно, захотят ли они помогать.
Эркки посмотрел на экран.
— Кто?
— Евгений.
Он знает деньги.
— Полезно.
— Очень.
— Остальные?
— Владимир.
— Кто такой?
— Пока не знаю. Но Александр Михайлович выделил его особо.
— А третий?
— Раймондас Лейтмонас.
Эркки присвистнул.
— Подожди. Тот самый «Пчела»?
— Ты его знаешь?
— Лично нет. Но слышал.
— Хорошо или плохо?
— Обычно, если про хакера слышал сапёр из Эстонии — это очень хороший хакер.
**
Ирина пришла вечером.
Я молча развернул к ней экран – три файла лежали рядом. Евгений, Владимир, Раймондас.
— Эти.
Она внимательно посмотрела. Потом кивнула.
— Тогда звоните.
- Нет, это вы звоните.
- Но я их не знаю!
- Я тоже. Но логичнее будет, если первый контакт с каждым из них сделаете вы.
**
Глава 7.
Первым оказался Евгений.
Разговор получился коротким. После контрольной фразы и нескольких вопросов он согласился сразу. Когда экран погас, Ирина посмотрела на меня.
— Быстро.
— Люди вроде него принимают решения быстро.
— Откуда вы знаете?
— Потому что иначе они не становятся людьми вроде него.
**
**
Евгений завтракал на террасе.
Погода была слишком хорошей для серьёзных разговоров, поэтому звонок с незнакомого номера он сначала хотел сбросить. Но всё-таки ответил.
— Слушаю.
— Добрый день.
— Для кого как.
— Простите за беспокойство. Меня зовут Ирина.
— Очень приятно.
— Мой отец просил связаться с вами только в крайнем случае.
— Простите?
— Александр Михайлович.
Тишина. Настоящая. Долгая.
— Кто вы сказали?
— Его дочь.
— Откуда у вас этот номер?
— Из его архива.
— Докажите.
— Весна девяносто второго. Больница в Москве. Потом в Кургане. Мальчик с плюшевым медведем. Кремового цвета.
**
Раймондас ответил с первого гудка. Судя по шуму на заднем плане, он находился где-то в аэропорту.
— Слушаю.
— Меня зовут Ирина...
Через несколько минут он уже не перебивал. Слушал. Очень внимательно. Услышав «Подольск, 17 июня, полдень» спросил только одно:
— Александр Михайлович?
— Да.
— Понял.
— Вы сможете приехать?
— Куда?
— Таллинн.
— Сегодня вечером.
— Так быстро?
— У меня всё равно отменился рейс.
— Откуда вы летите?
— Лучше не спрашивайте.
— Почему?
— Потому что мне придётся соврать.
**
Владимир выслушал всё молча. Ни разу не перебил. Не задал ни одного вопроса. Когда Ирина закончила, наступила долгая пауза. Настолько долгая, что она решила — связь прервалась. Потом Владимир произнёс:
— Я приеду.
— Когда?
— Завтра.
— Нам нужно быстрее.
— Завтра.
— Почему?
— Потому что сначала я должен убедиться, что за мной никто не поедет.
После чего отключился.
**
Некоторое время в номере стояла тишина.
Потом Тимоти поднял голову.
— Стоп.
— Что?
— Давайте определимся.
Мы работаем с русскими документами.
Завтра к нам присоединятся русский, русский и ещё один русский.
— Формально – один русский на нелегальном положении, один русский с эстонским паспортом и один литовец.
— Неважно. Суть в том, что я ничего не понимаю. Эркки тоже.
— Пока да.
— Поэтому с этой минуты все обсуждения только на английском.
— Согласен.
— И ты переводишь всё.
— Согласен.
— Всё без исключения.
— Постараюсь.
— Нет. Всё.
Я посмотрел на него.
— Не доверяешь?
— Доверяю.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что ты единственный человек в комнате, который понимает оба языка.
Эркки кивнул.
— Вообще-то он прав.
— Спасибо за поддержку.
— Не за что.
— И что вы предлагаете?
— Очень просто, — сказал Тимоти. — Пока мы не найдём Александра, ты становишься официальным переводчиком этой экспедиции.
— Прекрасно.
— Не жалуйся.
— Почему?
— Потому что без тебя мы даже не поймём, кто именно пытается нас убить.
На этот раз рассмеялись все трое. Впервые с момента приезда в Таллинн. И впервые я поймал себя на мысли, что команда действительно начинает собираться.
**
Глава 8.
Евгений с юности был человеком весьма предприимчивым – ещё обучаясь в школе «с углубленным изучением английского языка» в свободное от уроков время подфарцовывал, что не мешало ему быть почти отличником. Потом был Ленинградский ФинЭк, комсомольская активность и подработки в качестве бухгалтера в нескольких кооперативах, которые тогда только-только начали появляться в Советском Союзе – по факту, просто цеховики использовали появившуюся возможность для легализации. Потом – 2 года службы «пиджаком», вступление в партию и приобретение вкусных связей в среде крупнозвёздных тыловиков и прапорщиков на складах, женитьба по любви и развод со скандалом, потом работа финдиректором-главбухом в одном из первых совместных предприятий, потом – собственный бизнес. Хороший такой бизнес, прибыльный: посредничал Евгений в разных сделках между Востоком и Западом – здесь подешевле найти, там подороже продать… Благо, правильных контактов у него было с избытком – как по горизонтали, так и по вертикали: однокурсники, комсомольские функционеры, армейские сослуживцы – все так или иначе «нашли себя и друг друга», обросли связями и сформировали бизнес-сообщество, кажущееся на первый взгляд дружным и сплочённым… Был он в ту пору удачлив и бесшабашен, богат и разгулен. И всё у него складывалось «в цвет», «в ёлочку». До поры.
А потом была рейдерская атака на бизнес – организованная, тщательно спланированная, с давлением по всем фронтам. И куда-то вдруг пропали друзья, приятели, партнёры и клиенты. И никто не помог, не поддержал, не вступился – выплывай сам. А когда не сдался – бандитский наезд. Наезд жёсткий – без угроз, а сразу с ломанием костей. И потеря бизнеса, и долгое восстановление здоровья, физических сил и психики… И начались тогда другие времена, и ушёл он в наёмные работники в одну некрупную консалтинговую фирму – зализать раны и отдышаться в тишине и покое. А когда отдышался – случилась у него любовь, и родился сын, и снова появились силы жить и желание зарабатывать много. И заманили его друзья в одну государеву структуру, Родиной торговать – реализовывать имущество, обращаемое в доход государства, разного рода конфискат. И через несколько месяцев очень захотелось ему валить куда подальше, как от давешних бандитских стволов. С той только разницей, что на этот раз никакого прессинга не было – даже наоборот: достойный оклад, и ещё более достойные котлеты премий неучтённым налом. Но присутствовало при этом у Евгения стойкое ощущение, что принимает он участие в забеге по топкому болоту… И что не прелью и тухлятиной пахнет вокруг, а натурально дерьмом… И остановиться невозможно – засосёт, и не возвратиться на берег – берега-то нет… Так и бежал, пока совсем невмоготу не сделалось. И решил Евгений эмигрировать, с семьёй. И стал искать место на глобусе – чтобы комфортно, чтобы денег хватало, чтобы сына в хорошую школу отдать, и прочее. И мотало его от Канады до Новой Зеландии, от Таиланда до Барбадоса, и нигде не ёкало сердце. Пока не занесло его в сопредельную Эстонию – случайно, по делу: возникло небольшое недоразумение во взаимоотношениях одного клиента с его партнёром, и поручил этот клиент то недоразумение утрясти. И приехал Евгений в Таллин, и утряс, и вышел неранним вечером на балкон покурить, и сидел в кресле – расслабившись, прихлёбывая коньяк, наслаждаясь сигаретой и любуясь видом. И увидел, как внизу, во дворе, играет в песочнице девочка лет пяти-шести, ровесница его сына – совершенно одна, без охраны. И подумал вдруг, что в родном Санкт-Петербурге сынишку в 9 вечера он не то, чтобы одного – он бы и с мамой его во двор вряд ли выпустил без охраны… И понял Евгений – оно! И ёкнуло – «Моё!»… И собрался в одночасье, и зарегистрировал фирму, и арендовал квартиру, и договорился с гимназией, что возьмут сына в нулевой класс – и переехали всей семьёй в Таллин, и оформили вид на жительство, а потом и гражданство Эстонской Республики, и потекла спокойная и размеренная эстонская жизнь. Потому что была Эстония родной и знакомой ещё с советских времён, потому что – что бы ни говорили националисты обеих мастей – она по-прежнему была в значительной степени русскоязычной, потому что она была рядом с Петербургом, где остались родные, друзья, деловые партнёры и прочие возможности. И снова поверил он в свои силы и в свою удачливость, и раскрутил свою консалтинговую фирму, и оброс немногочисленной, но очень солидной клиентурой как на Западе, так и на Востоке. И обзавёлся недвижимостью, и парой автомобилей – Pajero для леса-рыбалки и BMW650 для понтов, и прочими атрибутами красивого и беззаботного капиталистического быта. Тогда-то и подловил его российский рыцарь плаща и кинжала…
Подловил жёстко и безошибочно. На границе взяли, на въезде – прямо в автомобиле, с сынишкой, поздним вечером: наутро консультация с педиатром, широко известным в узких кругах специалистов, назначена была…
Подловил, и сделал предложение, от которого Евгений был не в силах отказаться. И написал Евгений подписку-соглашение о сотрудничестве в обмен на помощь и содействие в лечении сына, и на финансирование этого лечения. Стараниями Александра Михайловича врачебная помощь была оказана, дорогостоящая операция в Израиле оплачена, а вот запросов на сотрудничество так и не поступало. Да и сам Александр Михайлович куда-то исчез – сам не звонил, оговорённых кодовых открыток не присылал, на телефонные звонки не отвечал…
**
Глава 9.
Владимир – человек без фундаментального образования, но при этом эрудирован разносторонне и начитан значительно выше среднего, хоть и бессистемно. Школа-спорт-армия, ДМБ-1989, автобаза ЛГУ и экспедиции с геологическими партиями. Частное предпринимательство (от такси для иностранцев с сопутствующими услугами до собственной автотюнинговой фирмы), интенсивное изучение английского и финского языков…
В начале 90х Владимир выстроил простой и очень прибыльный бизнес – он превращал безналичные рубли в наличные доллары. Комиссия за операцию составляла до 30%, потому что рублёвые суммы были общими, а обратившись в доллары – становились личными: безналичные рубли перечислялись со счетов предприятий, а наличные доллары передавались в руки их руководителям. Схема была проста, как солдатские трусы, но до Владимира никто до неё не додумался…
Один случайный собутыльник Владимира – бывший интеллигентный человек, а ныне запьянцовский пьяница по прозвищу Боцман – по паспорту именовался Аркадием Болеславовичем Урлиным. Ему – отмытому, неделю пившему очень умеренно, и прилично одетому – Владимир устроил загранпаспорт (в котором тот значился как OURLINE, поскольку в то время для написания русских фамилий латиницей в загранпаспортах применялась французская транслитерация), оформил визу в Швецию и купил круиз в Стокгольм. Россияне тогда только-только начинали ездить в благополучную Швецию, и шведские власти и коммерческие структуры относились к ним совершенно лояльно – в частности, банки открывали счета просто по предъявлению загранпаспорта. Владимир привёл чистенького и аккуратного господина Урлина А.Б. в знаменитый Scandinaviska Enskilda Banken, где тому за полчаса открыли счёта в шведских кронах и в американских долларах, и оформили Владимиру бессрочную доверенность на распоряжение этими счетами, после чего Аркадию Болеславовичу было дозволено уйти в большой военно-морской запой, что он с удовольствием и исполнил – упившись до беспамятства, до потери ориентации во времени и пространстве, напрочь и навсегда забыв не только об открытии счёта в SEB, но даже о самом факте посещения Стокгольма. По возвращении в Санкт-Петербург Владимир на всякий случай отобрал у него загранпаспорт, о наличии которого добрейшей души господин Урлин не вспоминал до самой своей смерти от внезапной остановки сердца (умер он вскорости после описываемых событий, как рассказал Владимиру его сосед по бомжацкому подвалу – «просто утром не проснулся», и неопознанное тело без документов, каковых в ту пору было великое множество, увезла труповозка в неизвестном направлении). Владимир же тем самым завершил формирование схемы, для которой ему не хватало только долларового счёта в шведском банке: российское госпредприятие оформляло контракт на оказание консультационных услуг с шведским акционерным обществом «Наша Линия» (OUR LINE AB), после чего официально (!) через ЦБ РФ (!) и по его, ЦБ, необидному курсу (!) конвертировало безналичные рубли в безналичные же доллары и переводило их на счёт OURLINE AB в SEB. Через несколько дней Владимир, имевший многократную визу в Швецию, прилетал в Стокгольм, приходил в контору SEB, заказывал на следующий день наличные доллары, отдыхал по-взрослому до утра, приходил в банк, где ему выдавали чемоданчик с банкнотами и в сопровождении двух вооруженных охранников на служебном автомобиле банка бесплатно (!) доставляли в аэропорт Арланда. А в аэропорту Пулково, сразу за стойкой таможенного контроля, его встречали новые владельцы чемоданчика, избавляя от риска быть ограбленным. Схема была чиста и прозрачна для шведских властей, как слеза младенца – господин Урлин не был резидентом Швеции, доход его возникал за пределами Швеции и не подлежал налогообложению по шведским законам, про борьбу с отмыванием денег тогда ещё не звонили на каждом шагу, и в каждом россиянине террориста не подозревали. Схема была безопасна – на шведской стороне перевозимые деньги охраняли силовики и банковские секьюрити, на российской за их сохранность отвечали уже местные хозяева. Схема была прибыльной – не только потому, что за превращение лежащих на счетах предприятия рублей в принадлежащие лично клиенту наличные доллары платили изрядно, но ещё и потому, что при ввозе денег в РФ таможня выписывала Владимиру специальное удостоверение, предъявив которое на выезде он мог свободно вывозить валюту из страны, на каковую услугу (за долю малую) заказчиков тоже хватало с избытком.
И всё бы было ничего, пока в один прекрасный день не пригласил Владимира на встречу его постоянный клиент, директор одного из очень больших петербургских научно-производственных объединений, и не сообщил ему тревожную весть о том, что со вчерашнего дня весь обналичивающий бизнес взяли под свою руку некие москвичи. И что рассказали ему об этом его друзья, которые (с его подачи) тоже были клиентами Владимира. И что москвичи эти были лицами чеченской национальности и чеченской же беспредельности. И что на месте Владимира собрал бы он по-скорому вещички, да и отбыл бы куда-нибудь подальше…
На счастье Владимира, не было у него ни жены, ни детей, ни близких родственников, ни сердечных привязанностей, которые могли бы осложнить жизнь ему или облегчить чичам оказание давления на него. Потому решил он быстро-быстро обратить своё имущество в дензнаки и рвануть за бугор. Но не успел…
Недооценил противника, его силы и возможности.
Караулили его у дома. Был бы он чуть менее настороже – не оставил бы машину за квартал до дома, не увидел бы шевеление занавески в кухонном окне, не обратил бы внимание на странного дворника у подъезда, и на подобострастно беседующего с ним участкового. И как-то сразу понятно стало Владимиру, что нет ему хода домой, что имущество его отныне – только то, что на нём. А когда банкомат отказался выдавать наличку и безвозвратно проглотил банковскую карточку – то что и дензнаки теперь у него остались только те, что в бумажнике да по карманам распиханы…
Кое-какие связи в умеренно-высоких эшелонах правоохранителей у Владимира имелись – не зря же он столько лет на охоту с ними ездил – позвонил кое-кому, но и они ничем помочь не смогли. Сказали только – сваливать нужно ещё вчера. И без машины – на неё тоже ориентировка имеется. И как-то совсем тоскливо сделалось от этого, и как-то почти безысходно.
Но унынию Владимир предаваться не стал, а метнулся лётиком к одному ему известному тайничку, где у него припрятан был рюкзачок со всем необходимым – от трусов до шапки на любые погоды, и хранились на чёрный день паспорта покойного Урлина, да две пачки денег в двух ходовых валютах, да чистый, без биографии, Наган с патронами – старенький, но почти не стрелянный. И сховался он от греха в глухой и безлюдной деревушке на Псковщине, которую обнаружил много лет назад совершенно случайно в одной из своих охотничьих экспедиций. И зимовал там без малого полгода – но это уже совсем другая история.
А поздней весной по загранпаспорту Урлина улетел в Швецию – благо за эти полгода сбросил он почти пуд лишнего веса, отчего лицо его изменилось до неузнаваемости, отрастил скрывающие уши волосы, обзавёлся холёной бородой и стал удивительно на покойничка похож, а умело подгримировавшись – и вовсе не отличить. И ещё полгода прятался Владимир от чужих недружелюбных глаз в лесной глуши – только теперь уже в Швеции, близ норвежской границы – был у одного из его шведских друзей маленький домик в горах, недалеко от известного горнолыжного курорта, никому не нужный в мёртвый летний сезон. И только когда тот бизнес у тех чехов накрылся, потому как из жадности попытались они откусить больше, чем могли проглотить, да и поперхнулись все навсегда – только тогда смог Владимир вернуться на Родину. Вот только про имя своё и биографию ему пришлось забыть – уголовное дело на него выстроено было крепко, и срок давности за него в ближайшие годы истечь не собирался. Вернуться, но не в Питер, упаси бог – слишком живы были воспоминания об устроенной на него облавной охоте, да и документы Урлина были не очень надёжными. Начал он с того, что заменил внутренний паспорт – 45 лет, то-сё: явился весь такой большой, шумный, в брезентовом плаще и кожаной шляпе, загорелый до черноты, пропахший морем, рыбой и дымом, принёс малосольной икры и копчёного лосося, был забавно неуклюж и очень торопился обратно (собаки не кормлены, сети не проверены, шторм надвигается, и вообще – выручайте старика, красавицы!). В общем, запудрил мозги девам в паспортном столе и уже вечером получил новый паспорт на имя покойного, но уже со своей фотографией. А потом под него и водительское удостоверение выправил «взамен утерянного», и загранпаспорт новый получил, и визы всякие оформил. И построил охотничью избушку в лесной глуши под Светогорском, у границы с Финляндией – самострой и «нахаловку», но в чудном месте на берегу озера. И купил пикап Мицубиси Л200, и квадроцикл Бомбардье, и снегоход, и моторную лодку. И завёл себе хозяйство – километр сетей, спиннинги-удочки, ружья-карабины, полсотни капканов, пса с котом, и прочее необходимое для отшельнической жизни… По негласной договорённости лесники и пограничники делали вид, что его там нет, а он им помогал –  кому материально, а кому и консультациями по деликатным вопросам. Наезжали к нему временами немногочисленные новые друзья-приятели на рыбалку да на охоту, девы разной степени моральной устойчивости и социальной ответственности, да и сам он, бывало, отправлялся в набег то в Выборг, то в Лаппеенранту, то в Питер, то в Хельсинки – надо же хоть иногда прильнуть к источнику, хапнуть культурки, да и вообще людей в театре посмотреть или себя в музее каком показать.
Владимир так и не понял, каким образом на него вышел Александр Михайлович – вероятно, навёл кто-то из нынешних контактов – но факт остаётся фактом: приехал к нему в избушку однажды этот пожилой ценитель природы в штатском, и предложил сотрудничество в обмен на молчание и помощь. (- Вы мне угрожаете разоблачением? - Нет, просто предпочитаю сразу обозначить свою позицию: ваша новая жизнь только кажется стабильной, а легенда – безупречной. Я же могу сделать её поистине неуязвимой – наполнить достоверными фактами, подлинными документами, реальными связями…).
И ничего, вроде бы, не изменилось в его жизни – только вот иногда к нему приезжали гости – порыбачить-поохотиться, на несколько дней или недель – а он оставлял на них своё нехитрое хозяйство и исчезал из страны…
**
Глава 10.
Раймонд Лейтмонас был компьютерным гением задолго до того, как компьютеры вошли в повседневную жизнь. Раймонд разрабатывал системы безопасности и защиты от взлома компьютерных сетей задолго до того, как в наш быт вошли слова «хакер» и «кибератака». Фактически, он был одним из первых хакеров на постсоветском пространстве.
Бывший студент Каунасского политеха, отчисленный с последнего курса за драку с преподавателем (тот склонял к сожительству студенток за сдачу зачётов и экзаменов – однако в советское время было не принято выносить такой сор из избы) был призван в ряды Советской Армии, и попал в одну из воинских частей Ленинградского военного округа. В одном из увольнений познакомился с очаровательной девушкой, да так и остался в Ленинграде – женился, устроился на работу в один небольшой, но очень важный НИИ, обзавёлся детьми. После развала СССР и советской науки зарегистрировал собственную фирмочку по разработке программного обеспечения, оформил литовское гражданство и вид на жительство в России, и жизнь его продолжалась спокойно, размерено и неторопливо. Пока не вышли на него в середине 90х некие гении околобанковского беспредела с предложением сломать систему защиты одного небольшого, но очень специфического финансового учреждения. Ломать защиту было несложно, но страшно. Отказаться – ещё проще, но ещё страшнее. Из двух зол Раймонд выбрал меньшее. И через некоторое время стал широко известным в узких кругах хакером «Пчела». Его не могли отследить даже мощные структуры кибербезопасности, государственные и частные, а Александр Михайлович – смог …
**
Глава 11.
На следующее утро Таллинн встретил их снегом. Настоящим. Не мокрой кашей пополам с дождём, как накануне, а спокойным зимним снегом, медленно падавшим на старые крыши и узкие улицы. Из окна гостиницы город выглядел почти рождественской открыткой.
Тимоти смотрел на эту красоту с явным недоверием.
— Не понимаю европейцев.
— Почему? — спросил Эркки.
— Потому что вы строите города там, где нормальный человек построил бы порт.
— Таллинн и есть порт.
— Тогда почему здесь столько башен?
— Чтобы было красиво.
— Странные люди.
— Канадец рассуждает о странных людях. Интересно.
Я слушал их вполуха.
Владимир обещал приехать утром. Люди вроде Владимира редко опаздывают. И ещё реже приезжают раньше обещанного времени. Поэтому, когда телефон зазвонил ровно в девять ноль-ноль, я не удивился.
— Я внизу.
— Поднимайтесь.
— Нет.
— Почему?
Пауза.
— Сначала выйдите на улицу.
**
Мы нашли его через десять минут. Точнее, это он нашёл нас.
Высокий мужчина лет шестидесяти стоял возле газетного киоска через дорогу от гостиницы. Серая куртка, тёмная шапка, ничем не примечательная внешность – из  тех людей, которых невозможно вспомнить через пять минут после встречи. Профессиональная деформация. Такие лица не возникают случайно – такие лица создаются годами.
Владимир пожал руку сначала мне, потом Тимоти, потом Эркки. После чего произнёс:
— Пойдёмте.
— Куда?
— Кофе пить.
— В гостинице есть ресторан.
— Именно поэтому туда нельзя.
**
Через двадцать минут мы сидели в маленьком кафе возле Балтийского вокзала. Владимир пил кофе – медленно, не торопясь, словно приехал сюда исключительно ради него. Потом поставил чашку на стол.
— За вами наблюдают.
Тимоти поднял голову. Эркки нахмурился. Я посмотрел на Владимира.
— Уверен?
— Да.
— Кто?
— Пока не знаю.
— Спецслужбы?
— Нет.
— Почему?
— Потому что работают хуже.
На этот раз улыбнулся даже Эркки.
— Любопытная теория.
— Практика.
— И что ты увидел?
— Два человека вчера вечером. Три сегодня утром. Один и тот же автомобиль. Один и тот же маршрут. Две смены.
— Может быть совпадение?
— Нет.
— Почему?
— Потому что совпадения существуют только в плохих романах.
— Они следят за гостиницей?
— Да.
— За Ириной?
— Скорее всего.
— Или за нами?
— Пока не знаю.
— Есть разница?
— Хороший вопрос… Кто ещё приезжает?
— Сегодня вечером Раймондас.
— Тогда поторопитесь.
— Почему?
— Потому что противник уже знает, что кто-то начал двигаться.
**
Когда мы вернулись в гостиницу, Владимир несколько минут молча рассматривал записи Александра – карты, схемы, фотографии. Потом вернулся к одной из карт, к маршруту Таллинн — Нарва. Покачал головой.
— Нет.
— Что нет?
— Он не ехал в Нарву.
Эркки поднял голову.
— Почему?
— Потому что если бы ехал, его бы нашли.
— Не понимаю.
— Александр исчез слишком чисто.
— И?
— Такие вещи не происходят случайно. Кто-то заранее готовился. Кто-то заранее знал его маршрут. Кто-то заранее контролировал место.
Эркки задумчиво посмотрел на карту.
— То есть ты считаешь, что направление ложное?
— Пока считаю.
**
Вечером приехал Раймондас.
Его появление оказалось настолько неожиданным, что на несколько секунд все забыли про Александра. Потому что вместо ожидаемого худого компьютерщика в очках в зал вошёл огромный лысый мужчина под два метра ростом. В дорогом пальто. С дорогим чемоданом. И с таким видом, будто собирался купить гостиницу вместе с персоналом.
— Господа.
Он поставил чемодан на пол. Окинул взглядом присутствующих.
— Надеюсь, здесь есть хороший кофе.
Эркки посмотрел на меня.
— Это точно хакер?
— Судя по досье — да.
— Тогда я начинаю бояться компьютеров.
**
Раймондас сел за стол, открыл свой ноутбук, подключил какой-то переходник. Потом ещё один. Потом ещё один. Тимоти наблюдал за этим минуты две. Наконец не выдержал.
— Что ты делаешь?
— Создаю рабочую атмосферу.
— Для чего столько проводов?
— Чтобы выглядеть умным.
— Помогает?
— Очень.
Эркки фыркнул.
Владимир впервые за день улыбнулся.
**
Через десять минут Раймондас уже работал.
Я переводил заметки Александра.
Ирина отвечала на вопросы по видеосвязи.
Тимоти записывал.
Эркки рисовал на карте.
Владимир молча наблюдал.
Каждый занимался своим делом.
В какой-то момент Раймондас поднял голову.
— Стоп.
Все замолчали.
— Что?
— У Александра была хорошая привычка.
— Какая?
— Он ничего не удалял.
— И?
— Даже когда думал, что удаляет.
— Объясни.
— Большинство людей считают, что удалить файл — значит удалить файл.
— Нет?
— Нет.
— Почему?
— Потому что компьютеры ленивые.
Следующие полчаса прошли в полной тишине. Слышно было только щёлканье клавиш. Наконец Раймондас выпрямился.
— Есть.
— Что именно?
— Черновики.
— Какие черновики?
— Последние заметки Александра.
— Разве их нет в архиве?
— Нет.
— Тогда откуда они?
— Из корзины.
— Ты серьёзно?
— Люди всегда несерьёзно относятся к корзине. И совершенно зря.
**
На экране появилась новая папка, датированная за три дня до исчезновения. Я начал читать…
Через четверть часа Владимир спросил:
— Что там?
— Кажется, мы нашли причину.
— Причину чего?
— Похищения.
Я начал переводить, абзац за абзацем. В комнате становилось всё тише.
Потому что Александр подошёл значительно ближе к истине, чем они предполагали. Гораздо ближе. Последние записи уже не касались денег. И даже не касались архивов. Только людей.
Всего семь фамилий. Семь человек, которые в конце восьмидесятых и начале девяностых годов каким-то образом оказались связаны друг с другом.
Партийный аппарат. Внешняя торговля. Банковские структуры. Спецслужбы. Оборонная промышленность.
На первый взгляд — ничего общего. На второй тоже. На третий возникал узор.
— Вот оно, — тихо сказал Евгений.
— Что?
— То, что он искал.
— Объясни.
— Это не организация.
— А что?
— Организация давно умерла.
— Тогда?
— Люди.
— В смысле?
— Александр нашёл не структуру. Он нашёл последних выживших.
Тишина. Очень долгая, очень неприятная.
— Сколько их осталось? — спросил Тимоти.
— Если Александр прав — семь.
— А было?
Евгений задумался.
— Думаю, несколько десятков.
— И что произошло?
— Остались самые осторожные.
Владимир вдруг поднялся и подошёл к карте.
— Где исчез Александр?
— Здесь.
— А последнее подтверждённое место?
— Старый порт возле Хаапсалу.
Владимир некоторое время смотрел на карту. Потом сказал:
— Нет.
— Что нет?
— Не порт.
— Почему?
— Потому что это слишком очевидно.
— Тогда зачем он туда ездил?
Владимир пожал плечами.
— Чтобы кто-то решил, что его интересует порт.
Эркки неожиданно поддержал.
— Возможно.
Все посмотрели на него.
— Объясни.
— В советское время вокруг Хаапсалу и островов было столько военных объектов, что их невозможно пересчитать.
— И?
— Если я хочу спрятать человека — я не стану использовать объект, который все считают секретным.
— Тогда какой?
Эркки улыбнулся.
— Тот, который давно считают бесполезным.
И тут произошло то, чего никто не ожидал – заговорил Тимоти.
— Подождите.
— Что?
— Мы всё время предполагаем, что они боятся Александра.
— Да.
— Но что если нет? Что если они уже получили от него всё?
— Тогда зачем держать его живым?
— Потому что боятся не его.
В комнате стало тихо.
— Тогда кого?
Тимоти медленно обвёл взглядом присутствующих.
— Нас.
Первым заговорил Раймондас.
— Интересная мысль.
— Почему?
— Потому что тогда всё становится логичным.
— Что именно?
— Они не знают, действовал Александр один или нет.
— И?
— Не знают, кому он успел рассказать.
— И?
— Не знают, где находятся доказательства.
Тимоти кивнул.
— Именно.
Владимир подошёл к окну. Посмотрел вниз, на улицу, на наблюдателя. На серое небо. Потом тихо сказал:
— Тогда у нас проблема.
— Какая?
— Если они считают, что существует команда...
Он повернулся к остальным.
— То очень скоро они поймут, что команда действительно существует.
**
Глава 12.
На следующее утро Эркки приехал с большой бумажной папкой и рулоном старых карт.
— Что это?
— Моё детство.
— Очень содержательно.
— Спасибо.
Эркки разложил карты на столе. Некоторые выглядели так, словно пережили Советский Союз исключительно из упрямства: пожелтевшая бумага, выцветшие обозначения, печати, штампы, координатные сетки.
Тимоти осторожно взял одну карту.
— Это что?
— Военная топография.
— Откуда?
— Лучше не спрашивай.
— Почему?
— Потому что мне придётся соврать.
— Начинаю замечать закономерность. Надеюсь, ты нашёл что-нибудь полезное.
— Возможно.
— Перевожу с эстонского: нет.
— Переводи как хочешь.
Эркки ткнул карандашом в карту западного побережья.
— Вот здесь исчез Александр.
— Мы знаем.
— Нет. Вы знаете, где он исчез официально.
— А неофициально?
— Сейчас покажу.
В течение часа Эркки буквально водил их по местности - не ногами, а карандашом по карте.
Но эффект был тот же.
Хаапсалу. Рохукюла. Военные склады. Радиолокационные станции. Береговые батареи. Подземные хранилища. Заброшенные казармы. Старые пирсы. Полузатопленные объекты.
Некоторые были заброшены тридцать лет назад. Некоторые — сорок. Некоторые вообще никто официально не существовали.
Тимоти слушал внимательно. Очень внимательно. Потом спросил:
— Сколько таких мест?
Эркки задумался.
— Смотря как считать.
— Как ты считаешь.
— Несколько сотен.
В комнате стало тихо.
— Прекрасно, — сказал Раймондас. — Осталось проверить всего пару сотен объектов.
Но Эркки уже качал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что Александр проверял не все.
— Откуда знаешь?
— Потому что он оставил следы.
— Какие следы?
— Здесь.
Эркки показал на одну из карт. Потом на другую, потом на третью.
Я подошёл ближе. Сначала ничего не понял, но потом увидел маленькие отметки. Едва заметные, практически случайные, но повторяющиеся.
— Он вычёркивал.
— Именно.
— Проверенные объекты?
— Да.
Через полчаса на стене появилась новая схема.
Список быстро сокращался. Двести объектов превратились в сто. Сто — в сорок. Сорок — в пятнадцать. Пятнадцать — в шесть.
Именно тогда Эркки неожиданно сказал:
— Хийумаа.
Все повернулись к нему.
— Почему?
— Потому что остальные места слишком доступны.
— И?
— Если бы я хотел держать человека живым несколько недель...
Он ткнул пальцем в остров.
— Я бы выбрал остров.
Раймондас задумчиво посмотрел на карту.
— Логично.
— Более чем.
— Но там тоже десятки объектов.
— Уже нет.
— Почему?
— Потому что я только что сократил список. Осталось три места. Только три.
После двух суток работы, после сотен страниц документов, после десятков карт. После бесконечных споров. Три объекта.
Первый — старый склад связи.
Второй — бывшая радиолокационная станция.
Третий — подземный командный пункт береговой обороны.
Все на Хийумаа, все заброшены, все достаточно изолированы. Все подходят для содержания пленника.
— И что дальше? — спросил Тимоти.
Эркки посмотрел на остальных.
— Дальше начинается моя работа.
— В каком смысле?
— В прямом.
Он достал блокнот. Раскрыл. Внутри уже был список: снаряжение, транспорт, топливо, связь, медикаменты, инструменты.
— Что это?
— Разведка.
— Мы собираемся штурмовать объект?
— Пока нет.
— Тогда зачем?
— Потому что люди, которые сразу штурмуют неизвестный объект, обычно потом становятся памятниками.
Тимоти расхохотался.
— Ты мне нравишься.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
— Тогда особенно спасибо.
В этот момент в гостиничный номер вошёл Владимир.
— У нас появилась ещё одна проблема.
— Какая?
— Вчера за нами наблюдал один человек.
— Мы знаем.
— Сегодня уже трое.
В комнате стало тихо.
— Уверен?
— Да.
— Кто они?
— Пока не знаю.
— Но?
Владимир посмотрел на схему с тремя объектами. Потом на остальных. И очень спокойно произнёс:
— Боюсь, времени у нас стало значительно меньше, чем мы думали.
**
Глава 13.
Поздно вечером, когда остальные уже разошлись по номерам, я ещё долго сидел один, рассматривая карты, фотографии, заметки Александра.
Три возможных объекта. Три варианта. Один шанс.
Я взял телефон и набрал Канаду.
Хелен ответила почти сразу.
— Привет.
— Привет.
— У тебя усталый голос.
— Немного.
— Проблемы?
Даже сейчас она слышала то, что не слышал никто другой.
— Есть немного.
— Серьёзные?
— Да.
Молчание.
Потом очень тихо:
— Возвращайся. Живым.
Я закрыл глаза и впервые за последние дни почувствовал, насколько устал.
— Постараюсь.
— Нет. Не постараешься. Вернёшься. Понял?
— Да.
— Вот и хорошо.
После разговора я ещё некоторое время сидел неподвижно.
А потом посмотрел на карту Хийумаа, и впервые подумал, что Александр действительно может быть жив. Совсем рядом. Всего в полутора сотнях километров от нас.
**
Паром на Хийумаа отходил утром, в шесть тридцать.
Море выглядело так, словно кто-то разлил между берегами расплавленный металл.
Тимоти стоял на палубе - куртка застёгнута до подбородка, руки в карманах. Ветер трепал волосы.
Я подошёл к нему. Некоторое время мы молчали, потом Тимоти спросил:
— Ты действительно думаешь, что парень жив?
— Думаю.
— Или надеешься?
— Иногда это одно и то же.
**
На остров отправились четверо – я, Тимоти, Эркки и Владимир. Раймондас остался в Таллинне, Евгений тоже: они должны были продолжать работать с документами, следить за связями, и отслеживать любые движения вокруг Ирины.
— Если нас найдут, — сказал Раймондас перед отъездом, — я хотя бы узнаю об этом первым.
— Это утешает?
— Должно.
— Но не утешает.
— Тогда я попробую ещё раз.
**
Первый объект оказался пустым.
Старый склад связи. Бетон. Ржавчина. Разбитые окна. Следы подростков. Граффити. Пивные банки. Ничего интересного.
— Минус один.
— Уже хорошо, — сказал Эркки.
— Почему?
— Потому что вариантов стало меньше.
Второй объект выглядел перспективнее: старая радиолокационная станция, лес вокруг, хороший подъезд, мало случайных посетителей. Но спустя час проверки Владимир покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Слишком много следов.
— И?
— Для тайной базы здесь слишком людно.
Оставался последний объект – подземный командный пункт береговой обороны. Построенный ещё в шестидесятые годы, давно списанный, давно заброшенный. По официальным документам — не представляющий интереса. Именно поэтому Эркки с самого начала относился к нему настороженно.
— Нервирует меня это место.
— Почему?
— Потому что оно нравится мне.
— Очень информативно.
— Спасибо.
К вечеру мы остановились в лесу примерно в километре от объекта. Дальше решили идти пешком - без машин, без света, без шума.
Стемнело рано. Ветер усиливался, с моря тянуло сыростью.
Мы двигались цепочкой: Эркки впереди, Тимоти следом, потом Владимир, последним я.
Старые привычки. Каждый знал своё место.
Через двадцать минут Эркки поднял руку. Все остановились.
— Что?
Он показал вперёд.
Сквозь деревья виднелась бетонная конструкция. Полузасыпанная землёй, практически невидимая. Если не знать, куда смотреть.
— Красиво спрятано.
— Слишком красиво.
Мы залегли и начали наблюдать.
Прошёл час, потом второй – ничего: ни света, ни движения, ни звука. Владимир начал хмуриться.
— Похоже, опять пустышка.
— Возможно.
Но Тимоти молчал. Смотрел. Очень внимательно. Так, как когда-то смотрел на следы медведей в канадском лесу, на лосиные тропы, на старые кострища браконьеров. На вещи, которые другие не замечали.
Потом вдруг сказал:
— Нет.
— Что нет?
— Там кто-то есть.
Все посмотрели на него.
— Откуда знаешь?
Он указал на склон.
— Видите?
— Нет.
— Трава. Видите небольшой участок травы? Почти незаметно...
— Тёплый воздух?
Тимоти кивнул.
— Да.
— Вентиляция.
— Именно.
Эркки тихо выругался.
— Молодец.
— Спасибо.
— Я бы не заметил.
— Я тоже.
— Тогда как?
Тимоти пожал плечами.
— Привычка. Если под снегом лежит лось — трава выглядит иначе. Если под землёй работает система вентиляции — тоже.
Владимир уже смотрел в бинокль. Долго, очень долго. Потом произнёс:
— Есть ещё кое-что.
— Что?
— Камера.
— Где?
— Вон там.
Он показал. Я увидел только со второго раза – небольшой объектив, замаскированный среди ветвей, почти невидимый.
— Значит, объект действующий.
— Да.
— И очень аккуратно охраняемый.
Тишина. Каждый понимал значение происходящего: три дня работы, десятки версий, сотни страниц документов – и вот наконец первое реальное подтверждение.
— Что дальше? — спросил Тимоти.
Владимир посмотрел на меня. Потом на объект. Потом снова на меня.
— Дальше плохая новость.
— Какая?
— Если здесь действительно держат Александра...
Он сделал паузу.
— То вытаскивать его придётся быстро.
— Почему?
— Потому что сегодня они ещё считают его страховкой.
— А завтра?
Владимир посмотрел на бетонный холм.
— Завтра они могут решить, что страховка больше не нужна.
В этот момент мой телефон беззвучно завибрировал. Сообщение пришло от Раймондаса.
— Раймондас нашёл одного из семи.
— И?
— Он умер три дня назад.
В лесу стало совсем тихо.
— Совпадение?
— Нет.
— Почему?
— Потому что кто-то начал зачистку… А значит, времени у нас больше нет.
**
Глава 14.
Раймондас сидел перед тремя мониторами. На столе остывал четвёртый за вечер кофе. Евгений расположился напротив с бокалом красного вина, которое за последние два часа почти не убавилось.
Это был плохой признак: когда Евгений нервничал, он пил мало. Когда был спокоен — много.
— Ещё раз.
Раймондас устало потёр глаза.
— Что именно?
— Откуда взялся этот человек?
— Из документов Александра.
— Нет. Откуда ты взял, что это именно он?
— Потому что даты совпадают.
— Совпадения бывают.
— Не такие.
На экране висела фотография пожилого мужчины. Восемьдесят с небольшим. Бывший заместитель председателя одного из советских внешнеторговых объединений. Один из тех самых семерых, один из последних. Три дня назад умер в собственной квартире: инфаркт. Никаких вопросов, никаких подозрений, никаких расследований. Очень удобно. Слишком удобно.
— Инфаркт в его возрасте не редкость.
— Да.
— Тогда что?
Раймондас повернул монитор.
— Посмотри сюда.
Евгений долго изучал документы. Потом нахмурился.
— Чёрт.
— Именно.
— Два месяца назад он проходил полное обследование.
— Да.
— И был здоров.
— Да.
— Насколько здоров?
— Настолько, что планировал прожить ещё лет двадцать.
Евгений вздохнул.
— Допустим.
— Хорошее начало.
— Допустим, его убрали.
— Уже лучше.
— Тогда зачем?
— Не знаю.
— Нет. Знаешь.
Раймондас посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что ты не стал бы будить меня среди ночи ради одной смерти.
Литовец усмехнулся.
— Иногда ты меня пугаешь.
— Это взаимно.
— Ладно.
Он открыл новую папку.
— Тогда смотри.
Второй человек. Швейцария. Бывший банковский консультант, связанный с выводом советских активов в начале девяностых, две недели назад попал в автомобильную аварию.
Третий. Испания. Утонул во время прогулки на яхте.
Четвёртый. Австрия. Инсульт.
Пятый. Германия. Падение с лестницы.
Шестой. Франция. Сердечная недостаточность.
Седьмой...
Раймондас остановился.
— Жив. Пока.
— Пока?
— Пока.
Евгений поставил бокал. Очень осторожно.
— И сколько времени ты это собирал?
— Четыре часа.
— Сколько из них я был тебе нужен?
— Последние двадцать минут.
— Ненавижу тебя.
— Знаю.
На самом деле оба понимали, что происходит, просто не хотели произносить это вслух. Потому что после произнесённых слов версия превращается в реальность.
Наконец Евгений сказал:
— Кто-то ликвидирует семерых.
— Да.
— Последовательно.
— Да.
— Профессионально.
— Да.
— И одновременно удерживает Александра.
— Именно.
Молчание. Очень долгое. Очень неприятное. Потом Евгений спросил:
— Почему не убить его?
— Потому что он страховка.
— Для кого?
— Для нас.
Именно в этот момент в комнату вошла Ирина. Она не спала уже вторую ночь подряд – это было видно сразу.
— Нашли что-нибудь?
Никто не ответил.
Женщина остановилась, посмотрела сначала на одного, потом на другого – и всё поняла.
— Александр жив?
— Да.
— Тогда почему вы выглядите так, будто кто-то умер?
Евгений и Раймондас переглянулись.
— Потому что кто-то действительно умер.
Через полминуты Ирина уже сидела рядом. Смотрела на фотографии, слушала объяснения, молчала. Потом спросила:
— Кто они?
— Мы пока не уверены.
— Но?
— Скорее всего, последние свидетели.
— Чего?
— Рождения системы.
Она долго смотрела на фотографии. Потом неожиданно сказала:
— Вы ошибаетесь.
Оба мужчины подняли головы.
— В чём?
— Не системы.
— Тогда чего?
— Договора.
Наступила тишина.
— Какого договора?
Ирина задумалась.
— Если папа был прав... то эти люди не просто вывели деньги.
— Мы знаем.
— И не просто вывели архивы. Они договорились.
Евгений медленно выпрямился.
— Продолжайте.
— Девяносто первый год. Государство рушится. Все понимают, что дальше будет хаос. Кто-то спасает себя. Кто-то деньги. Кто-то влияние. Но если архив действительно существовал... Она коснулась фотографии одного из семерых.
— Значит существовала и сделка.
— Какая?
— Никто никого не сдаёт.
В комнате стало тихо.
Потому что все одновременно поняли – это объясняло почти всё : почему тридцать лет никто не проявлялся, почему архив не всплыл, почему агентурные сети не были проданы, почему компромат не использовался. Почему все участники дожили до старости.
— А теперь кто-то нарушил договор, — тихо сказал Раймондас.
— Или решил, что он больше не нужен.
— Или решил уничтожить всех свидетелей.
Ирина медленно кивнула.
— А Александр оказался слишком близко.
— Именно.
**
Глава 15.
В этот я позвонил Евгению.
— Мы нашли объект.
— Насколько уверен?
— Очень.
— Александр там?
— Не знаю.
— Но?
— Там есть охрана. Камеры. Вентиляция. Работающая инфраструктура.
Евгений некоторое время молчал. Потом сказал:
— Тогда слушай внимательно.
— Что случилось?
— Мы поняли, почему его держат живым.
— И почему?
— Потому что он заложник.
— Это мы уже знали.
— Ты не понял. Он нужен им не для информации. Он нужен для обмена.
— На что?
— На отказ копать дальше.
— Поздно.
— Что поздно?
— Они опоздали.
— В каком смысле?
Я посмотрел на тёмный холм, скрывавший бункер. На Тимоти. На Эркки. На Владимира.
— Потому что мы уже докопались.
**
Ночь выдалась холодной. Не канадской, не сибирской, а той особенной островной ночью, когда ветер приходит с моря и пробирается под одежду независимо от её стоимости и качества.
Бункер лежал впереди. Тёмный. Безжизненный. Словно мёртвый. Но мы знали, что это ложь.
Под землёй работали генераторы. Работала вентиляция. Работали камеры наблюдения. А значит, работали люди.
И где-то внутри мог находиться Александр. Мог. Именно это слово раздражало меня больше всего: за последние четыре дня мы накопили достаточно предположений, и теперь требовались факты.
**
— Камера.
Тимоти протянул бинокль Владимиру.
— Та же самая?
— Да.
— Движение?
— Нет.
Владимир некоторое время наблюдал.
— Слишком расслаблены.
— Кто?
— Все.
— Объясни.
— Если бы внутри находился особо ценный для меня пленник, моя охрана вела бы себя иначе.
— А они?
— А они уверены, что никто не знает про объект.
Эркки лежал чуть левее и изучал местность, очень внимательно. Так сапёр смотрит на дорогу, которую собирается пройти – медленно, не доверяя очевидному. Потом тихо сказал:
— Нашёл.
— Что?
— Старый кабель.
Через несколько минут все собрались вокруг него. Из земли действительно выходил старый коммуникационный кабель – толстый, советский, уходящий в сторону леса.
— И?
— Такие кабели редко прокладывали по одному.
— Что это значит?
— Значит, есть технический вход.
Владимир улыбнулся.
— Наконец хорошие новости.
— Не спеши.
— Почему?
— Потому что его ещё нужно найти.
На поиски ушло почти два часа. Нашёл Тимоти – совершенно случайно. Вернее, так показалось остальным. На самом деле случайностей не было – он просто заметил нечто странное: участок снега, совсем небольшой, чуть просевший, чуть плотнее окружающего. Практически незаметный.
Под ним оказался люк – старый, ржавый, замаскированный.
Эркки долго рассматривал находку.
— Вот теперь начинается интересно.
— Заминирован?
— Пока не знаю.
— Можешь проверить?
— Для этого вы меня и привезли сюда.
Следующие сорок минут никто не произнёс ни слова. Эркки работал – медленно, осторожно, без суеты.
Когда всё закончилось, он сел прямо на снег, закурил и посмотрел на меня.
— Внутрь попасть можно.
— Но?
— Внутри сигнализация.
— Насколько серьёзная?
— Очень.
Тишина. Потом неожиданно заговорил Владимир.
— А зачем нам лезть внутрь?
Все повернулись к нему.
— Что?
— Если Александр там, зачем штурм?
— Есть варианты?
— Всегда есть.
Он достал телефон, набрал номер, подождал. Ещё подождал. Наконец сказал:
— Раймондас. Нужен план объекта.
В Таллинне было уже за полночь, но Раймондас не спал. Разумеется.
— Сколько у меня времени?
— Час.
— Мало.
— Знаю.
Связь оборвалась.
План появился через пятьдесят шесть минут – не полный, не идеальный, но достаточный. Старые архивы, старые инженерные документы, старые фотографии – всё вместе давало картину. И эта картина понравилась Владимиру. Очень.
— Смотрите.
Он показал схему.
— Здесь главный вход.
— Да.
— Здесь жилой блок.
— Да.
— Здесь техническая зона.
— Да.
— А здесь генераторная.
— Если отключить питание...
— Именно.
— Они выйдут наружу.
— Или откроют двери.
— Или начнут эвакуацию.
— Именно.
Тимоти посмотрел на Эркки.
— Сможешь?
Тот долго изучал схему. Очень долго. Потом кивнул.
— Смогу.
— Насколько тихо?
— Настолько, что они поймут проблему только после того, как она случится.
Владимир удовлетворённо кивнул.
— Значит, завтра утром мы узнаем, есть ли внутри Александр.
— А если есть?
Я посмотрел на тёмный холм. На бетон, на лес, на море за деревьями, и впервые за всё время почувствовал приближение конца истории. Хорошего или плохого — пока неизвестно. Но конца.
— Тогда мы заберём его домой.
Утро началось на двадцать минут раньше плана. Потому что мой телефон зазвонил в пять сорок утра. На экране был номер Раймондаса.
— Что случилось?
Ответ пришёл сразу – без приветствий, без вступлений, без лишних слов.
— Я знаю, кто стоит за всем этим.
— Кто?
— Не по телефону.
— Раймондас...
— Не по телефону.
Литовец помолчал секунду. А потом добавил:
— И ещё.
— Что?
— Нам врали с самого начала.
Нильс почувствовал, как внутри всё холодеет.
— Кто?
— Не знаю. Пока не знаю. Но Александр искал не семерых – он искал восьмого. И, думаю, именно восьмой сейчас пытается нас убить.
**
Глава 16.
Генератор умер в 04:17 – тихо, без взрыва, без вспышки, без киношных спецэффектов. Просто исчез звук, исчез свет, исчезло привычное гудение, которое жители бункера давно перестали замечать. На несколько секунд объект погрузился в абсолютную темноту, потом включилось аварийное освещение – тусклое, жёлтое, ненадёжное.
Именно в этот момент Эркки позволил себе впервые за ночь улыбнуться.
— Сработало.
— Уверен?
— Если бы не сработало, мы бы сейчас об этом узнали.
Тимоти посмотрел на чёрный провал среди деревьев.
— Мне не нравится этот план.
— Мне тоже.
— Тогда почему мы его используем?
— Потому что остальные ещё хуже.
Первым наружу вышел техник. Не охранник не солдат – обычный мужик лет пятидесяти, с фонарём, с инструментальным ящиком, и с очень недовольным выражением лица.
До генераторной он не дошёл – Владимир встретил его метрах в двадцати от входа.
Через минуту техник уже сидел на земле. Связанный, испуганный, и абсолютно не понимавший, что происходит.
Через десять минут появился второй, потом третий. Именно этого Владимир ждал.
Настоящие охранник и – крепкие, спокойные, вооружённые. Профессионалы.
С ними пришлось работать чуть дольше, но результат оказался тем же.
Через полчаса начала складываться картина.
— Где пленник?
— Какой пленник?
Владимир вздохнул.
— Давайте не будем тратить время.
Через несколько минут охранник сдался. Не потому что испугался, а потому что понял: перед ним не полиция, не конкуренты, не случайные люди. Перед ним кто-то гораздо опаснее. Кто-то, кто слишком хорошо понимает происходящее.
— Есть парень.
— Где?
— Нижний уровень.
— Жив?
— Да.
— Состояние?
— Нормальное.
— Пытали?
— Нет.
— Почему?
Охранник пожал плечами.
— Не велели.
Мы оказались правы: страховка. Не свидетель, не источник информации, не объект допроса. Именно страховка, живой залог.
Спустя сорок минут мы уже спускались внутрь через технический вход, обнаруженный Эркки. Бункер оказался гораздо больше, чем выглядел снаружи: коридоры, кабели, металлические двери. Следы многочисленных переделок. Кто-то потратил серьёзные деньги на модернизацию объекта. Очень серьёзные.
Тимоти поднял руку. Все замерли. Впереди послышались шаги. Двое, охранники, ещё не понимающие, что объект уже потерян.
Владимир посмотрел на Тимоти. Тимоти кивнул. Через несколько секунд всё закончилось – без выстрелов, без шума, без трупов.
Дверь камеры оказалась последней. Самой обычной – металлической, крашеной в серый цвет, с нарисованным белой краской номером.
Никаких зловещих надписей, никаких подвалов инквизиции. Только дверь, запертая снаружи.
Я посмотрел на Владимира. Тот кивнул. Через несколько секунд замок щёлкнул и дверь открылась.
Внутри сидел человек – худой, небритый, в старом свитере, с книгой в руках.
Несколько секунд он просто смотрел на вошедших, потом медленно поднялся.
— Кто вы?
Я достал телефон, открыл фотографию Ирины, и показал ему.
Лицо Александра изменилось мгновенно.
— Мама жива?
— Да.
— Слава Богу.
Он сел обратно и закрыл глаза, словно только сейчас позволил себе поверить, что всё закончилось.
— Можете идти?
— Думаю, да.
— Тогда уходим.
— Уже?
Тимоти уставился на него.
— Уже?
— Простите.
— Нет, это ты прости. Мы сюда через пол-Эстонии ехали.
Первый раз Александр улыбнулся именно тогда. Слабо, но совершенно искренне.
Наверху их ждал сюрприз: оставшаяся охрана решила не сопротивляться.
Шесть человек, все вооружены, все профессионалы – но никто даже не попытался драться.
Начались допросы – очень короткие, очень предметные, и очень разочаровывающие.
— Кто заказчик?
— Не знаем.
— Кто платил?
— Фирма.
— Какая?
— Уже закрыта.
— Кто выходил на связь?
— Посредник.
— Где он?
— Не знаем.
— Как выглядит?
— Никогда не видели.
Тимоти начал раздражаться. С каждой минутой всё сильнее, пока наконец не сказал:
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что никто не работает так.
Один из охранников усмехнулся.
— Наоборот. Только так и работают.
Владимир посмотрел на него и понял: тот не врёт. Ни один из них не врёт – они действительно ничего не знают.
Когда допросы закончились, слово взял Эркки – очень спокойно, очень по-деловому, как человек, обсуждающий условия страховки.
— Слушайте внимательно. Ваш объект раскрыт. Ваш пленник исчез. Ваши работодатели узнают об этом максимум через несколько часов. Следовательно, вы больше не нужны.
Тишина.
— Есть два варианта. Первый: мы уходим, вы остаётесь. И тогда ваши работодатели решают проблему самостоятельно.
Один из охранников побледнел. Остальные переглянулись. Им не требовались объяснения.
— Второй вариант: завтра утром вы все вместе совершаете крайне неудачную попытку ограбления – очень глупую, очень неудачную, с приездом полиции, с арестом, с судом, с тюрьмой.
— Ты предлагаешь нам сесть?
— Да.
— Ты сумасшедший.
— Нет. Сумасшедший — это тот, кто после сегодняшней ночи останется на свободе.
Несколько секунд все молчали, потом Тимоти добавил:
— Думаете, сможете скрыться? Мы нашли этот объект за неделю. Если вы исчезнете — мы найдём вас раньше, чем они. И если найдём раньше мы — вам очень повезёт.
После этого разговор закончился. Потому что все всё поняли.
**
Глава 17.
Когда паром отчалил от острова, уже начинало светать.
На заднем сиденье микроавтобуса спал Александр – спокойно, без страха, без ожидания шагов за дверью. Впервые за двадцать три дня. Спокойно. Без страха.
Я смотрел в окно – на серое Балтийское море, на уходящий назад остров, и думал только об одном: мы нашли бункер, мы нашли Александра, но не нашли ни одного ответа.
А значит, самое опасное начиналось только сейчас.
**
Вечер затянулся далеко за полночь.
За окнами дома Эркки медленно падал снег. На столе остывал чай. Тимоти уже второй раз засыпал в кресле и второй раз просыпался от собственного храпа. Эркки методично чистил яблоко складным ножом. Раймондас что-то печатал сразу на двух ноутбуках. Евгений курил у камина.
Ирина не отводила взгляда от Александра.
Я поставил чашку на стол.
— Начнём сначала. Кто такой Восьмой?
Александр покачал головой.
— Не знаю.
Тимоти простонал.
— Господи...
— Я серьёзно. Не знаю. И никто не знает. Потому что, думаю, его никогда не существовало.
В комнате стало тихо. Даже клавиши Раймондаса замолчали.
— Объясни.
— Хорошо, я попробую. Только имейте в виду – это не объяснение, а мои догадки. Теория. Возможность. Вероятность. Представьте себе конец восемьдесят девятого года. Или начало девяностого. Вы сидите в Москве. Вы умный человек. Очень информированный человек. Возможно, сотрудник разведки. Возможно, партийный руководитель. Возможно, финансист. И вы понимаете одну простую вещь: страна обречена. СССР не может быть спасён. Не может быть реформирован. Не может быть удержан силой.
Но мир после СССР ещё не определён.
Владимир медленно кивнул. Он слишком хорошо помнил то время.
— Не через двадцать лет. Не через десять. Через месяцы. И тогда возникает вопрос. Что будет потом?
— Хаос, — сказал Владимир.
— Именно. Хаос.
Александр встал, подошёл к доске и начал писать.
Архивы.
Счета.
Нелегалы.
Агентура.
Тайники.
Контракты.
Фонды.
— Всё это принадлежало государству. А что происходит, когда государство исчезает?
Никто не ответил.
— Всё это становится ничьим. Или чьим угодно.
Он обернулся.
— Думаю, именно тогда могла появиться идея: не украсть, не присвоить, а сохранить. Чтобы оно не стало «чьим угодно». Потому что никто не может просчитать, как этот «кто угодно» воспользуется таким колоссальным ресурсом. И это как раз самое страшное.
— Минутку, — перебил Евгений.
— Что?
— Ты хочешь сказать, что люди выводили миллиарды долларов из страны из благородных побуждений?
— Нет. Я думаю, что у каждого были свои мотивы. Но первоначальная идея могла быть именно такой.
Евгений хмыкнул.
— Допустим. Дальше?
— Дальше создаётся система – неофициальная, незаконная, секретная. Её задача — сохранить инфраструктуру, деньги, архивы, людей, связи. Всё то, что исчезнет вместе с государством.
— А семеро?
— Хранители. Не хозяева, не владельцы, а именно хранители. И каждый отвечает за свой участок: финансы, архивы, логистика, безопасность, связь, политические контакты, агентурные сети, и так далее.
— И Восьмой?
Александр долго молчал. Потом сказал:
— Думаю, Восьмой — это название самой системы.
Тимоти открыл глаза.
— Подожди. То есть мы ищем не человека?
— Возможно.
— Опять возможно.
— Потому что у меня нет доказательств. Есть только следы.
— Какие следы? - спросил Раймондас.
Александр повернулся к нему.
— Например, деньги. Они исчезают из одной компании и появляются в другой, потом в третьей, потом в четвёртой – через год, через десять лет, через двадцать. Но ни разу не оказываются в личной собственности. Ни разу!
— Я тоже это заметил. - сказал Раймондас.
— Вот именно.
— И что это означает? - спросил Эркки.
— Что кто-то не тратит эти деньги. Кто-то их сохраняет.
Наступила тишина. Потом заговорил Владимир, очень тихо.
— Знаешь, что меня смущает?
— Что?
— Если всё это правда... то кто-то продолжал управлять системой тридцать лет. После смерти её создателей.
Александр посмотрел на него.
— Именно.
— Тогда это уже не операция.
— Нет.
— И не заговор.
— Нет.
— Тогда что?
Александр устало улыбнулся.
— Государство.
— Какое ещё государство?
— Государство, которого нет на карте.
Никто не произнёс ни слова.
Потому что впервые эта мысль прозвучала вслух. И прозвучала настолько безумно, что могла оказаться правдой.
— Хорошо. Допустим. Допустим, ты прав. Что нам нужно, чтобы это доказать?
Александр посмотрел на каждого по очереди. Словно заранее распределяя роли.
— Нам нужны деньги. Это Евгений.
— Уже не нравится. - проворчал тот.
— Нам нужны цифровые следы. Это Раймондас.
Литовец молча кивнул.
— Нам нужны живые свидетели. Это Владимир.
— Найдём.
— Нам нужны маршруты, склады и логистика. Эркки.
— Сделаю.
— Нам нужны люди, которых система поддерживала все эти годы. Тимоти.
Канадец удивлённо поднял голову.
— Почему я?
— Потому что ты единственный из нас, кто умеет разговаривать с людьми так, чтобы они не чувствовали допроса.
Тимоти задумался. Потом кивнул.
— Ладно.
Александр посмотрел на меня дольше остальных.
— А тебе придётся найти ответ на самый неприятный вопрос.
— Какой?
— Что делать, если моя догадка верна. Что делать, если Восьмой действительно существует: имеем ли мы право уничтожать систему, которая одновременно является и преступным наследием прошлого, и спасательным кругом для множества людей…
**
Глава 18.
Когда самолёт прекратил набирать высоту, я впервые за последние полторы недели уснул по-настоящему – не провалился в забытьё, не отключился от усталости, а именно уснул. Спокойно, как нормальный человек – без ожидания звонка, без мыслей о том, кто за кем следит, без планов отхода, без маршрутов эвакуации, без людей с оружием.
Хелен ждала меня в зоне прилёта. Я увидел её сразу – наверное потому, что искал. Она стояла возле стеклянной стены – тоненькая, высокая, в тёмном пальто, с непокрытой головой, и смотрела на выход. Наверное, уже минут двадцать. Или сорок. Или час. Как всегда.
Она никогда не жаловалась, никогда не устраивала сцен, никогда не спрашивала, почему я снова исчез на неделю, или две, или на месяц – и именно поэтому я чувствовал себя виноватым.
Она увидела меня и улыбнулась.
И всё. Никаких театральных объятий, никаких слёз, никаких вопросов. Просто подошла, поцеловала меня в щёку, и сказала:
— Выглядишь ужасно.
— Спасибо.
— Всегда пожалуйста.
— Ты тоже прекрасно выглядишь.
— Я знаю.
Вот за это я её и любил. Хотя ещё не был готов признаться в этом даже самому себе.
По дороге домой мы почти не разговаривали. Хелен вела машину. Я смотрел в окно н на мокрые дороги, на огни пригородов, на горы вдали, на знакомые пейзажи. И понимал, насколько сильно устал.
Дом встретил нас темнотой, з запахом дерева, и тишиной, настоящей тишиной. Не той, которая бывает перед выстрелом, и не той, которая бывает после драки, а обычной домашней тишиной. Самой редкой вещью в моей жизни.
Хелен включила свет, потом остановилась посреди гостиной, и посмотрела на меня очень внимательно. Слишком внимательно. И вдруг спросила:
— Там, в Эстонии, тебе было страшно?
Я ответил не сразу, потому что вопрос оказался неожиданным.
— Да.
— За себя?
— Нет.
— За других?
Я посмотрел на неё.
— Да.
Она ничего не сказала. Просто подошла ближе и положила ладонь мне на грудь – туда, где под свитером билось сердце.
— Тогда всё становится серьёзно.
Я хотел что-то ответить. Но не смог. Потому что впервые за очень долгое время мне не хотелось говорить – мне хотелось просто стоять рядом, и чувствовать её тепло, и понимать, что она здесь, что она никуда не исчезла. Что я вернулся.
Ночью Хелен спала, положив голову мне на плечо – как всегда, когда мы спали в одной постели.
А я лежал без сна, смотрел в потолок, и думал о Восьмом, о семерых, о деньгах, об архивах. О людях, которых никогда не видел. О системе, которая пережила собственных создателей. Если она существовала. Если она существует сейчас.
Потом посмотрел на Хелен – на её волосы, на спокойное лицо, на тонкую руку, лежащую у меня на груди. И вдруг поймал себя на очень странной мысли: если Александр прав, если всё это действительно существует, если впереди ещё годы поисков – то впервые в жизни мне есть что терять. И эта мысль испугала меня гораздо сильнее, чем всё, что произошло в Эстонии.
**
Глава 19.
Раймондас ненавидел зиму. Особенно литовскую. Особенно мокрую литовскую зиму. Особенно мокрую литовскую зиму в Вильнюсе.
Поэтому уже много лет старался проводить декабрь где угодно – в Испании, в Италии, в Дубае, в Таиланде. Где угодно, лишь бы не видеть серого прибалтийского неба.
На этот раз судьба распорядилась иначе, и вот уже третий день он сидел в своей квартире на окраине Вильнюса и смотрел на снег.
Снег отвечал взаимностью. То есть тоже ничего не делал. На столе стояли три монитора. На первом шёл футбол, на втором была открыта база данных компаний, на третьем моргали строчки кодов.
Раймондас работал  так выглядел его отдых.
Телефон пискнул., и появилось сообщение от Александра – короткое, как всегда.
"Проверь фирмы из приложения 4."
— Конечно. Почему бы и нет. Подумаешь. Всего четыреста семьдесят три компании.
Он сделал глоток кофе, открыл файл и начал работать.
Через два часа ему стало скучно. Через четыре — интересно. Через шесть — тревожно. Потому что фирмы начали повторяться – не названия, не владельцы, не адреса, а схема.
Каждые пять-шесть лет структура полностью менялась – ликвидировалась и возрождалась, перерегистрировалась и переезжала, сливалась и разделялась, и снова исчезала.
Но один человек оставался неизменным. Не директор, не учредитель, не акционер и даже не бенефициар – подписант. Всё время один и тот же подписант.
Раймондас нахмурился. Увеличил изображение, потом ещё раз, потом ещё.
Подпись действительно совпадала. Тридцать три года. Шесть стран. Двадцать две компании. Один почерк.
— Не может быть.
Он полез глубже. Ещё глубже. Потом ещё.
Через час он уже не замечал ни снега, ни кофе, ни футбола.
Потому что подписант официально умер двадцать семь лет назад. В Швейцарии, от сердечного приступа. И после смерти продолжал подписывать организационные документы. Не финансовые – только организационные.
Раймондас медленно откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок – и впервые за всё расследование почувствовал знакомое возбуждение охотника.
Он открыл защищённый канал группы и написал всего одну фразу: "Кажется, я нашёл первого призрака."
**
Мой ответ пришёл Раймондасу через три минуты.
"Насколько плохие новости?"
"Настолько, что тебе это понравится."
**
Глава 20.
Средиземное море выглядело подозрительно мирным. Но Евгений не доверял мирным вещам – особенно морю, деньгам и людям. И особенно людям с деньгами.
Жизнь давно научила его простой истине: если что-то выглядит слишком хорошо — значит, ты ещё не увидел счёт.
Вилла стояла на склоне холма. Белые стены, терраса, бассейн, яхты внизу. Открыточный вид, настолько красивый, что казался фальшивым.
Евгений сидел под навесом, пил кофе, и смотрел на экран ноутбука. Уже третий час.
Раймондас прислал очередную пачку документов. Александр прислал очередную схему. Я прислал короткое сообщение: "Посмотри на финансовые связи."
Очень смешно. Всего-то. Финансовые связи за тридцать лет.
— Придурки...
пробормотал Евгений, и продолжил работать.
Сначала ничего необычного: фонд, компания, траст, банк, перевод, ликвидация, новая компания, новый банк, новый перевод, и новая ликвидация – таких схем он видел тысячи.
Потом заметил странность – очень маленькую, почти незаметную: деньги никогда не исчезали.
Он откинулся на спинку кресла. Потом вернулся к началу. Перепроверил, потом ещё раз.
Нет, не исчезали. Менялись владельцы, менялись фирмы, менялись страны, менялись банки, менялись юрисдикции – но сумма оставалась удивительно стабильной. Словно кто-то не тратил деньги, а перекладывал.
— Интересно.
Евгений вызвал на экран новую таблицу, потом ещё одну, потом третью.
Через час он уже не замечал моря, потому что увидел главное: никто не выводил деньги себе – ни вилл, ни яхт, ни самолётов, ни дворцов, ни футбольных клубов. Ничего.
Для таких сумм это было невозможно. Если бы семеро воровали для себя, следы роскоши давно всплыли бы. Всегда всплывают. Всегда. Но здесь их не было. Вообще.
Евгений медленно закурил хотя обещал себе бросить ещё лет пятнадцать назад.
— Вот же чёрт...
Телефон завибрировал. Входящий вызов.
**
Я позвонил Евгению.
— Ну? - сказал Евгений вместо приветствия.
— Нашёл что-нибудь?
— Да. И мне это не нравится.
— Насколько не нравится?
— Настолько, что Александр может оказаться прав.
— Конкретнее.
— Если бы эти люди воровали деньги, я бы это увидел.
— И?
— Они их не воровали.
— Тогда что они делали?
Евгений посмотрел на море. Потом на цифры. Потом снова на море.
— Хранили.
— Что?
— Деньги.
— Зачем?
— Вот это и есть вопрос на несколько миллиардов долларов.
— Сколько?
Евгений несколько секунд смотрел на экран.
— Если грубо...
Он назвал цифру.
— Чёрт.
— Именно.
— Ты уверен?
— Пока нет. Но если расчёты верны...
Он сделал паузу.
— Мы ищем не тайный фонд. Мы ищем теневой центральный банк.
Евгений сделал паузу, и продолжил:
- Ты можешь считать меня параноиком, но меня не оставляет стойкое ощущение нереальности происходящего в этом банке. Как будто бы там два разных правления, два совета директоров – и каждый проводит свою линию. Даже не линию – свою финансовую политику...
В этот раз молчание длилось почти минуту. Потом я попросил:
— Не говори пока Александру.
— Почему?
— Потому что он и так плохо спит.
Евгений усмехнулся.
— А ты?
— А я после твоих новостей вообще спать не собираюсь.
Когда разговор закончился, Евгений ещё долго сидел на террасе. Смотрел на море, на яхты, на солнце, на красивую жизнь. И впервые за много лет чувствовал себя бедным человеком – потому что начал понимать масштаб денег, которые кто-то сумел спрятать от всего мира почти на сорок лет.
**
Глава 21.
Это неправда, что старики не любят вспоминать прошлое – наоборот, очень любят. Особенно после третьей рюмки. Особенно если знают, что собеседник понимает, о чём идёт речь. Проблема в другом: они не любят вспоминать то, о чём действительно стоит говорить.
Поэтому за первые три дня Владимир не получил ничего – вообще ничего. Он ездил, звонил, встречался, слушал, кивал, пил чай, пил водку, пил коньяк, снова пил чай. В ответ получал бесконечные истории – про девяностые, про развал Союза, про генералов, про министров, про бандитов, про предателей, про идиотов. Но не про семерых. И не про Восьмого – словно даже слова такого никогда не существовало.
На четвёртый день ему повезло. Или не повезло – смотря как посмотреть.
Старика звали Сергей Павлович. Когда-то он служил в одном очень интересном ведомстве. Теперь жил на берегу Волги, в маленьком доме с маленьким садиком. Жил один, со старой собакой и здоровенным рыжим котом.
На пенсии он находился уже почти тридцать лет, и выглядел человеком, который давно никуда не торопится.
Они сидели на веранде., пили чай, и смотрели на реку.
— Зачем приехал? - спросил Сергей Павлович.
— Просто поговорить.
— Врёшь.
— Немного.
— Тогда говори правду.
Владимир достал записку и положил на стол. Семь фамилий.
Старик посмотрел очень внимательно. И впервые за весь разговор перестал улыбаться.
— Где ты это взял?
— Неважно.
— Для меня важно.
— Тогда считай, что нашёл.
Сергей Павлович долго молчал.
Потом аккуратно вернул лист.
— Лучше забудь.
— Не получится.
— Тогда уезжай.
— Тоже не получится.
Старик вздохнул.
— Молодые всегда одинаковые.
— Мне шестьдесят семь.
— Для меня молодой.
И снова замолчал. Надолго. Потом неожиданно спросил:
— Ты помнишь девяносто первый?
— Конечно.
— Нет. Не помнишь. Никто не помнит. Потому что никто тогда ничего не понимал.
Он посмотрел на реку.
— Всё рушилось одновременно. Армия. Управление. Деньги. Связь. Страна. Всё.
— И?
— И некоторые люди решили подстелить соломку.
Старик надолго замолчал. Потом продолжил.
— Тогда это казалось разумным. Очень разумным.
— Что именно?
-  Сохранить субъектность. Очень важное слово, понимаешь? Субъектность государства. Субъектность элиты. Субъектность разведывательного сообщества. Понимаешь? Логика такая: если рухнет страна, если рухнет партия, и армия, и КГБ – обязательно должен остаться резервный контур управления. Не государство, но семя государства, понимаешь?
Он снова замолчал.
— А ещё – сохранить людей.
— Каких людей?
— Наших.
Ответ прозвучал так просто, словно объяснял всё.
— Нелегалов. Резидентов. Связников. Информаторов. Семьи погибших. Тех, кто мог оказаться никому не нужен.
Владимир почувствовал, как внутри медленно поднимается напряжение.
— И для этого создали систему?
— Возможно.
— Возможно?
Старик усмехнулся.
— Не только молодёжь любит это слово.
— Вы были внутри?
— Нет.
— Тогда откуда знаете?
— Потому что видел последствия.
Сергей Павлович посмотрел прямо на него.
— Иногда после девяносто первого происходили странные вещи.
— Например?
— Человек исчезал. Все считали его погибшим. Потом выяснялось, что он жив, и живёт вполне неплохо.
— Кто помогал?
— Никто не знал.
— И это повторялось?
— Много раз.
Владимир молчал.
— Самое интересное даже не это.
— А что?
Старик улыбнулся, очень грустно.
— Самое интересное, что никто не задавал вопросов.
— Почему?
— Потому что многие были благодарны.
Тишина снова повисла над верандой. Потом Сергей Павлович сказал совсем тихо:
— Мы тогда думали, что спасаем людей.
Владимир замер.
— Что?
— Ты услышал.
— Повторите.
Старик посмотрел на реку.
— Мы думали, что спасаем людей. А оказалось...
Он не договорил.
— Что оказалось?
Сергей Павлович покачал головой.
— Не знаю.
— Врёте.
— Возможно.
— Тогда скажите.
Старик очень долго молчал – настолько долго, что Владимир уже решил, что ответа не будет. Но ответ всё-таки прозвучал.
— Иногда мне кажется, что мы создали государство.
Владимир почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Какое государство?
— То самое. Которого нет на карте.
Вечером он сидел в машине возле гостиницы и смотрел на экран телефона. Открытый чат группы. Пальцы несколько секунд висели над клавиатурой. Потом он написал:
"Кажется, у Александра появилось первое живое подтверждение."
Мой ответ пришёл почти сразу.
**
"Насколько серьёзное?"
Владимир посмотрел на тёмную Волгу, на огни другого берега, на старый дом, оставшийся позади, и написал:
"Настолько, что мне начинает не нравиться собственная правота."
**
Глава 22.
Первую неделю Тимоти чувствовал себя идиотом – не полным, но вполне уверенным идиотом.
Все вокруг находили что-то важное: Раймондас вытаскивал из цифровых могил давно умерших людей, Евгений копался в миллиардах, Владимир разговаривал с живыми свидетелями истории, даже Александр ежедневно рисовал новые схемы.
А Тимоти сидел в своём кабинете в Ванкувере и обзванивал стариков. «Если бы мне кто-нибудь рассказал об этом год назад, я бы рассмеялся», - подумал он.
На стене висел диплом юридического факультета. На столе лежали материалы по нескольким судебным делам. Клиенты исправно платили деньги. Жизнь была совершенно нормальной. А
теперь он пытался выяснить, кто тридцать лет подряд помогает неизвестным людям. Отличная карьера.
Первое время ничего не получалось, вообще ничего.
Люди не любят говорить о деньгах. Особенно старики. Особенно если деньги приходят регулярно. И особенно если они не знают, откуда именно.
Большинство разговоров заканчивалось одинаково.
— Кто оплачивает вашу пенсию?
— Фонд.
— Какой фонд?
— Не знаю.
— А документы сохранились?
— Нет.
— Кто с вами связывался?
— Не помню.
— Когда это началось?
— Очень давно.
На шестой день ему наконец повезло.
Женщину звали Маргарет. Ей было восемьдесят два года. Она жила в маленьком городке на острове Ванкувер. В доме, который явно видел времена получше.
Она встретила Тимоти на крыльце – невысокая, худая, очень прямая. Такие люди обычно живут дольше остальных – из принципа.
— Вы сын Джона? - спросила она.
— Нет.
— Жаль. Хороший был человек.
— Вы его знали?
— Конечно. Он спас моего мужа.
— Когда?
— Очень давно.
— Где?
— Не знаю.
— Совсем?
— Совсем.
Она улыбнулась.
— Муж никогда не рассказывал.
Они прошли в дом и сели на кухне. На стене висела фотография – чёрно-белый снимок, молодой мужчина, военная форма.
— Это ваш муж?
— Да.
— Чем он занимался?
— Он говорил, что работал на правительство.
— Какое правительство?
— Разве это важно?
Справедливый вопрос.
Тимоти показал ей бумаги: платёжные документы, копии переводов, старые банковские выписки.
Она посмотрела, кивнула.
— Да. Это они.
— Кто именно?
— Люди мужа.
— Какие люди?
— Его друзья.
— Их имена известны?
— Нет.
— Почему?
— Потому что мой муж был умнее меня.
Тимоти рассмеялся. Она тоже. Потом вдруг стала серьёзной.
— Знаете, молодой человек...
— Да?
— Вы ищете не тех людей.
— Почему?
— Потому что люди приходили и уходили.
— А деньги оставались?
— Именно.
— Что вы имеете в виду?
— За тридцать лет менялись имена. Менялись лица. Менялись телефоны.
— Но?
— Всегда находился кто-то новый.
— Новый?
— Да.
— То есть система продолжала работать?
— Конечно.
Она сказала это так спокойно, словно речь шла о доставке почты.
— А если бы никто не появился?
Старуха посмотрела на меня так, словно я спросил величайшую глупость в истории человечества.
— Тогда система бы умерла.
— А она не умерла?
— Нет.
— Почему?
Она долго молчала. Потом сказала:
— Потому что кто-то очень хотел, чтобы мы жили спокойно.
Обратно Тимоти ехал уже в темноте, через лес, под дождём. В голове крутилась одна мысль: Восьмой не просто хранил деньги, Восьмой десятилетиями тратил деньги. На людей. На сотни людей, возможно, на тысячи.
**
— Есть что-нибудь? - спросил я Тимоти.
— Есть.
— Насколько серьёзно?
— Очень.
— Давай.
Он сел и открыл свой ноутбук.
— Кажется, мы всё время смотрели не туда.
— В смысле?
— Мы искали, кто украл деньги.
— И?
— А надо искать, кто их тратит. Ты понимаешь, что это значит?
— Да.
— Что?
Я медленно поставил стакан на стол. Посмотрел на экран – на старые переводы, на фотографии, на имена, на даты.
— Возможно, Александр ошибся.
— В чём?
— Это не государство.
— Тогда что?
— Семья.
— Семья?
— Очень большая семья. Которая уже сорок лет заботится о своих. И вот тут появляется первая серьёзная трещина в гипотезе Александра: он видит Восьмого как структуру, Евгений — как финансовую систему, Владимир — как тайную организацию. А это может быть не механизм, а сообщество людей, связанных старыми обязательствами.
**
Глава 23.
Эркки Канеп не доверял пустым местам: за свою жизнь он слишком часто видел, что именно в пустых местах обычно спрятано самое неприятное.
В Афганистане это были мины, в Эстонии — тайники, в жизни — люди.
Поэтому, когда Раймондас прислал ему очередную карту, Эркки сначала выругался. Потом открыл файл. Потом выругался ещё раз.
— Литовский психопат... - пробормотал он.
На карте был отмечен старый складской комплекс возле Палдиски, закрытый ещё в девяностые, официально заброшенный, официально никому не нужный, официально пустой. А это уже само по себе выглядело подозрительно. Эркки сел в машину и поехал.
Декабрьское небо низко висело над дорогой – серое и тяжёлое. Море справа выглядело почти чёрным.
Через час он был на месте. Комплекс выглядел именно так, как и должен выглядеть объект, забытый государством: ржавчина, выбитые окна, обвалившаяся штукатурка, старые покосившиеся заборы.
Эркки медленно прошёл вдоль ограды, и почти сразу заметил первую странность: следы. Не свежие, но регулярные – кто-то приезжал сюда постоянно, месяцами, а возможно и годами. Не туристы, не подростки, не бомжи – слишком аккуратно.
Он сделал несколько фотографий и отправил Раймондасу. Ответ пришёл через минуту.
"Я же говорил."
— Ненавижу, когда ты прав. - пробормотал Эркки, и пошёл дальше.
Вторая странность обнаружилась возле одного из ангаров. Замок – старый, очень старый, но недавно смазанный.
Эркки остановился и улыбнулся.
— Ну здравствуй.
Именно такие мелочи всегда выдавали специалистов: непрофессионал может заменить дверь, может заменить охрану, может заменить сигнализацию. Но смазать оставленный старый замок могут только те, кто всю жизнь смотрит под ноги.
Через двадцать минут он уже сидел в машине, но уезжать не собирался – смотрел и ждал: терпение было одним из многих умений, которым Афганистан действительно научил его.
Прошёл час, потом второй. Потом появился фургон – грязно-белый, самый обычный, каких тысячи.
Эркки мгновенно включил камеру. Фургон подъехал к дальнему ангару и остановился. Из него вышли двое мужчин – ничего особенного, обычная рабочая одежда, обычные лица. Вот только двигались они слишком уверенно – не как случайные люди, а как люди, которые знают территорию.
Через пять минут фургон снова уехал.
Эркки выждал ещё десять, потом подошёл к ангару. Снаружи ничего. Внутри тоже. Пыль, бетон, мусор – идеальное пустое помещение. Слишком идеальное.
Он присел, провёл пальцами по полу. Пыль лежала везде, кроме одного участка – примерно два на два метра. Там её было меньше. , значительно меньше. Эркки несколько секунд смотрел на бетон, потом тихо рассмеялся. Красиво, очень красиво. Он уже видел такое раньше – в Афганистане и в Косово: люк, замаскированный люк. Подземное помещение – не склад, не убежище, а что-то другое.
Он сделал фотографии, и снова отправил Раймондасу.
Через двадцать минут телефон зазвонил.
**
— Ты уверен? - спросил я Эркки.
— Почти.
— Насколько почти?
— Настолько, что если бы мы были в Афганистане, я бы уже поставил оцепление.
— Что думаешь?
Эркки посмотрел на серое море. На ангар. На старый бетон. И вдруг понял одну вещь.
— Помнишь, что Александр говорил про архивы?
— Да.
— Он ошибался.
— В чём?
— Если бы здесь хранили архивы, объект давно бы бросили.
— Тогда что здесь?
— Что-то действующее.
— Например?
Он посмотрел на тщательно поддерживаемую видимость заброшенности, и тихо произнёс:
— Кажется, мы нашли не прошлое. Мы нашли настоящее.
**
После звонка Эркки ещё долго сидел в машине – смотрел на ангар, на серое море, на ржавые конструкции, на пустую дорогу. Потом завёл двигатель и уехал, потому что делать здесь сегодня было нечего.
Иногда самое сложное — не лезть вперёд. В Афганистане он видел немало людей, которые погибали именно потому, что торопились открыть дверь раньше времени. А эта дверь явно ждала своего часа.
**
Вечером состоялся общий созвон – редкий случай, когда удалось собрать всех одновременно. На моём экране появились знакомые лица – Тимоти, Раймондас, Евгений, Владимир, Александр.
Последний выглядел значительно лучше, почти здоровым, только глаза оставались другими – такими глазами смотрят люди, которые однажды увидели собственную смерть слишком близко.
Некоторое время говорили о мелочах.
Потом я подвёл итог.
— Итак. Александр жив. И освобождён.
Все молча кивнули.
— Непосредственной угрозы больше нет.
Снова кивки.
— Мы нашли следы денег. Следы людей. Следы объектов. Но ничего, что можно назвать доказательством.
— Пока, — уточнил Раймондас.
— Пока. — Поэтому предлагаю сделать то, что давно должны были сделать нормальные люди.
— Что именно? - спросил Евгений.
— Вернуться к работе.
Все рассмеялись. Даже Александр.
— На этом официальную часть считаю законченной.
— А неофициальную? - спросил Тимоти.
— Неофициальная только начинается.
После этого разговор постепенно распался. Первым отключился Евгений, потом Владимир, потом Раймондас, потом Александр. В конце остались только мы трое – Эркки, Тимоти и я.
— Ты уверен насчёт объекта?
— Да.
— Что там?
— Не знаю.
— Но?
— Там кто-то есть.
На несколько секунд повисла тишина.
— Хорошо. Тогда оставим его до весны.
— До весны?
— Да.
— Почему?
— Потому что он стоял там тридцать лет. Ещё несколько месяцев подождёт.
На этом разговор закончился. Я закрыл ноутбук и вышел на улицу. Ночь была холодной и тихой, только неподалёку журчал ручей, да шумел лес. Я уже собирался идти домой, когда зазвонил телефон.
Я посмотрел на экран – номер отсутствовал.
— Да?
Несколько секунд никто не говорил, потом раздался голос – мужской, очень старый, очень спокойный.
— Благодарю вас.
— За что?
На другом конце линии тихо рассмеялись.
— За профессионализм.
По спине пробежал холодок.
— Кто это?
— Передайте Александру, что он оказался умнее своего деда.
— Кто вы?
— И передайте всем одну вещь.
Голос по-прежнему звучал совершенно спокойно.
— Какую?
— Мы не враги.
В этот момент сердце почему-то ударило сильнее.
— Тогда кто вы?
Последовала короткая пауза. А потом неизвестный произнёс фразу, которую я запомнил на всю жизнь.
— Те, кого вы называете Восьмым.
Связь оборвалась.
Я ещё несколько секунд стоял неподвижно, с телефоном в руке.
Потом медленно поднял голову, посмотрел на тёмное небо, и впервые за всё расследование понял: мы ошибались. Мы думали, что ищем их, а они всё это время наблюдали за нами. И позволяли нам искать.
**
Эпилог
Я никогда не любил Новый год. Слишком много символизма, слишком много людей пытаются начать новую жизнь с первого января – как будто календарь способен решить их проблемы.
Лес стоял чёрный, мокрый, тихий. Когда я свернул на знакомую дорогу, в окнах уже горел свет.
Я улыбнулся. Потому что знал, кто меня ждёт. Хелен.
Она открыла дверь раньше, чем я успел подняться на крыльцо, и обняла меня – крепко, без слов.
И только тогда я понял, насколько устал. Не физически. Не морально. Глубже. Так устают люди, которые слишком долго живут настороже.
После ужина мы сидели у камина, пили вино, разговаривали о всякой ерунде, и молчали.
А потом я вдруг понял, что больше не хочу молчать – по крайней мере об одном.
— Хелен.
— Да?
— Есть вещь, которую ты должна знать.
Она поставила бокал на стол.
— Звучит серьёзно.
— Так и есть.
— Тогда говори.
Я долго смотрел на огонь. Потому что некоторые слова трудно произнести даже после десятилетий.
— Меня не всегда звали Нильсом.
Она не перебила. Просто ждала. Как всегда.
— Когда-то очень давно я был другим человеком. Жил в другой стране. Говорил на другом языке. Носил другое имя.
Тишина. Только потрескивали дрова.
— Ты преступник? - спросила она наконец.
Я рассмеялся.
— Нет.
— Уже хорошо.
— По крайней мере, насколько мне известно.
Она улыбнулась.
— Продолжай.
Я покачал головой.
— Нет.
— Нет?
— Это всё, что я могу рассказать.
— Почему?
— Потому что не хочу вспоминать.
Она смотрела на меня очень внимательно.
— Настолько плохо?
— Настолько далеко.
Снова тишина. Потом Хелен неожиданно взяла меня за руку.
— Тогда не вспоминай.
Я удивлённо посмотрел на неё.
— Что?
— Не вспоминай. Если не хочешь.
— Тебе не интересно?
— Конечно интересно.
— Тогда почему?
Она пожала плечами.
— Потому что ты – человек, который сидит сейчас передо мной. Не тридцать лет назад. Не сорок. Сейчас.
Я молчал.
— Послушай, Нильс.
Она впервые за вечер произнесла моё имя. Очень спокойно. Очень уверенно.
— Я не знаю, кем ты был. И, честно говоря, не уверена, что хочу знать.
— Почему?
— Потому что мне нравится тот человек, которого я знаю.
Она улыбнулась той самой улыбкой, из-за которой я окончательно пропал ещё в Южной Африке.
— И ещё потому...
— Потому что?
— Потому что ты ужасно упрямый старик.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы оба рассмеялись. А потом она вдруг стала серьёзной.
— Я люблю тебя.
Вот так. Просто. Без подготовки. Без предупреждения. Словно сообщила прогноз погоды.
Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.
Странно.
После всего, что было в моей жизни.
После всего, что я видел.
После всего, через что прошёл.
Именно эти слова оказались самыми трудными.
Потому что впервые за очень долгое время мне было что терять.
Я взял её руку.
Поднёс к губам.
И сказал правду.
Полную правду.
Возможно, единственную абсолютную правду за последние тридцать лет.
— Я не знаю, кем был тот человек.
Она молча ждала.
— И не знаю, существует ли он вообще.
Огонь тихо потрескивал в камине. За окнами шумел лес.
— Но я знаю другое.
— Что?
Я посмотрел ей в глаза. И впервые произнёс это вслух.
— Сейчас я Нильс Лундквист. Канадец. Немного африканец. Иногда охотник. Иногда бизнесмен. Иногда старый идиот.
Хелен улыбнулась.
— Последнее точно.
— И человек, который любит тебя, Хелен Маккензи.
Она ничего не сказала. Просто сжала мою руку.
А я продолжил:
— И это не обсуждается.
На этот раз она поцеловала меня сама.
За окнами шумела вьюга. В камине горел огонь. Где-то очень далеко существовали архивы, тайны, деньги, и люди, называвшие себя Восьмым. Они никуда не исчезли, но впервые за много лет мне было всё равно.
Потому что сегодня я был дома.
И наконец-то знал, кто я такой.
Конец первой книги.

«Соблазн абсолютной правоты».
Книга вторая.

Пролог.
Я никогда не любил Новый год. Слишком много символизма, слишком много людей пытаются начать новую жизнь с первого января – как будто календарь способен решить их проблемы. Но этот год и вправду принёс мне новую жизнь.
Я проснулся в половине десятого. Когда посмотрел на часы, сначала решил, что они остановились. Но потом понял, что нет. Половина десятого! Утра!! И я действительно спал почти десять часов подряд – без единого пробуждения, без привычного сканирования пространства вокруг, без проверки телефона. Без тревожного сна, во время которого какая-то часть сознания продолжает караулить мир. Просто спал, как нормальный человек.
Осознание этого пришло не сразу.
Сначала я лежал неподвижно и слушал: за стеной потрескивали дрова, где-то далеко кричала сойка, ветер шевелил верхушки сосен.
И больше ничего – никакой опасности, никаких звонков, никаких людей. Только зима, только лес, только тишина.
Потом я почувствовал тепло рядом: Хелен ещё спала, свернувшись клубком под одеялом. Растрёпанные волосы закрывали половину лица, одна ладонь лежала у меня на груди – словно она уснула посреди разговора. Я осторожно убрал прядь волос с её щеки.
Она что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе – не просыпаясь, просто убедившись, что я рядом, и снова уснула.
Я смотрел на неё и вдруг понял странную вещь: ещё год назад я не смог бы представить себе эту сцену. Ещё полгода назад. Ещё месяц. Ещё две недели…
Не потому, что рядом не было женщин, женщины были всегда – красивые, умные, интересные, иногда даже дорогие сердцу. Но всегда существовала дистанция, всегда оставался запасной выход, всегда сохранялась возможность исчезнуть – без объяснений, без обещаний, без сожалений. Так безопаснее для всех, особенно для них.
Я слишком хорошо знал цену привязанности. И слишком долго жил с мыслью, что однажды могу просто не вернуться.
Но сейчас что-то изменилось – не резко и не драматично. Постепенно – как меняется русло реки, как лес незаметно подступает к старой дороге, как человек однажды замечает, что стал старше, или мудрее, или счастливее.
Последнее особенно неприятно, потому что счастье делает человека уязвимым.
Я усмехнулся.
Если бы Тимоти услышал мои мысли, он бы долго смеялся. А потом сказал бы что-нибудь вроде:
— Поздравляю, босс. Добро пожаловать в человеческий род.
Возможно, он был бы прав.
**
Глава 1.
Я никогда не понимал людей, которые ищут смысл жизни.
По-моему, смысл жизни очень прост – проснуться утром рядом с женщиной, которую любишь, и не торопиться вставать. Всё остальное — детали.
Первую неделю января мы провели в избушке - той самой. В моей охотничьей избушке на берегу незамерзающего даже канадской зимой ручья, в лесах Британской Колумбии.
Снег лежал почти по пояс. Ночами температура опускалась ниже двадцати градусов. По утрам из трубы валил густой дым. Именно так, как должно быть зимой.
Хелен обожала это место, я – тоже. Но по совершенно разным причинам: для неё это была экзотика – лес, снег, тишина, камин, потрескивание сгорающих дров, лёгкий запах дыма.
Для меня – дом, настоящий дом.
Не тот, который указан в документах, не тот, который можно продать, и не тот, который можно оставить. А тот, куда всегда возвращаешься.
На третий день я поймал себя на том, что впервые за много месяцев не проверял телефон с момента завтрака, и это было почти шоком.
Хелен заметила это раньше меня.
— Ты расслабился.
— Разве?
— Да.
— Откуда знаешь?
Она подняла взгляд от книги, которую читала (Уилбур Смит, между прочим! Яд Южной Африки проник в её вены!) и улыбнулась.
— Ты два часа сидишь в кресле и ни разу не посмотрел на часы.
Я посмотрел на часы, и мы оба рассмеялись.
— Вот видишь.
— Привычка.
— Нет, это болезнь.
Возможно. Некоторые болезни становятся частью личности – особенно если носишь их несколько десятилетий.
По вечерам мы сидели у камина, пили чай, или вино, или виски, или даже пиво. И разговаривали, иногда о серьёзном, но чаще о пустяках – о фильма, о книгах, о её клиентах, о моих охотниках.
И о жизни.
И всё чаще ловили себя на странном ощущении: мы больше не были людьми, которые время от времени встречаются – мы постепенно становились людьми, которые живут вместе.
Это оказалось неожиданно, даже для нас самих.
**
Через неделю мы улетели в Южную Африку.
Лодж был пуст: официально персонал находился в отпуске, охотничий сезон ещё не начался, клиентов не было, телефоны молчали – идеальное время для отдыха.
По крайней мере, так я думал. Потому что не учёл одного человека - Оуэна.
— Я же сказал: всем отдыхать.
Оуэн стоял посреди кухни – огромный, как всегда улыбающийся, как всегда невозмутимый.
— Я отдыхаю, босс.
— Тогда почему ты здесь?
— Потому что лодж пустой.
— Именно.
— А вы здесь.
— Именно.
— Значит кто-то должен готовить.
— Я умею готовить.
Оуэн посмотрел на меня так, словно услышал величайшую глупость в своей жизни. Потом перевёл взгляд на Хелен.
— Вы слышите, леди-босс?
— Слышу.
— И вы ему верите?
Хелен рассмеялась.
— Верю, но...
— Вот. - Оуэн победно развёл руками.
— Кроме того...
— Что ещё?
— Я не могу доверить белой женщине браай.
Хелен расхохоталась.
— Почему?
— Потому что тогда мне будет стыдно перед предками.
— Твои предки не знают, кто я.
— Именно поэтому.
— А если я умею?
— Тогда будет ещё хуже.
Я уже смеялся вместе с ними.
— Оуэн.
— Да, босс?
— Ты мог хотя бы сделать вид, что выполняешь приказ.
— Не могу.
— Почему?
Улыбка стала ещё шире, хотя казалось, что это невозможно.
— Потому что я не могу без слёз смотреть, как босс сам готовит себе еду, когда он не на охоте!!
На этом спор закончился. Как и всегда.
**
Через несколько дней я неожиданно понял: Хелен больше не собирается быть гостьей в этом доме.
В тот вечер мы сидели на террасе – смотрели на долину Сэндривер, на заходящее солнце, на заросли, на далёких импал.
Хелен положила голову мне на плечо, и некоторое время мы просто молчали, а потом она тихо сказала:
— Знаешь, что самое странное?
— Что?
— Я начинаю привыкать.
— К чему?
— К тому, что ты всегда рядом.
Я повернул голову и посмотрел на неё.
— Это плохо?
— Нет. - Она улыбнулась. — Просто раньше это казалось невозможным.
Я хотел ответить, но не смог. Потому что понимал её слишком хорошо – для меня это тоже казалось невозможным. Наверное, именно поэтому мы оба так осторожно двигались навстречу друг другу, словно боялись спугнуть что-то очень хрупкое.
**
Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Где-то далеко шакалы перекликались друг с другом пронзительным лаем, напоминающим крики пьяных людей. В буше наступала ночь.
Я обнял Хелен крепче, и  впервые за очень долгое время подумал, что, возможно, судьба всё-таки иногда возвращает долги.
Я ещё не знал, что через два дня зазвонит телефон, и что голос на другом конце линии заставит меня вспомнить о Восьмом, и о людях, которые никогда не отпускают прошлое.
Но пока телефон молчал, а рядом была Хелен.
И этого было достаточно, чтобы впервые за сорок лет начать жить так, будто у меня есть будущее..
**
Жаркой январской ночью мы сидели у бассейна во дворе нашего дома.
Я до сих пор иногда ловил себя на этом слове – нашего. Не моего, не гостевого, не временного. Нашего.
Позади был длинный день – второй день охоты на льва.
Следы мы нашли ещё накануне вечером, но преследование решили отложить до утра: продолжать охоту в наступающих сумерках не хотелось никому. Лев был крупным старым самцом, и явно не испытывал недостатка ни в опыте, ни в самоуважении. Такие звери редко совершают ошибки, а подраненный лев в темноте — одна из самых неприятных вещей, которые вообще могут случиться в африканском буше.
Ночью прошёл дождь. Старые следы смыло почти полностью, зато свежий переход удалось обнаружить довольно быстро — примерно в полукилометре от того места, где мы оставили зверя вечером.
Через час тропления мы увидели его впервые: лев неторопливо уходил вдоль контрольной полосы возле ограждения – огромный, тяжёлый, спокойный. Потом он свернул в кустарник и исчез – словно прекрасно понимал, что мы идём за ним. Ещё через несколько минут произошло то, что потом вспоминается годами: мы подошли к месту, где след уходил в густой буш, и вдруг увидели его – лев лежал под деревом метрах в пятнадцати от дороги, совершенно неподвижно, настолько неподвижно, что первым его заметил не я, а Джек.
Он едва заметно поднял руку. Мы замерли, а лев поднялся – беззвучно, плавно, словно не встал, а просто перетёк из одного состояния в другое.
На долю секунды наши взгляды встретились: янтарно-жёлтые глаза, холодные, спокойные, лишённые эмоций – без злобы, без страха, без ненависти. Только одно короткое сообщение: «Подойдёшь — убью».
Потом он исчез – так же бесшумно, как появился. Клиент потом признался, что именно тогда впервые по-настоящему испугался. Да и у меня сердце забилось чуть быстрее – после стольких лет охоты такие вещи всё ещё действуют. И, наверное, именно поэтому я продолжаю этим заниматься – потому что некоторые чувства нельзя купить ни за какие деньги.
Следующие семь часов прошли в пешем преследовании – лев уходил, мы шли за ним, он ложился отдыхать в густом кустарнике, поднимался раньше, чем мы успевали подойти, снова уходил. Игра опыта против упорства.
В конце концов зверь начал уставать. А потом допустил ошибку.
Когда он остановился в редком кустарнике и повернулся к нам левым боком, Джек уже ставил треногу. Я шагнул в сторону, клиент положил карабин на упор и прицелился.
Выстрел прозвучал неожиданно громко. Лев развернулся к нам и попытался атаковать. Второй выстрел поставил точку – всё закончилось за несколько секунд.
Трофей оказался великолепным. Но гораздо больше меня всегда интересуют лица людей: когда спустя несколько минут клиент стоял возле льва и пытался подобрать слова, чтобы описать собственные ощущения, я понял, что день удался.
Ради таких моментов люди и прилетают в Африку. Не за шкурой, не за фотографиями, не за рассказами. За ощущением, что однажды посмотрел в глаза чему-то по-настоящему дикому и остался стоять.
Вечером был браай.
Оуэн, разумеется, никому не позволил приблизиться к грилю. Вырезка жирафа получилась идеальной. Пино Нуар — прохладным. Бренди — ровно таким, каким должен быть бренди после долгого дня в буше.
Клиент остался у догорающего костра. Оуэн делал вид, что убирает посуду, а на самом деле ненавязчиво следил, чтобы тот не перебрал, а мы с Хелен ушли домой.
Дом стоял в нескольких сотнях метров от лоджа.
Ночь была тёплой в воздухе пахло пылью, древесным дымом и цветущими акациями, где-то далеко смеялась гиена.
Мы шли молча. Мне нравилось идти рядом с ней – просто рядом, не разговаривая, не объясняя ничего, не играя никаких ролей.
Когда мы вошли в дом, Хелен первым делом сбросила босоножки и устроилась на диване с ногами – так обычно ведут себя люди, которые чувствуют себя дома. А я поймал себя на мысли, что мне нравится видеть её вещи повсюду – книги на журнальном столике, соломенную шляпу в прихожей, фотоаппарат возле окна, лёгкий свитер, забытый на спинке кресла. Следы присутствия. Следы жизни. Следы будущего.
Пожалуй, именно тогда я окончательно понял, насколько опасно начал привыкать к счастью.
Через несколько минут Хелен уже дремала у меня на плече, а я сидел неподвижно, боясь её разбудить.
Телефон лежал на столе, его экран был тёмным. Мир молчал.
И впервые за очень долгое время мне казалось, что он может молчать вечно.
**
Глава 2.
Телефон зазвонил утром. Я посмотрел на экран – Александр. И почему-то ещё до того, как ответил на звонок, понял: покой закончился.
— Нильс?
— Да.
— Кажется, я понял, в чём мы ошибались.
Сон мгновенно исчез.
— Продолжай.
На другом конце линии несколько секунд молчали. Потом Александр сказал:
— Никакого Восьмого больше нет. Есть Хранители. И есть Наследники. И, кажется, последние тридцать лет они воюют друг с другом.
**
Я сидел на террасе у бассейна, с чашкой крепкого кофе и стопкой фирменных оуэновских оладий. Хелен рядом с ноутбуком обрабатывала фотографии льва. На экране появились Раймондас, Евгений, Владимир, Тимоти и Эркки. Александр начал говорить.
— Мне кажется, я наконец понял, что мы искали всё это время.
Несколько секунд никто не перебивал – даже Раймондас молчал, что само по себе выглядело тревожно.
— Начинай, — сказал я.
Александр кивнул. На экране он выглядел значительно лучше, чем месяц назад: бледность почти исчезла, голос окреп. Только в глазах появилось что-то новое – люди начинают так смотреть, когда собирают слишком большой пазл, и понимают, что картинка им не нравится.
— Мы ошиблись ещё в самом начале.
— Спасибо за оптимизм, — буркнул Раймондас.
— Нет. Серьёзно. Мы считали, что существует организация под названием Восьмой. Структура, сеть, тайное правительство – что угодно. Но такой структуры нет. Вернее, уже нет.
Я почувствовал, как Хелен подняла голову от ноутбука – она давно научилась понимать, когда разговор становится важным.
— Тогда кто звонил Эркки? - спросил Тимоти.
— Человек. Один человек. Последний. Последний представитель первоначального проекта, последний из создателей, последний из хранителей.
В комнате повисла тишина.
— Продолжай.
— Представьте конец восьмидесятых. Часть советской элиты приходит к выводу, что Союз обречён. Не через сто лет, не через двадцать – сейчас. Они понимают, что страну не удержать, но одновременно понимают другое: после развала начнётся хаос. И кто-то должен сохранить преемственность – не государство, не партию, не КГБ, а именно преемственность.
Память, связи, ресурсы. Возможность однажды собрать всё заново.
— Заново собрать СССР? - спросил Евгений.
— Нет. - Александр покачал головой.
— Вот здесь все ошибаются. Даже мы. Они не были идиотами – они понимали, что Советский Союз умер. Они создавали резервный контур, на случай любой будущей конфигурации мира. Сеть, деньги, архивы, агентуру, людей. Влияние, возможность действовать через поколения.
— Хранители. - сказал Владимир.
— Именно. Хранители. Люди, которые должны были сохранить систему до лучших времён – до момента, когда мир снова станет нестабильным, когда понадобится накопленный ресурс.
— А потом появились наследники. - сказал я.
Александр посмотрел на меня.
— Да. Потом появились наследники. Те, кто вырос внутри системы. Те, кто не видел распада Союза. Не понимал замысла. Не понимал страха тех лет. И постепенно пришёл к другому выводу.
Он замолчал. Потом продолжил:
— Если у тебя есть деньги. Если у тебя есть влияние. Если у тебя есть люди. Если у тебя есть рычаги. Зачем ждать? Почему бы просто не взять власть?
Никто ничего не сказал. Потому что логика была безупречной.
— И тогда произошёл раскол. Хранители хотели сохранять. Наследники захотели управлять. Хранители считали себя страховкой. Наследники решили стать государством.
— Поэтому убрали остальных? - спросил Эркки.
— Думаю, да. Не сразу. Постепенно. По мере того как старики умирали. По мере того как система переходила под контроль следующего поколения. В какой-то момент остался один.
Тот самый человек, которого мы называем Восьмым. Последний из основателей. Последний человек, который ещё помнит первоначальный смысл проекта.
— И он не контролирует Кремль. - сказал Тимоти.
— Нет. Не контролирует. Не контролирует ФСБ. Не контролирует СВР. Не контролирует армию. Не контролирует государство. Он влияет. Иногда сильно. Но влияние и контроль — разные вещи. Особенно в его возрасте.
— Сколько ему лет? - спросила Хелен.
Все повернулись к экрану.
До этого момента она молчала.
Александр усмехнулся.
— Если мои расчёты верны — около девяноста.
— Господи... - тихо произнесла она.
— Именно. Он очень стар. И прекрасно понимает, что скоро умрёт.
Я почувствовал неприятный холодок. Потому что уже начал понимать, к чему всё идёт.
— Поэтому ему нужна внешняя сила. - сказал я.
— Да. Поэтому ему нужны мы. Не как союзники. Не как подчинённые. Не как наследники. Как инструмент. Потому что сам он уже ничего не может сделать.
— И что произойдёт, когда он умрёт? - спросил Владимир.
Александр долго молчал. Потом ответил:
— Думаю, ничего хорошего.
Он посмотрел прямо в камеру.
— Наследники считают, что эпоха хранения закончилась. Что пора выходить из тени. Что пора использовать накопленные ресурсы. Влияние. Деньги. Связи. Агентуру. Они хотят не сохранять мир. Они хотят его переделывать. Под себя.
— Война? - спросил Тимоти.
— Возможно. Локальные конфликты. Силовое давление. Гибридные операции. Шантаж. Экономические кризисы. Что угодно. Всё, что позволяет ускорить передел мира.
— То есть жопа. - подытожил Раймондас.
— Да. Жопа. Очень большая. И очень хорошо организованная.
После этих слов никто не заговорил. Потому что каждый думал об одном и том же. Если Александр прав, то история с его похищением была только прологом. Настоящая игра ещё даже не началась.
**
Глава 3.
После разговора с Александром я ещё долго сидел на террасе. Остальные постепенно отключились. Сначала Владимир. Потом Евгений. Потом Тимоти с Эркки. Последним, как всегда, исчез Раймондас – литовец никогда не уходил первым: старая привычка профессионального параноика или хакера – что, по сути, одно и то же.
На экране остался только я, и моё собственное отражение в тёмном стекле ноутбука. Я закрыл крышку. Хелен молча смотрела на меня. Слишком давно знала, чтобы задавать лишние вопросы, и достаточно недавно, чтобы понимать: некоторые вопросы всё-таки придётся задать.
— Насколько всё плохо? - спросила она.
Я налил себе немного бренди. Подумал. Потом честно ответил:
— Пока не знаю.
— Но?
— Но Александр редко ошибается.
Она кивнула.
— А ты?
— Что я?
— Ты ему веришь?
Я усмехнулся.
— Это самое неприятное. Верю.
Некоторое время мы сидели молча. За кустами снова засмеялась гиена. Ветер шевелил верхушки акаций. Обычная африканская ночь. Мирная. Красивая. И совершенно равнодушная к человеческим проблемам.
— Значит, всё начинается заново? - спросила Хелен.
Я покачал головой.
— Нет. Именно это меня и беспокоит.
— Почему?
— Потому что это не начинается. Это продолжается.
**
На следующее утро пришло первое сообщение от Раймондаса. Очень короткое, как всегда.
"У Александра может быть ещё один шанс оказаться правым."
Через минуту пришло второе: ссылка, архив, шесть мегабайт – без приветствия, без пояснений, без комментариев. Типичный Раймондас.
Я открыл файл – внутри оказался список компаний, на первый взгляд совершенно случайный: логистическая фирма в Гамбурге, инвестиционный фонд в Цюрихе, судоходная компания в Сингапуре, страховое агентство в Панаме, телекоммуникационный холдинг в ОАЭ. Ничего общего, кроме одного: все они существовали больше тридцати лет, все возникли в промежутке между декабрём 1988 и февралём 1990 года. И все до сих пор приносили прибыль – очень большую прибыль. Внизу стояла короткая приписка Раймондаса: "Собственники менялись. Директора менялись. Бенефициары менялись. Но деньги каждый год уходят в одну и ту же систему распределения."
Я перечитал несколько раз, потом позвонил ему. Он ответил сразу, словно сидел возле телефона.
— Нашёл что-то интересное?
— Нашёл кое-что странное.
— Что именно?
— Помнишь историю про хранителей?
— Конечно.
— Если Александр прав, то они не прятали деньги. Они создали механизм.
— Объясни.
Я услышал знакомый смешок. Тот самый, который обычно означал неприятности.
— Представь двигатель. Большой двигатель. Очень дорогой. Очень сложный. Тридцать лет назад его запустили. С тех пор никто его не выключал.
— И?
— И он до сих пор работает.
— Раймондас...
— Что?
— Ближе к сути.
— Хорошо. Я думаю, мы нашли финансовое сердце системы.
Несколько секунд я молчал. Потом спросил:
— Насколько уверен?
— Процентов на семьдесят.
— Для тебя это много.
— Для меня это почти доказательство.
Я посмотрел на буш за окном, и впервые почувствовал то самое знакомое ощущение – словно где-то далеко щёлкнул снятый предохранитель, и охота началась. Только на этот раз добычей был не лев, и даже не человек – мы впервые вышли на след самой системы. И если Раймондас не ошибался, где-то впереди нас уже ждали наследники.
**
А вечером пришло сообщение от Евгения. Всего одна строка. "Если Раймондас прав, то я знаю, кто может знать следующий уровень."
Через минуту появилось второе. "И мне это совсем не нравится."
**
Глава 3.
Евгений позвонил на следующий день – не по обычному телефону, не через мессенджер, не через одно из многочисленных приложений, которыми пользовались люди его профессии. Через суперзащищённый канал, что уже само по себе было плохим признаком.
— Нильс?
— Да.
— Ты один?
Я посмотрел на Хелен – она сидела на противоположном конце террасы с ноутбуком. Подняла голову. Я улыбнулся, она улыбнулась в ответ, и снова вернулась к работе.
— Да.
— Хорошо.
Голос Евгения звучал необычно – слишком серьёзно, слишком тихо.
— Что случилось?
— Кажется, я знаю, кто нам нужен.
— И?
— Мне это не нравится.
— Ты уже говорил.
— Потому что это правда.
Некоторое время он молчал.
Потом сказал:
— Ты когда-нибудь слышал фамилию Гордеев?
— Нет.
— И правильно. Если бы слышал — я бы удивился.
— Кто он?
— Никто.
Я рассмеялся.
— Великолепное начало.
— Я серьёзно. Он действительно никто – никогда не занимал высоких должностей, никогда не руководил ведомствами, никогда не появлялся в газетах, никогда не выступал по телевидению.
— Тогда откуда ты его знаешь?
— Потому что иногда именно такие люди оказываются самыми важными.
**
Евгений рассказал удивительную историю.
В конце восьмидесятых существовало несколько человек, через которых проходила координация самых деликатных операций – не начальники, не генералы, не политики, а связующие звенья. Люди, которые знали, кому позвонить, кому передать информацию, кого с кем познакомить, а кого нельзя знакомить ни при каких обстоятельствах.
Одним из таких людей был Андрей Гордеев – вначале молодой аналитик, потом консультант, потом советник. Потом вообще непонятно кто – человек без должности., но с доступом.
— И он жив? - спросил я.
— Насколько мне известно.
— Сколько ему лет?
— Восемьдесят четыре.
Я присвистнул.
— Немало.
— Для его профессии — очень много.
— Где он сейчас?
— Вот здесь начинается самое интересное.
Евгений замолчал. Потом сказал:
— Формально он пенсионер. Живёт в Австрии, в маленьком городке возле Зальцбурга. Дом, сад, пчёлы, пенсия, тихая старость.
— Формально?
— Формально.
— А фактически?
— А фактически за последние пять лет с ним встречались люди из пяти стран. Из трёх крупных банков. Из двух инвестиционных фондов. И ещё несколько человек, которых я вообще не смог идентифицировать.
Я почувствовал знакомое покалывание в затылке - очень неприятное, очень профессиональное. Такое возникает, когда отдельные детали вдруг начинают складываться в систему.
— Ты думаешь, он один из хранителей?
— Нет.
— Тогда кто?
— Думаю, он архивариус.
— Что это значит?
— Это значит, что хранители принимали решения. Наследники строили планы. А такие люди, как Гордеев, помнили всё.
Я некоторое время молчал.
Потом спросил:
— И почему ты считаешь, что он нам поможет?
— Не считаю.
— Тогда зачем он нам?
— Потому что через три недели он умрёт.
Я резко выпрямился.
— Что?
— Рак, последняя стадия, лечение прекращено – только обезболивающие. Врачи дали несколько месяцев. Максимум. Именно поэтому с ним начали встречаться разные люди – все понимают одно и то же: очень скоро исчезнет человек, который знает слишком много.
В этот момент я уже понимал, что произойдёт дальше. Евгений тоже понимал. Поэтому некоторое время мы оба молчали. Потом я всё-таки спросил:
— Наследники уже вышли на него?
— Думаю, давно.
— А хранители?
— Если Восьмой ещё жив — безусловно.
— Значит, времени нет.
— Именно.
**
Хелен посмотрела на меня.
— Плохие новости?
— Не знаю.
— Что это значит?
— Это значит, что хорошие новости закончились.
Она посмотрела на меня внимательно. Слишком внимательно. Потом тихо сказала:
— Тебе придётся уехать.
Это был не вопрос. Я кивнул.
— Да.
— Куда?
— Пока не знаю.
— В Европу?
— Скорее всего.
Она помолчала. Потом улыбнулась. Совсем чуть-чуть.
— Тогда у меня для тебя плохая новость.
— Какая?
— Я лечу с тобой.
**
После разговора я долго сидел неподвижно. Потом вышел к бассейну. Солнце уже клонилось к закату, и поверхность вода стала золотистой.
Хелен подошла совершенно неслышно, налила себе холодный чай, села рядом.
- Ты даже не замечаешь, что уже второй час смотришь в одну точку.
— Что?
— Ничего.
— Тогда почему так смотришь?
— Потому что вы все ошибаетесь.
— Это становится семейной традицией.
— Нет, серьёзно.
— И в чём именно?
Она показала пальцем на схему.
— Здесь нет людей.
— В каком смысле?
— Здесь только деньги. Фонды. Компании. Банки. Организации. Вы всё время обсуждаете систему, но никто не обсуждает человека.
— Какого человека?
— Того, кто должен был принять власть после смерти Восьмого.
И я понял, что она права. Потому что Александр говорит о наследниках как о группе, Раймондас – о финансовой сети, Евгений – о связях.
Но никто ещё не задал самый простой вопрос: кто именно должен стать следующим Восьмым?
**
Мы сидели у бассейна. Солнце уже село, вода стала чёрной. Оуэн давно ушёл домой, лодж затих, даже генератор урчал как-то лениво.
Я смотрел на экран ноутбука, на очередную схему: стрелки, связи, фамилии, фонды, компании, деньги – всё то, что последние месяцы снова начало заполнять мою жизнь.
Хелен сидела рядом, с книгой. Минут через двадцать она закрыла её посмотрела на меня, потом на экран, потом снова на меня.
— Можно вопрос?
— Конечно.
— Ты счастлив?
Я оторвался от ноутбука.
— Что?
— Ты счастлив?
— Странный вопрос.
— Почему?
— Потому что взрослые люди таких вопросов не задают.
— А зря.
Я усмехнулся.
— Хорошо. Тогда встречный вопрос.
— Давай.
— Почему ты спрашиваешь?
Она немного подумала.
— Потому что последние три дня ты снова становишься тем человеком, про которого рассказывал Тимоти.
Мне это не понравилось.
— И что он рассказывал?
— Что иногда ты начинаешь жить внутри операции.
— Очень поэтично.
— Не перебивай.
— Уже боюсь.
— И тогда вокруг перестают существовать люди. Остаётся только задача.
Я хотел что-то ответить. Но не ответил, потому что она попала точно в цель. Как обычно. Самое неприятное свойство умных женщин: они иногда видят вещи, которые мы предпочли бы не замечать.
— Нильс.
— Да?
— Ты не обязан всё это делать.
Я рассмеялся – негромко, без особого веселья.
— Александр сказал бы иначе.
— Александр не ты.
— Евгений тоже.
— И Евгений не ты.
— Раймондас...
— Особенно Раймондас.
На этот раз я всё-таки улыбнулся.
— Справедливо.
Она протянула руку и закрыла крышку ноутбука – просто взяла и закрыла, как будто имела на это право. Что характерно — имела.
— Эй.
— Что?
— Я работаю.
— Нет.
— Нет?
— Нет.
Сейчас ты сидишь возле бассейна в Африке. На улице плюс тридцать. Через два дня летишь в Австрию, а потом снова куда-нибудь летишь, и пытаешься решить судьбу мира.
— Звучит красиво.
— Звучит глупо.
— Спасибо.
— Не за что.
Она подвинулась ближе. Положила голову мне на плечо. Помолчала.
Потом тихо сказала:
— Только пообещай одну вещь.
— Какую?
— Если однажды придётся выбирать между этой вашей системой и собственной жизнью...
Я уже знал продолжение. Именно поэтому перебил её.
— Не начинай.
— Нет, дослушай.
— Хелен...
— Нет. Дослушай.
Я вздохнул.
— Хорошо.
Она подняла голову. Посмотрела мне прямо в глаза.
— Пообещай, что хотя бы задумаешься.
На несколько секунд стало очень тихо.
Потом я отвернулся. Посмотрел на звёзды. И неожиданно понял, что не могу дать такого обещания. Потому что не уверен, что смогу его выполнить.
Наверное, она поняла это раньше меня. Потому что больше ничего не сказала. Просто взяла мою руку. И некоторое время мы сидели молча. Каждый думая о своём.
Я — о Гордееве. О Восьмом. О наследниках. О хранителях. О том, во что мы снова ввязываемся.
А она, наверное, о том, что иногда самые опасные враги человека находятся не снаружи, а внутри него самого.
**
Глава 4.
В Зальцбург мы прилетели втроём – я, Хелен и Евгений.
Раймондас остался на Кипре – он уже несколько суток сидел внутри финансовой структуры, обнаруженной им месяц назад. Он называл это "слегка пошарить по проводке", но остальные называли это взломом. Сам Раймондас считал разницу принципиальной.
Владимир оставался в России. Александр — с Владимиром. Тимоти и Эркки временно вернулись к своим делам.
Впервые за долгое время наша команда не двигалась единым кулаком, и это мне нравилось – меньше шума, меньше риска, меньше шансов привлечь внимание.
Гордеев жил не в самом Зальцбурге, и даже не в пригороде – дом стоял километрах в двадцати от города. Небольшая деревня. Холмы, леса, пастбища – идеальная открытка для туристического буклета.
Идеальное место для человека, который хочет исчезнуть. Не спрятаться, не скрыться, а именно исчезнуть – раствориться и стать частью пейзажа.
Мы увидели дом ещё с дороги – белые стены, красная черепица, старые яблони, аккуратный сад, цветочные клумбы под снегом, деревянный сарай. Ничего особенного – настолько ничего особенного, что я сразу насторожился: слишком правильно, слишком спокойно, слишком безопасно.
— Что? - спросила Хелен.
Она уже научилась замечать такие вещи.
— Пока ничего.
— Но?
— Но я не люблю идеальные картинки.
— Почему?
— Обычно за них кто-то платит.
Евгений тихо рассмеялся.
— Ты стареешь.
— Спасибо.
— Раньше ты сказал бы что-нибудь значительно мрачнее.
— Хелен плохо влияет на мой профессиональный цинизм.
— Слава богу. - сказала она.
**
Дверь открыл сам Гордеев. Ему действительно было за восемьдесят, но выглядел он иначе, чем я ожидал: не дряхлый, не умирающий, не сломленный – скорее очень старый профессор, очень умный профессор, очень уставший профессор. Седые волосы, очки, тонкий свитер, тёплая жилетка. И глаза – очень внимательные глаза.
Именно глаза заставили меня забыть про возраст: такие глаза бывают у людей, которые привыкли наблюдать и делать выводы.
Он посмотрел сначала на Хелен, потом на меня, потом на Евгения, потом снова на Хелен. И неожиданно улыбнулся:
— Вот это сюрприз.
— Мы знакомы? - спросил я.
— Нет.
— Тогда?
— Просто я ожидал увидеть трёх мужчин. А вы привезли женщину. Это хороший знак.
Он пропустил нас в дом, и только когда дверь закрылась, произнёс:
— Значит, Восьмой всё-таки не ошибся.
В комнате стало очень тихо.
Евгений медленно поставил чашку на стол.
— Вы его знаете?
Гордеев посмотрел на него как учитель на слишком торопливого ученика.
— Молодой человек, я его знаю. Я знал всех.
После этих слов я окончательно понял: мы приехали не зря.
**
Разговор продолжался почти четыре часа, и постепенно картина начала меняться – не радикально, но достаточно сильно.
Оказалось, что Александр ошибся лишь в одном: Наследники действительно существовали, Хранители тоже, но раскол начался значительно раньше, ещё до распада Союза, ещё когда часть будущих хранителей считала, что систему однажды придётся использовать, а другая часть считала, что использовать её нельзя никогда – только хранить, только сохранять баланс, только не допускать катастрофы.
— Тогда почему вообще всё это создавали?
спросил я.
Гордеев долго молчал. Потом неожиданно посмотрел в окно – на заснеженный сад, на клумбы, на горы вдали, и только потом ответил.
— Потому что все были напуганы.
Никто не перебивал.
— Молодые люди часто думают, что Советский Союз развалился потому, что кто-то проиграл. На самом деле большинство серьёзных людей тогда боялись другого: не поражения, а хаоса – ядерного, военного, экономического, хаоса на территории одной шестой части планеты.
Он посмотрел на нас.
— Поэтому система создавалась не для власти. Она создавалась для страховки. Чтобы кто-нибудь сохранил управление в случае катастрофы.
— А потом? - спросила Хелен.
Первой за весь разговор.
Гордеев посмотрел на неё очень внимательно, и неожиданно улыбнулся.
— А потом люди остались людьми.
Он сказал это спокойно – без злости, без горечи, просто как констатацию факта.
— Одни решили хранить. Другие решили управлять. Третьи решили зарабатывать. Четвёртые решили переделывать мир. Обычная человеческая история, только с необычно большими деньгами.
А потом он произнёс фразу, после которой я впервые по-настоящему понял масштаб проблемы.
— Наследники уже не хотят получить систему – они давно её получили. Они хотят получить легитимность.
Я почувствовал, как напрягся Евгений.
Хелен тоже подняла голову.
— Объясните. - сказал я.
Гордеев посмотрел прямо на меня, и впервые за весь день в его глазах появилось что-то похожее на тревогу.
— Они хотят выйти из тени. И когда это произойдёт, мир очень удивится тому, сколько власти на самом деле можно накопить за сорок лет терпения.
Именно в этот момент за окном остановилась машина.
Никто из нас ещё не знал, кто приехал, но Гордеев побледнел, и я впервые увидел в его глазах настоящий страх.
А значит, история только начиналась.
**
Глава 5.
Гордеев побледнел, по-настоящему побледнел, я увидел это сразу: не испуг, не тревогу, не настороженность, а именно потрясение - так выглядит человек, который увидел призрака.
Машина остановилась возле дома, двигатель замолчал, никто не выходил. Несколько секунд стояла тишина, потом открылась дверь, и ослышались шаги – медленные, тяжёлые, старческие.
Гордеев неожиданно поднялся – неуклюже, слишком быстро для своего возраста – и прошептал:
— Этого не может быть.
— Кто это? - спросил Евгений.
Гордеев посмотрел на дверь, и ответил:
— Мёртвый человек.
Через несколько секунд в дом вошёл мужчина – очень высокий, очень старый. Трость, седые волосы, тёмное пальто. На вид лет девяносто, не меньше.
Некоторое время оба старика просто смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Потом вошедший усмехнулся.
— Здравствуй, Андрей.
Гордеев медленно опустился обратно в кресло.
— Господи...
— Не поможет.
— Ты умер.
— Пока нет.
Мы переглянулись. Никто ничего не понимал, но было ясно одно: перед нами находился человек, которого Гордеев боялся меньше, чем уважал. И уважал больше, чем кого-либо ещё.
Старик снял пальто, аккуратно повесил его на спинку кресла, потом посмотрел на нас, и остановился на мне – очень внимательно, словно сравнивал с кем-то.
Потом перевёл взгляд на Хелен, и неожиданно улыбнулся.
— Вот теперь понимаю, почему он выбрал именно вас.
— Кто?
спросил я.
Старик посмотрел мне прямо в глаза.
— Восьмой.
В комнате стало очень тихо.
— Вы его знаете?
спросила Хелен.
Старик усмехнулся.
— Девушка, я был одним из тех, кто его создавал.
Гордеев закрыл глаза, словно услышал то, что слышать не хотел.
— Представьтесь.
сказал я.
— Нет.
ответил старик.
— Почему?
— Потому что моё имя вам ничего не даст. А если даст — вы умрёте раньше времени.
После чего он спокойно сел напротив нас, словно пришёл на обычное чаепитие.
— Андрей уже рассказал вам про хранителей?
— Да.
— Про наследников?
— Да.
— Про Восьмого?
— Частично.
Старик кивнул.
— Тогда я расскажу главное. То, чего он не знает.
Гордеев резко поднял голову.
— Не надо.
— Надо.
— Ты обещал.
— Мы оба обещали, сорок лет назад – другой стране, другим людям, другому миру. И этот договор больше не действует.
Он посмотрел на меня.
— Молодой человек, вы и ваша команда всё ещё совершаете одну ошибку.
— Какую?
— Вы считаете, что наследники хотят захватить систему.
— А разве нет?
Старик покачал головой.
— Нет. Они её уже захватили.
Я почувствовал, как напрягся Евгений.
— Тогда чего они хотят?
Старик улыбнулся – очень устало и очень грустно.
— Они хотят открыть дверь.
— Какую дверь? - спросила Хелен.
Старик посмотрел на неё, и именно ей ответил.
— Ту, которую мы закрывали сорок лет.
После этого он замолчал. А Гордеев впервые за весь вечер достал из кармана таблетки и налил себе воды, потому что понял то же самое, что начали понимать мы: речь больше шла не о деньгах, не об архивах, не об агентуре, и даже не о власти. Наследники искали не контроль над системой – они искали то, ради чего система когда-то была создана. И если старик говорил правду, то настоящая тайна Советского Союза всё это время оставалась нетронутой. А значит, история только что стала намного опаснее.
**
Старик некоторое время молчал – не потому, что подбирал слова, а скорее потому, что пытался решить, сколько именно нам следует знать.
За окнами уже стемнело. В австрийских деревнях ночь приходит тихо – без городского шума, без рекламы, без бесконечного движения машин. Свет фонарей ложился на снег жёлтыми кругами, а за ними начиналась темнота.
Наконец он вздохнул.
— Вы ищете не там.
— А где нужно искать? — спросил я.
— В прошлом.
— Мы и так всё время копаемся в прошлом.
— Нет. Вы копаетесь в последствиях.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— А надо искать причину.
Я почувствовал, что Гордееву этот разговор не нравится всё сильнее: старый аналитик сидел неподвижно, но пальцы его нервно перебирали край пледа.
— Не драматизируй, — сказал он.
— Поздно.
— Для них — возможно. Для нас — давно поздно.
Старик неожиданно усмехнулся.
— Андрей всегда был оптимистом.
— А ты всегда был паникёром.
— Именно поэтому я до сих пор жив.
На мгновение мне показалось, что я наблюдаю спор двух профессоров. Потом я вспомнил возраст собеседников и понял, что спорят люди, которые начали эту игру ещё тогда, когда меня самого не существовало.
Старик повернулся ко мне.
— Что вы знаете о последних годах Советского Союза?
— Примерно то же, что знают все.
— Тогда вы не знаете ничего.
Он произнёс это спокойно – без высокомерия, как констатацию факта.
— В конце восьмидесятых несколько групп внутри государства пришли к одинаковому выводу. Система рушится. Вопрос уже не в том, рухнет ли она, а в том, когда именно.
— Это мы уже поняли.
— Нет.
Он покачал головой.
— Вы поняли лишь половину. Вторая половина была куда страшнее.
Он сделал паузу.
— Некоторые люди были уверены, что вместе с Союзом рухнет не только государство – может рухнуть мировой порядок.
— Из-за ядерного оружия?
— В том числе.
— Но не только.
— Конечно не только.
Он неожиданно улыбнулся.
— Люди сегодня плохо помнят, насколько хрупким тогда был мир. Восточная Европа, Ближний Восток, Кавказ, Средняя Азия, Балканы – всё могло вспыхнуть одновременно.
Он медленно постучал пальцем по столу.
— Поэтому начали создавать резервные контуры управления – не один, а несколько, на случай различных сценариев. Часть из них погибла вместе со страной, часть выродилась в криминал, часть превратилась в бизнес. И только одна система выжила полностью.
Гордеев тихо произнёс:
— Та самая.
Старик кивнул.
— Та самая.
Я посмотрел на них обоих.
— И что она должна была сделать?
— Пережить катастрофу.
— А потом?
— А потом исчезнуть.
На этот раз удивились все.
— Исчезнуть?
— Конечно.
Старик посмотрел на неё.
— Любая страховка должна исчезнуть после того, как её использовали. Иначе она начинает жить собственной жизнью. Именно это и произошло.
Он откинулся на спинку кресла.
— Хранители хотели сохранить систему до стабилизации мира, а потом постепенно её демонтировать. Наследники решили иначе.
— Они решили использовать её.
— Нет.
Он покачал головой.
— Это слишком примитивно. Они решили, что история доказала их правоту.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Посмотрите вокруг: кризисы, войны, поляризация обществ, экономическая нестабильность, ослабление социальных и политических институтов – Наследники искренне считают, что мир снова входит в эпоху турбулентности, и что именно они обязаны взять управление на себя.
Хелен нахмурилась.
— То есть они считают себя спасителями?
Старик посмотрел на неё с интересом.
— Именно. Спасибо. Наконец-то кто-то сформулировал это правильно: не злодеи, не заговорщики, не маньяки – спасители. Самые опасные люди на свете – потому что они действительно верят, что спасают человечество.
В комнате стало тихо.
Я вдруг вспомнил теорию Александра, и понял, что мы всё это время смотрели не туда.
Речь действительно никогда не шла о власти ради власти – Наследники не хотели украсть государство, они хотели заменить государство собой.
Старик внимательно наблюдал за нами, потом кивнул – словно убедился, что мы наконец начали понимать.
— Теперь вы видите проблему.
— Да.
— Нет.
Он снова покачал головой.
— Вы пока видите только половину проблемы. Настоящая проблема в другом.
Он замолчал.
Потом медленно произнёс:
— Наследники уже почти готовы. А вот хранителей больше нет.
После этих слов даже Гордеев не стал спорить, потому что оба понимали одну и ту же вещь: Восьмой умирал, Гордеев был болен, да и этот старик тоже выглядел человеком, которому осталось не так много времени.
Оставались только мы. И мне очень не понравилась мысль, которая возникла у меня в голове – потому что, кажется, именно к ней нас всё это время подталкивал Восьмой: не передать нам архивы, не вручить деньги, не сделать наследниками хранителей, а заставить занять место, которое после его смерти останется пустым.
Именно в этот момент я впервые всерьёз задумался, не поэтому ли он вообще вывел нас на эту историю – не потому, что доверял нам, а потому, что у него больше никого не осталось.
**
Слова старика ещё висели в воздухе, когда Хелен неожиданно нарушила молчание.
— А если вы ошибаетесь?
Все посмотрели на неё – не потому, что вопрос был неожиданным, а потому что его никто не решался задать.
Старик улыбнулся – очень устало, очень по-человечески.
— Надеюсь.
Хелен не отвела взгляд.
— Нет. Я серьёзно. Что если вы просто смотрите на мир глазами людей, проживших слишком долгую жизнь? Что если наследники действительно хотят предотвратить катастрофу? Что если они правы?
В комнате стало тихо. Гордеев прикрыл глаза. Старик некоторое время рассматривал Хелен, потом кивнул.
— Вот поэтому Восьмой так хотел с вами познакомиться.
Я вздрогнул.
— Он знает о Хелен?
— Разумеется.
— Откуда?
— Молодой человек...
Старик усмехнулся.
— Вы до сих пор не понимаете масштаб человека, о котором говорите. Если Восьмой хотел узнать что-то о человеке, он узнавал. Если не хотел — не узнавал. Это была роскошь, которую он мог себе позволить.
Он снова повернулся к Хелен.
— Вы задали правильный вопрос. Да, наследники могут оказаться правы. Теоретически. Но есть одна проблема.
— Какая?
— Ни один человек не должен обладать такой властью.
— Даже из лучших побуждений?
— Особенно из лучших побуждений.
Он посмотрел в окно – на снег, на темноту, на отражение лампы в стекле.
— Самые страшные вещи в истории человечества всегда совершались ради всеобщего блага.
После этого некоторое время никто не говорил. Потом старик неожиданно поднялся – медленно, опираясь на трость – и подошёл к старому книжному шкафу, открыл дверцу, достал потрёпанную папку. Обычную серую папку – такую, каких в любом архиве тысячи. И положил её на стол.
Я сразу почувствовал, как напрягся Гордеев.
— Нет.
— Да.
— Мы договаривались.
— Мы договаривались тридцать пять лет назад.
— Именно поэтому.
Старик покачал головой.
— Андрей. Тридцать пять лет назад мы были моложе. Умнее мы от возраста не стали.
Он положил ладонь на папку.
— Здесь нет архивов. Нет счетов. Нет агентов. Нет денег. Поэтому можете расслабиться – я не собираюсь вручать вам ключ от мира.
Он посмотрел на меня.
— Но здесь есть кое-что другое.
— Что именно?
— Имена.
Мне не понравилось это слово, очень не понравилось – потому что последние месяцы я уже достаточно понял про Систему: настоящие проблемы всегда начинались с имён.
Старик словно прочитал мои мысли.
— Не бойтесь. Это не список агентов. Не список хранителей. Не список наследников. Это список тех, кого мы называли наблюдателями.
— Кто это? - спросил Евгений.
— Люди, которым запрещалось участвовать в игре.
Мы переглянулись.
— Зачем?
— Чтобы хоть кто-то мог оценивать происходящее со стороны.
Он неожиданно рассмеялся.
— Даже самые параноидальные системы иногда рождают здравые идеи. Одна из них заключалась в том, что за хранителями тоже кто-то должен наблюдать.
— И эти люди ещё живы?
— Некоторые.
Он помолчал.
— Очень немногие.
Гордеев вдруг произнёс:
— Ты сошёл с ума.
— Возможно.
— Если наследники узнают...
— Они уже знают.
После этих слов в комнате стало настолько тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине. Старик впервые выглядел действительно старым – не мудрым, не загадочным, а просто старым, и смертельно уставшим.
— Они знают о существовании списка уже несколько лет. Они ищут его. Восьмой искал его раньше. Теперь ищут наследники.
Я почувствовал неприятный холодок.
— Почему?
— Потому что наблюдатели знают одну вещь.
— Какую?
Он посмотрел прямо на меня.
— Они знают, кто станет следующим.
В комнате словно стало холоднее.
— Следующим кем?
тихо спросила Хелен.
Старик грустно улыбнулся.
— Следующим Восьмым.
Я первым нарушил молчание.
— Но вы сами говорили, что наследники не хотят нового Восьмого.
— Не хотят.
— Тогда зачем им этот список?
— Чтобы убедиться, что никто другой не получит его раньше.
Он посмотрел на папку. Потом на меня.
— Потому что настоящий центр Системы — не деньги, не архивы, не агентура. Центр любой системы — это человек, который принимает последнее решение.
Он замолчал. Потом добавил:
— И однажды вам придётся решить, кто этим человеком станет.
Я почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение – то самое, которое появлялось всякий раз, когда кто-то пытался навязать мне роль, о которой я не просил.
— Нет.
Старик поднял глаза.
— Что нет?
— Мне ничего не придётся решать. Я приехал сюда не за властью, не за системой, не за наследством Восьмого – я приехал за правдой.
Старик смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно улыбнулся – почти так же, как улыбаются взрослые детям.
— Именно поэтому он выбрал вас. И именно поэтому вы ещё не понимаете, насколько глубоко уже вошли в эту историю.
За окном снова послышался звук двигателя., на этот раз другой машины.
Старик и Гордеев одновременно повернули головы к окну – и впервые за весь вечер я увидел на их лицах не тревогу, а обречённость. Словно они оба знали: время закончилось.
**
Глава 6.
Звук двигателя донёсся сквозь двойные стеклопакеты приглушённым гулом, но оба старика услышали его мгновенно – я это заметил раньше, чем сам посмотрел в окно.
Гордеев медленно закрыл глаза – не испуганно, не обречённо, а скорее так, как закрывают книгу, которую дочитали до последней страницы.
Высокий старик с тростью остался неподвижным, но лицо его словно осунулось ещё сильнее. Он больше не выглядел человеком, который контролирует разговор – он выглядел человеком, который слишком долго ждал именно этого момента.
Несколько секунд никто не двигался. Потом Гордеев тяжело поднялся, подошёл к окну, осторожно отодвинул штору, посмотрел наружу и молча вернулся на место.
— Они?
спросил старик.
Гордеев кивнул.
Никто из нас ещё ничего не понимал.
— Кто именно?
спросил Евгений.
Старики переглянулись. Странно переглянулись – как ветераны давно проигранной войны.
— Не наследники, — наконец сказал Гордеев.
— Тогда кто?
— Люди, которые хотят ими стать.
На этот раз даже старик усмехнулся.
— Вот видите, Андрей. Я же говорил. Они всё ещё считают наследников организацией. А это давно не организация. Это рынок.
Он повернулся к нам.
— Молодые люди любят красивые схемы – пирамиды, структуры, тайные ордена, советы старейшин. На самом деле всё гораздо банальнее – власть всегда притягивает желающих, особенно власть, которую никто официально не признаёт.
Он слегка постучал тростью по полу.
— Наследники раскололись уже давно. Есть несколько групп. Несколько центров влияния. Несколько кандидатов на будущее лидерство. Некоторые хотят использовать систему осторожно. Некоторые хотят использовать её агрессивно. Некоторые вообще считают, что пришло время выйти из тени.
— И кто из них приехал?
спросил я.
Старик покачал головой.
— Если бы я знал это заранее, я бы не приехал.
От этих слов мне стало не по себе, потому что впервые за весь вечер я услышал в его голосе настоящую тревогу – не за себя, а за нас. Он смотрел не на Гордеева, не на окно – на папку, лежащую на столе, на ту самую серую папку, и только сейчас я понял, что всё это время его беспокоила именно она. Не собственная безопасность, не безопасность Гордеева, а папка, информация внутри неё.
Он проследил мой взгляд и усмехнулся.
— Наконец-то.
— Что?
— Вы начинаете задавать правильные вопросы.
Я посмотрел на папку.
— Что там на самом деле?
Старик некоторое время молчал, потом неожиданно сел обратно в кресло – медленно, осторожно, как человек, которому всё тяжелее даются простые движения.
— Скажите мне, Нильс.
Я уже давно заметил, что он единственный называл меня именно так – не Лундквистом, не господином Лундквистом, а просто Нильсом, словно был знаком со мной намного дольше, чем следовало.
— Да?
— Как вы думаете, почему Восьмой не оставил вам архив?
Я задумался.
— Потому что архив опасен.
— Нет.
— Потому что архив можно украсть.
— Нет.
— Тогда почему?
Старик улыбнулся.
— Потому что архив ничего не решает.
Он посмотрел на папку.
— Люди всегда переоценивают документы. Любая бумага важна только до тех пор, пока существует человек, способный понять её значение.
Он слегка коснулся пальцами обложки.
— Здесь нет секретов. Здесь есть контекст – история решений, история ошибок, история компромиссов, история предательств, история страха.
Он поднял глаза.
— История того, как хорошие люди постепенно начинают считать себя вправе решать за остальных.
Хелен сидела молча, но я видел, что она внимательно слушает. Наверное, даже внимательнее остальных, потому что для неё это всё ещё оставалось человеческой историей – не геополитикой, не разведкой, не борьбой элит, а историей людей.
Старик неожиданно посмотрел именно на неё.
— Вы понимаете меня лучше остальных.
Хелен немного смутилась.
— Почему вы так решили?
— Потому что остальные думают о системе, а вы всё время думаете о людях.
Он улыбнулся.
— Именно поэтому Восьмой был прав.
На этот раз я не выдержал.
— Что значит "Восьмой был прав"?
— То и значит.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Вы до сих пор не поняли, зачем он вообще вас нашёл.
— Тогда объясните.
— Потому что он искал не преемника – он искал ограничитель. И нашёл его в вас.
В комнате снова повисла тишина.
— Ограничитель?
— Да. Человека, который в нужный момент скажет "нет".
Он посмотрел сначала на меня, потом на Хелен – и я почувствовал, как она напряглась.
Именно в этот момент где-то снаружи хлопнула автомобильная дверца, потом ещё одна, затем ещё. Не одна машина, а несколько.
Гордеев медленно повернул голову к окну. Старик опустил взгляд. И впервые за весь вечер мне показалось, что он устал настолько, что готов прекратить сопротивляться.
— Поздно, — тихо сказал он.
— Для чего?
спросил я.
Он посмотрел на меня, и ответил почти шёпотом:
— Для разговоров. Теперь тебе придётся выбирать сторону.
И вот тогда я впервые по-настоящему понял, что поездка в Австрию закончилась.
И началась совсем другая история.
**
Глава 7.
Несколько секунд никто не двигался. Это была странная пауза – не та, которая возникает от страха, и не та, которая возникает перед дракой, а скорее момент, когда люди внезапно понимают, что теоретические рассуждения закончились, и началась практика.
За окнами хлопнула ещё одна дверца. Послышались голоса, спокойные, негромкие, уверенные – так разговаривают люди, которые не ждут сопротивления.
Гордеев поднялся, медленно подошёл к буфету, достал бутылку коньяка и пять рюмок. Подумал, добавил шестую, и налил всем.
Старик наблюдал за ним без улыбки. Когда Гордеев закончил, он поднял свою рюмку.
— За конец эпохи.
Никто не чокнулся. Мы просто выпили.
Коньяк оказался старым, очень старым – из тех бутылок, которые открывают не по праздникам, а по поводу, и именно это меня насторожило сильнее всего.
— Андрей.
тихо сказал старик.
— Да?
— Сколько у нас времени?
Гордеев посмотрел на часы, потом на дверь.
— Минуты три. Максимум пять.
Я поставил рюмку на стол.
— Может быть, кто-нибудь наконец объяснит мне, что происходит?
На этот раз ответил Гордеев.
— Происходит то, что должно было произойти ещё много лет назад.
Он неожиданно усмехнулся.
— Просто мы слишком долго откладывали.
— Что именно?
— Передачу дел.
Старик раздражённо махнул рукой.
— Не начинай опять.
— Почему?
— Потому что теперь уже поздно спорить.
— Возможно.
Гордеев посмотрел на меня.
— Вы всё ещё считаете, что приехали за информацией. Но на самом деле вы приехали за наследством.
— Мне не нужно никакое наследство.
— Это не имеет значения.
Он говорил спокойно – как университетский преподаватель, как человек, который много раз объяснял одну и ту же вещь разным людям.
— Важно не то, чего хотите вы. Важно то, чего хотят другие.
— Наследники?
— Все.
Он развёл руками.
— Наследники. Хранители. Наблюдатели. Остатки старой системы. Все понимают одно и то же: Восьмой скоро умрёт, после него останется пустота, и кто-то обязательно попытается её заполнить.
За окном послышались шаги – гравий тихо скрипел под подошвами, теперь уже совсем близко.
Евгений посмотрел на меня., я посмотрел на него, и мы подумали об одном и том же: если бы люди снаружи хотели войти силой, они уже вошли бы. Значит, пока что они настроены на разговор, а разговор всегда лучше стрельбы.
Старик тоже это понял. Он неожиданно встал, подошёл к столу, взял серую папку, несколько секунд держал её в руках, а потом повернулся к Хелен – не ко мне, не к Евгению, а именно к Хелен.
— Возьмите.
Она удивлённо посмотрела на него.
— Почему я?
— Потому что мужчины обязательно начнут спорить.
— Что мне с ней делать?
Старик улыбнулся – впервые за весь вечер по-настоящему тепло.
— Пока ничего. Просто храните.
Я почувствовал, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие, очень нехорошее, потому что происходящее начинало напоминать сцену передачи эстафеты – той самой, которой я всю жизнь старался избегать.
— Послушайте...
начал я, но договорить не успел – в дверь позвонили. Один раз, спокойно, вежливо, без нажима – словно пришёл сосед попросить соли, и почему-то именно это показалось мне самым тревожным.
Гордеев закрыл глаза. Старик тихо выдохнул, а потом произнёс:
— Ну что ж. Похоже, пришли представители будущего.
Он посмотрел на меня – очень внимательно, словно видел впервые.
— Нильс.
— Да?
— Запомните одну вещь.
— Какую?
— Настоящая война начинается не тогда, когда люди стреляют друг в друга.
Я невольно наклонился вперёд.
Старик продолжил:
— Она начинается тогда, когда обе стороны искренне уверены, что спасают мир.
После чего раздался второй звонок. И на этот раз Гордеев пошёл открывать дверь.
**
Гордеев ушёл в прихожую. Мы остались в гостиной. Никто не произнёс ни слова – даже Евгений, который обычно не переносил пауз дольше тридцати секунд.
За окном по-прежнему стояли машины. Я насчитал как минимум три. Может быть, четыре.
Снаружи не было суеты, не было ощущения штурма – наоборот, всё происходило слишком спокойно, слишком организованно. Именно так работают люди, уверенные в результате заранее.
Где-то в глубине дома щёлкнул замок, потом послышались приглушённые голоса – один принадлежал Гордееву, второй был незнакомым. Низким, очень спокойным.
Через минуту в дверях появился Гордеев. Лицо его изменилось: не испуг и не растерянность, а скорее раздражение – будто пришёл не опасный враг, а крайне нежеланный гость.
Следом вошёл мужчина лет пятидесяти, высокий, хорошо сложенный. Безупречный тёмно-синий костюм, седина на висках, никаких охранников, никакого оружия на виду, никаких признаков силы, кроме одного – он держался как человек, привыкший отдавать распоряжения. Не приказы, именно распоряжения – разница огромна: приказы отдают начальники, а распоряжения — люди, которым начальники подчиняются.
Он остановился в дверях, окинул комнату взглядом, задержался на старике, потом на мне, потом на Хелен, и только потом улыбнулся.
— Добрый вечер.
Никто не ответил, но он нисколько не смутился – снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, будто пришёл на семейный ужин, потом без приглашения сел в свободное кресло, и только после этого произнёс:
— Прошу прощения за поздний визит, но обстоятельства не оставили выбора.
Старик с тростью усмехнулся.
— Какая жалость. А мне казалось, что выбора у вас всегда было слишком много.
Незнакомец кивнул, словно услышал старую шутку.
— Возможно.
Он посмотрел на старика с явным уважением, и это мне не понравилось, потому что уважение было искренним – а значит, они знали друг друга давно, очень давно.
— Вы опоздали. - сказал старик.
— Наоборот. - ответил гость. — Я приехал вовремя.
После этих слов он перевёл взгляд на серую папку – ту самую, которая теперь лежала возле Хелен, и я заметил, как едва заметно сузились его глаза. На долю секунды, не больше, но мне этого хватило, чтобы понять: он приехал именно за ней.
Старик тоже это заметил, и неожиданно рассмеялся.
— Так вот что вас интересует.
— Она интересует многих.
— Особенно вас.
— Не стану отрицать.
Гость говорил совершенно спокойно, как человек, которому незачем лгать, и это производило неприятное впечатление, очень неприятное – потому что уверенность такого рода появляется только тогда, когда за спиной стоит огромная сила.
Некоторое время все молчали.
Потом он повернулся ко мне.
— А вы, должно быть, Нильс.
Не вопрос. Утверждение. Я кивнул.
— Допустим.
— Рад познакомиться.
— Не могу сказать того же.
Он снова улыбнулся.
— Это нормально. Почти все начинают именно так.
— А заканчивают?
— По-разному.
Старик тихо вздохнул.
— Господи. Какой же ты самодовольный идиот.
Незнакомец посмотрел на него без раздражения, даже с некоторой грустью.
— Вы всегда говорили мне это.
— Потому что это правда.
— Возможно.
Он снова повернулся ко мне.
— Вижу, вам ещё не объяснили ситуацию.
— Попробуйте.
— С удовольствием.
Он откинулся на спинку кресла.
— Видите ли, Нильс. Все присутствующие здесь почему-то считают меня вашим врагом.
— А вы им не являетесь?
— Нет.
— Тогда кто вы?
На этот раз он ответил не сразу.
Посмотрел на Гордеева, на старика, на Хелен, на меня. И произнёс:
— Я будущее.
В комнате повисла тишина. Евгений тихо фыркнул. Гость услышал, но не обиделся.
— Да, звучит пафосно, согласен. Но это правда.
Старик с тростью покачал головой.
— Нет. Ты не будущее – ты всего лишь очередной человек, который решил, что знает, как правильно жить другим.
И вот тут произошло нечто неожиданное: впервые за весь вечер гость перестал улыбаться – всего на секунду. Но я увидел, и старик увидел, и Гордеев увидел: старик попал, прямо в цель. Потому что именно это и было его слабым местом: он действительно верил, что знает, верил настолько сильно, что уже не замечал собственной опасности для мироздания.
Он быстро вернул улыбку, но момент был упущен – я уже понял главное: перед нами сидел не исполнитель, не посредник, не эмиссар, и даже не один из наследников – перед нами сидел человек, который считал себя их будущим лидером. И впервые за весь разговор мне стало по-настоящему интересно, потому что я вдруг понял: возможно, мы смотрим не на представителя будущего, имя которого ещё не было произнесено вслух, а на человека, которого готовили занять место Восьмого.
И, судя по тому, как напряглись оба старика, они подумали о том же самом.
**
Глава 8.
Гость словно почувствовал, о чём мы думаем. А может быть, просто слишком часто сталкивался с подобной реакцией – он спокойно выдержал мой взгляд, потом посмотрел на старика.
— Вы всё ещё пытаетесь их напугать.
— Нет.
— Тогда что?
— Предупредить.
— О чём?
— О тебе.
Незнакомец усмехнулся.
— Как лестно.
Старик впервые за весь вечер ударил тростью по полу – не сильно, но достаточно, чтобы в комнате снова наступила тишина.
— Нет, не лестно. Потому что ты действительно веришь в то, что говоришь. А такие люди всегда опаснее циников.
На этот раз улыбка исчезла надолго. Минуту назад перед нами сидел безупречный дипломат, а теперь я впервые увидел человека под маской – спокойного, умного, очень опасного.
— А что плохого в убеждениях? - спросил он.
— Ничего.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что однажды убеждения могут стать важнее людей.
Незнакомец повернулся ко мне.
— А вы согласны с ним?
Вопрос был задан неожиданно. Я никогда не любил подобные игры – особенно когда меня пытались использовать как арбитра.
— Пока я недостаточно знаю.
— Честный ответ.
— Других не будет.
— Посмотрим.
Он снова расслабился, словно разговор вернулся в нужное ему русло, и именно это мне не понравилось: он контролировал себя слишком хорошо.
Гордеев неожиданно налил себе ещё коньяка, потом посмотрел на гостя.
— Зачем ты приехал?
Тот даже не стал делать вид, будто не понимает вопрос.
— За папкой.
— Нет.
— Да.
— Нет. Ты приехал не за папкой. Ты приехал посмотреть на него.
Он кивнул в мою сторону. В комнате стало тихо. Незнакомец несколько секунд молчал, потом слегка развёл руками.
— Хорошо. Отчасти вы правы.
— Отчасти?
— Мне было любопытно.
Он посмотрел на меня, с интересом, почти научным.
— Человек, которого Восьмой искал столько лет, заслуживает внимания.
Мне захотелось встать и уйти. Не потому, что я испугался, а потому что мне начинала надоедать эта роль: все вокруг почему-то знали о моём месте в этой истории больше меня самого. Сначала Восьмой, потом Александр, теперь эти старики и этот человек – словно они заранее написали сценарий, но забыли спросить моего согласия.
— Вы все совершаете одну и ту же ошибку. - сказал я.
— Какую? - спросил незнакомец.
— Вы считаете, что я собираюсь во всё это играть.
Он неожиданно рассмеялся, и смех оказался совершенно искренним.
— Господи. Теперь понимаю, почему Восьмой остановился именно на вас.
— Просветите.
— Потому что вас никто не выбирал, Нильс. Вы появились сами. И вы единственный человек в этой комнате, который всё ещё думает, что у него есть выбор. Вы случайность, Нильс. Но именно случайность зачастую ломает все расчёты…
Я почувствовал, как рядом напряглась Хелен: она тоже услышала это, и ей тоже не понравилось.
Старик с тростью покачал головой.
— Не дави на него.
— Я?
— Да.
— Андрей подтвердит, что я никогда никого не заставлял.
— Именно в этом и проблема. - ответил Гордеев. — Ты заставляешь людей добровольно.
На этот раз незнакомец улыбнулся особенно тепло, словно услышал комплимент. И тут я окончательно понял, что перед нами не просто опасный человек: перед нами был человек, привыкший побеждать – не силой, не страхом, не шантажом, а убеждением. А такие люди опаснее всех остальных, потому что после разговора с ними человек начинает считать чужую мысль своей собственной.
Наверное, старики понимали это лучше меня, потому что оба смотрели на него одинаково – как ветераны смотрят на молодого генерала, который ещё не проиграл ни одного сражения, и поэтому уверен, что непобедим. Пока.
Незнакомец вдруг встал, подошёл к окну, посмотрел на снег, на деревья, на склон горы, а потом произнёс:
— Знаете, что меня всегда удивляло?
Никто не ответил.
— Вы все боитесь наследников. Десятилетиями. Бо;льшую часть жизни. Но ни разу не задали самый простой вопрос.
Он повернулся к нам.
— А что, если мы правы?
Гордеев усмехнулся.
— И вот поэтому ты здесь.
— Почему?
— Потому что до сих пор пытаешься убедить сам себя.
Впервые за весь вечер незнакомец не нашёлся с ответом сразу. Всего на секунду, но я заметил, и старики заметили, и Хелен тоже.
Потому что именно в этот момент она произнесла фразу, которую никто из нас не ожидал услышать.
— Если вы действительно правы...
Все посмотрели на неё.
— ...то почему вы так боитесь одной старой папки?
Тишина стала почти физической.
Незнакомец медленно повернулся, посмотрел на Хелен, потом на папку, потом снова на Хелен – и впервые за весь вечер его улыбка исчезла полностью, совсем, словно кто-то выключил свет. И тогда я понял, что Хелен только что попала в цель точнее, чем все мы за весь этот разговор. Потому что дело действительно было не в папке, и не в нас, и даже не в Восьмом – дело было в том, что внутри этой папки находилось нечто, чего будущий лидер наследников хотел больше всего на свете, и одновременно боялся больше всего.
Вопрос был только в одном: что именно?
**
Никто не произнёс ни слова – иногда молчание говорит больше любых ответов, и сейчас был именно такой случай.
Незнакомец продолжал смотреть на Хелен, спокойно и внимательно, но я заметил то, что не заметил бы человек, никогда не охотившийся на опасного зверя: микроскопическую задержку, почти незаметное напряжение – так напрягается лев перед прыжком. Или человек, которого неожиданно задели за живое.
Хелен спокойно выдержала его взгляд – она вообще обладала редким талантом задавать вопросы, которые другим казались очевидными лишь после того, как были произнесены вслух.
— Вы не ответили. - сказала она.
— Возможно.
— Тогда я повторю. Если вы уверены в своей правоте, зачем вам эта папка?
Незнакомец медленно вернулся в кресло. Сел, сложил руки, и впервые за весь вечер ответил абсолютно честно – я почувствовал это сразу: иногда ложь слышна, но иногда ещё лучше слышна правда, особенно если человеку очень не хочется её произносить.
— Потому что некоторые вещи нельзя оставлять в прошлом.
— Какие именно?
Он посмотрел на старика. На Гордеева. На меня.
— Решения.
Гордеев коротко рассмеялся.
— Нет. Не решения. Ответственность.
Незнакомец промолчал, и этого оказалось достаточно – потому что впервые за весь разговор он не стал спорить.
Старик с тростью тяжело откинулся на спинку кресла.
— Вот и добрались.
— До чего? - спросил я.
Он поднял на меня усталые старые глаза – глаза человека, который слишком многое видел.
— До настоящей причины.
Я ждал. Все ждали. Он медленно указал на папку.
— Внутри нет плана. Нет архива. Нет списка агентов. Нет банковских счетов. Есть история происхождения.
— Происхождения чего?
Старик неожиданно усмехнулся.
— Наследников.
В комнате стало тихо. Очень тихо. Даже незнакомец не пошевелился.
— Объясните. - сказал я.
— Всё просто.
Он говорил медленно, будто заново переживал события полувековой давности.
— Сегодня наследники рассказывают красивую историю. Что они являются естественным продолжением системы. Что они сохранили лучшее. Что они единственные способны удержать мир от хаоса. Что именно они приняли на себя тяжёлое бремя ответственности.
Он посмотрел на гостя.
— Но это не вся правда.
— Конечно не вся. - спокойно ответил тот. — Любая история упрощает реальность.
— Нет.
Старик покачал головой.
— Не упрощает. Скрывает.
И снова посмотрел на меня.
— В этой папке содержатся доказательства того, как всё началось на самом деле.
Я вдруг почувствовал, что приближаюсь к чему-то действительно важному – не к очередной схеме, не к очередному посреднику, не к очередному тайнику, а к основе, к фундаменту всей конструкции.
— И что там?
Старик некоторое время молчал.
Потом произнёс:
— Первый раскол.
Незнакомец закрыл глаза. Всего на секунду. Но этого хватило. Попали. Снова попали.
— Какой раскол?
— Тот самый, который никто не должен был увидеть.
Он повернулся к Хелен.
— Вы задали правильный вопрос. Потому что эта папка опасна не тем, что раскрывает секреты. Она опасна тем, что разрушает легенду.
— Чью легенду?
— Наследников.
Он снова посмотрел на гостя.
— Потому что показывает одну неприятную вещь. Наследники появились не после распада Союза. Они появились ещё до него.
Именно в этот момент я увидел, как изменилось лицо незнакомца. Совсем немного. Но достаточно.
Старик продолжал:
— Когда создавалась система, среди нас были люди, которые уже тогда считали, что кризис нужно использовать. Не пережить. Не смягчить. Использовать. Они хотели получить власть ещё до того, как страна развалилась.
Гордеев тихо выдохнул. Будто давно ждал, когда эти слова будут произнесены вслух.
— Мы тогда их остановили.
— Не совсем. - ответил старик. — Только отложили проблему на несколько десятилетий.
Он посмотрел на меня.
— Понимаете теперь?
Я начал понимать. Постепенно. Неожиданно. И мне не нравилось то, что вырисовывалось.
— Получается...
— Да.
— Наследники считают себя спасителями.
— Искренне считают.
— Но их основатели изначально стремились к власти.
— Именно.
Старик кивнул.
— И это то, что они не могут позволить никому узнать. Потому что тогда рухнет моральное основание всей их идеологии.
Незнакомец молчал. Очень долго. А потом неожиданно улыбнулся. И эта улыбка оказалась самой опасной из всех, что я видел за вечер. Потому что в ней не осталось ни капли доброжелательности. Только интеллект. Холодный. Безупречный. Безжалостный.
— Знаете... - тихо сказал он. — Именно поэтому Восьмой проиграл.
Никто не перебил.
— Он всю жизнь верил, что людям нужна правда. А людям нужна не правда. Им нужна история, в которую можно поверить.
Он посмотрел прямо на меня.
— И рано или поздно вам придётся решить, что важнее. Истина. Или порядок.
Старик с тростью неожиданно рассмеялся. Сухо. Почти зло.
— Вот он. Настоящий наследник. Не деньги. Не власть. Не архивы. Именно это.
Он ткнул пальцем в сторону гостя.
— Убеждение, что ради порядка можно пожертвовать правдой.
И в этот момент я вдруг понял, что наблюдаю не спор о прошлом. Передо мной сидели два человека, спорившие о будущем мира. И оба были достаточно умны, чтобы оказаться правыми.
Что делало ситуацию намного опаснее.
**
Глава 9.
Мы уехали из дома Гордеева далеко за полночь. Снег продолжал идти – мелкий, спокойный, настойчивый. Горные дороги почти опустели, и только редкие фары встречных машин иногда выхватывали из темноты заснеженные ели и каменные ограждения вдоль серпантина.
Я сидел за рулём, рядом устроилась Хелен, Евгений расположился сзади. Некоторое время никто не разговаривал – каждый переваривал услышанное.
Я смотрел на дорогу, на белые склоны, на редкие огни далёких деревень, на тёмное небо над Альпами, и думал о том, что впервые за очень долгое время почувствовал себя не охотником, а добычей. Неприятное ощущение, очень неприятное.
— Ну? - сказал наконец Евгений.
— Что «ну»?
— Что ты думаешь?
— О чём именно?
— О том, что последние восемь часов мы слушали людей, которые разговаривают так, словно судьба мира зависит от каких-то папок и старых дедов.
Я усмехнулся.
— А ты думаешь, не зависит?
— Я думаю, что старики всегда переоценивают значение своих секретов.
— Обычно да.
— А сейчас?
— Сейчас не уверен.
Некоторое время машина снова наполнялась только шумом шин.
Потом заговорила Хелен.
— Меня беспокоит другое.
— Что именно?
— Этот наследник.
— Чем?
— Он не выглядел сумасшедшим.
— А должен был?
— Было бы проще.  Когда опасный человек оказывается фанатиком, всё становится понятнее.
— А если нет?
— Тогда начинаются проблемы.
Никто не стал спорить, потому что она была права. Меня тоже беспокоило именно это – не деньги, не архивы, не структуры, а тот человек. Слишком спокойный, слишком уверенный, слишком умный, и слишком убеждённый в собственной правоте.
За всю жизнь я встречал немало опасных людей – бандитов, контрабандистов, наёмников, политиков, разведчиков. Но самые страшные всегда были одинаковыми – они искренне считали себя хорошими людьми.
**
Мы добрались до отеля под утро.
Старое шале стояло на склоне горы – небольшое, тихое, почти пустое.
Через несколько часов нас ждали самолёты в разные стороны света – казалось, история снова распадается на отдельные судьбы, но никто из нас уже не верил в подобные совпадения.
Гордеев неожиданно догнал нас в холле – я даже не заметил, когда он приехал. Он выглядел уставшим и постаревшим – лет на десять старше, чем несколько часов назад.
— Нильс.
— Да?
— Пройдёмся.
Мы вышли на улицу. Снег почти прекратился. Внизу под нами лежала долина – спокойная, безмолвная, освещённая редкими фонарями.
После недолгого молчания Гордеев сказал:
— Сегодня ты услышал много лишнего.
— Возможно.
— Нет. Точно.
Я ждал продолжения.
— И всё же главное осталось за кадром.
— Что именно?
Он посмотрел на меня.
— Восьмой боится.
Это прозвучало настолько неожиданно, что я даже не сразу понял смысл сказанного.
— Боится?
— Да.
— Наследников?
— Нет. - Гордеев покачал головой. — Наследников он знает слишком давно.
— Тогда кого?
— Не знаю.
Он произнёс это с явным раздражением, будто не любил признавать собственное незнание.
— Но последние два года он задаёт одни и те же вопросы. Одни и те же фамилии. Одни и те же компании. Одни и те же фонды. И каждый раз получает пустоту.
— Ты думаешь, существует кто-то ещё?
— Я думаю, существует что-то, чего мы не видим.
Это уже было интересно, очень интересно, потому что Андрей Гордеев не производил впечатления человека, склонного к фантазиям.
— Почему ты говоришь это мне?
Он неожиданно усмехнулся.
— Потому что я старый.
— Очень убедительно.
— Потому что я старый и поэтому вижу закономерности.
— Уже лучше.
— А ещё потому, что ты оказался единственным человеком, которого никто не планировал.
Я невольно вспомнил наш разговор в доме.
— Случайность?
— Именно.
Он кивнул.
— Наследники знали хранителей. Хранители знали наследников. Все знали всех. Пятьдесят лет. Шестьдесят лет. Семьдесят лет. Все привыкли друг к другу.
— А я?
— А ты появился извне.
Он посмотрел на меня очень внимательно.
— И знаешь, что самое неприятное?
— Что?
— Иногда именно случайный человек меняет историю.
Мне не понравились эти слова. Совсем.
— Андрей.
— Да?
— Я не собираюсь менять историю.
Он тихо рассмеялся.
— Все так говорят.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно.
Он протянул руку. Мы пожали друг другу руки как люди, которые понимают, что могут больше никогда не встретиться.
Гордеев долго молчал, а потом неожиданно спросил:
— Александр уже начал работать?
— Практически сразу после освобождения.
— Плохо.
— Почему?
— Потому что такие люди не умеют останавливаться.
— Это не новость.
— Для тебя нет.
Он посмотрел на меня.
— Но однажды он обязательно решит, что нашёл ниточку. Небольшую. Незначительную. Такую, которую можно проверить быстро и без риска.
— И?
— И именно тогда он окажется наиболее уязвим.
— Почему?
— Потому что будет уверен, что контролирует ситуацию.
Я усмехнулся.
— Вы сейчас описали любого учёного.
— Именно. - Гордеев кивнул. - Поверьте опыту человека, который за жизнь видел сотни Александров, и понимает, как они устроены. Поэтому следите не за его врагами. Следите за его любопытством.
**
Глава 10.
Александр позвонил вечером.
Я как раз сидел на веранде дома, наблюдая, как последние лучи солнца растворяются над бушем. Хелен читала какую-то книгу в соседнем кресле. Между нами стоял столик с бутылкой белого вина и двумя бокалами.
Увидев имя Александра на экране, я почему-то сразу вспомнил Гордеева: «Следите не за его врагами. Следите за его любопытством».
— Добрый вечер, профессор.
— Нильс, у тебя есть пять минут?
— Это зависит от того, насколько плохие новости.
— Пока хорошие.
— Тогда точно плохие.
Хелен подняла глаза от книги и усмехнулась. Александр вздохнул.
— Я, кажется, нашёл одну интересную вещь.
— Всё. Уже не нравится.
— Послушай сначала.
И он начал рассказывать. Чем дольше я слушал, тем меньше мне это нравилось. Речь шла о нескольких фамилиях, мелькавших в бумагах Гордеева, Не центральных фигурах, не хранителя, не наследниках – о второстепенных людях: бухгалтерах, юристах, консультантах. О людях, которые никогда не появляются на первых полосах газет – но именно такие люди обычно оказываются самыми интересными.
По словам Александра, одна из фамилий неожиданно всплыла в старом архивном каталоге в Петербурге. Не в электронном, в  бумажном – фонд не был оцифрован. Формально он вообще считался малоинтересным: какие-то документы начала девяностых, какие-то хозяйственные соглашения, какие-то отчёты – но  Александр был уверен, что там есть связь.
— Насколько уверен?
— Процентов на восемьдесят.
— То есть ни черта не уверен.
— Для историка восемьдесят процентов — это почти доказательство.
— Для живого человека — нет.
Он замолчал. Потом произнёс:
— Мне нужно в Петербург.
Я закрыл глаза. Хелен тихо рассмеялась – она уже поняла всё по моему лицу.
— Нет.
— Нильс...
— Нет.
— Максимум четыре дня.
— Нет.
— Я уже говорил с Владимиром.
Это меня удивило.
— И что сказал Владимир?
— Что я идиот.
— Редкий случай, когда я полностью согласен с Владимиром.
Но разговор продолжался ещё почти час – и, как обычно бывает с очень упрямыми людьми, закончился компромиссом: через два дня Александр уехал в Петербург.
**
Первые сообщения приходили вполне будничные – архив нашёл, допуск получил, работаю, документы интересные, ничего срочного.
На второй день он прислал фотографию старого пожелтевшего журнала регистрации. На третьем сообщил, что обнаружил несколько неожиданных фамилий. На четвёртый день перестал выходить на связь. Не полностью – просто не отвечал несколько часов. Это ещё не было поводом для тревоги, но мне уже не нравилось, очень не нравилось.
А потом позвонил Владимир – и по его голосу я сразу понял: произошло что-то серьёзное.
— Александр жив.
Это были первые слова. Не "здравствуй". Не "как дела". Сразу: «Александр жив».
Я встал. Хелен тоже поднялась из кресла.
— Что случилось?
— Покушение.
**
Позже мы восстановили картину почти поминутно.
Около шести вечера Александр вышел из здания архива. Шёл мелкий дождь, темнело, людей на улице было немного. Он пересёк первую улицу, зашёл в кофейню, взял кофе навынос, постоял несколько минут под навесом, потом двинулся дальше – обычный маршрут, обычный день, обычная жизнь, которой ему так не хватало последние месяцы.
Камеры показали «Опель» за несколько кварталов до места происшествия. Тёмно-синий, ничем не примечательный, каких тысячи.
Он появился за несколько минут до Александра. Медленно проехал по улице, развернулся, вернулся обратно, снова исчез. А потом появился именно в тот момент, когда Александр выходил на пешеходный переход. По словам свидетелей, всё произошло очень быстро: автомобиль неожиданно рванул вперёд. Не ускорился, не потерял управление – именно рванул, как будто водитель ждал команды, или сигнала, или появления конкретного человека.
Александра спасла случайность – глупая, нелепая, человеческая: он пролил кофе, горячий кофе попал на руку, он инстинктивно остановился на секунду – всего на одну секунду, и именно в этот момент «Опель» пролетел перед ним. Не задел, не зацепил – промахнулся буквально на метр. Потом снёс дорожный знак, выскочил на тротуар, вернулся на проезжую часть. И исчез.
Свидетели решили, что водитель пьян. Полиция сначала тоже решила именно так. До тех пор, пока машину не нашли через сорок минут на окраине города – сожжённой, пустой, без отпечатков, без документов., без следов, без водителя.
**
— А Александр? - спросил я.
— Цел.
— Где он сейчас?
— У меня.
— У тебя?
— Я уже в Петербурге.
Разумеется. Конечно же Владимир уже был там – я мог бы поставить на это любые деньги.
— Что говорит полиция?
— ДТП.
— А ты?
В трубке повисла пауза. Потом Владимир произнёс:
— А я думаю, что кто-то очень хотел, чтобы он умер.
Я посмотрел на Хелен – она стояла рядом и внимательно слушала.
— Наследники? - спросил я.
— Не знаю.
— Но?
— Но мне не нравится одна вещь.
— Какая?
Снова пауза.
— Они знали, где его искать.
Именно тогда я впервые почувствовал настоящий холод. Не страх, не тревогу – что-то другое.
Потому что Александр никому не рассказывал о поездке, почти никому – но кто-то всё-таки узнал. И теперь нам предстояло выяснить самое неприятное: кто именно.
**
Глава 11.
Я прилетел в Финляндию на следующий день. Хелен настояла, чтобы ехать вместе – и спорить я не стал: во-первых, бесполезно, а во-вторых, за последние месяцы мы слишком многое пережили вместе, чтобы теперь начинать играть в самостоятельность.
От аэропорта Лаппеэнранты мы взяли машину и поехали на север. Чем дальше уходила дорога от города, тем меньше становилось домов. Потом исчезли посёлки, потом заправки, потом вообще всё, кроме леса.
Снег лежал глубокими сугробами по обе стороны дороги. Тёмные ели стояли неподвижно, озёра были затянуты льдом – мир выглядел спокойным. Настолько спокойным, что трудно было поверить в существование людей, которые недавно пытались кого-то убить.
Коттедж Владимир выбрал грамотно – впрочем, как всегда: небольшой дом на берегу озера, ближайший сосед километрах в трёх, одна дорога, хороший обзор, удобный подъезд, и несколько направлений отхода.
Я даже не удивился – Владимир остался Владимиром, даже когда прятал человека в финской глуши.
Он встретил нас на улице – без шапки, в лёгкой куртке, при минус двадцати пяти. Как обычно.
— Привет.
— Привет.
Мы пожали руки. Потом он посмотрел на Хелен.
— Рад видеть.
— Я тоже.
— Заходите.
Он открыл дверь.
— Профессор уже всех достал.
— Значит, жив.
Из глубины дома немедленно донёсся голос Александра:
— Я всё слышу!
— На это и был расчёт.
**
Александр выглядел значительно лучше, чем месяц назад – поправился, отдохнул, исчезла болезненная бледность, появился нормальный цвет лица. Но глаза остались прежними – глаза человека, который постоянно о чём-то думает, и который совершенно не умеет останавливаться.
Он обнял Хелен, пожал мне руку и сел обратно за стол.
Перед ним лежали бумаги. Ноутбук. Карты. Распечатки. Папки.
Я посмотрел на Владимира – тот закатил глаза.
— Видишь?
— Вижу.
— Я его уже два раза выгонял гулять.
— И?
— Через двадцать минут возвращается с новыми идеями.
— Это называется научная деятельность. - с достоинством заявил Александр.
— Это называется хроническая неспособность к самосохранению. - ответил Владимир.
**
Ужин прошёл спокойно, почти по-семейному, и только после него мы перешли к делу.
Хелен устроилась возле камина, Владимир налил себе кофе и занял место у окна, я сел напротив Александра, как будто собирался допрашивать подозреваемого.
— Начинай. - сказал я.
Александр вздохнул.
— Всё произошло очень быстро.
— Не покушение.
— Что тогда?
— С самого начала.
Он поморщился, потом начал рассказывать. Архив, документы, фамилии, журнал регистрации, какие-то старые хозяйственные договоры – ничего сенсационного, если по отдельности. Но вместе всё складывалось в странную картину.
Он показал мне копии нескольких документов. Я просмотрел их, потом ещё раз, потом посмотрел на Александра.
— И ради этого тебя понесло в Петербург?
— Там были ещё материалы.
— Которые ты не успел увидеть.
— Именно.
Владимир шумно поставил чашку на стол.
— Господи.
— Что?
— Ты до сих пор думаешь о документах.
— Потому что они важны.
— Тебя чуть не убили.
— Но не убили же.
Я посмотрел на Владимира. Владимир посмотрел на меня. Мы одновременно поняли, что спор бесполезен.
**
Потом начался настоящий разбор.
Кто знал о поездке? Кому Александр звонил? Кто оформлял документы? Кто заказывал пропуск? Кто видел его в архиве?
Мы составляли списки. Вычёркивали, добавляли, спорили, начинали заново.
Часа через два стол оказался покрыт листами бумаги, но ясности больше не стало. Наоборот – версий стало слишком много.
Именно тогда заговорил Владимир. До этого он молчал, слушал, смотрел, запоминал.
— Мне не нравится одна вещь.
— Какая? - спросил я.
— Если это были наследники, всё выглядит странно.
Александр поднял голову.
— Почему?
— Потому что они уже пытались тебя похитить.
— Не они.
— Хорошо. Кто-то уже пытался тебя похитить. Зачем теперь устраивать дешёвое ДТП?
Он был прав, и мне эта мысль тоже не давала покоя – слишком грубо, слишком заметно, слишком рискованно для серьёзной организации.
— Значит? - спросил Александр.
— Значит, я пока ничего не понимаю. - ответил Владимир.
И именно это меня насторожило сильнее всего. Потому что Владимир почти всегда что-нибудь понимал.
**
Поздно вечером мы подключили Раймондаса. В Вильнюсе была глубокая ночь. Он появился на экране ноутбука с кружкой кофе в руке.
— Ну?- спросил я.
— Есть новости.
— Хорошие?
— Нет.
— Тогда начинай.
Раймондас поставил кружку на стол, потёр глаза, и произнёс:
— За Александром следили.
В комнате сразу стало тихо.
— Уверен? - спросил я.
— Абсолютно.
Он вывел на экран несколько фотографий, потом ещё несколько, потом ещё: разные люди, разная одежда, разные места, но логика была очевидна – они появлялись слишком часто, слишком регулярно, и слишком вовремя.
— Наружка. - сказал Владимир.
— Да.
— Государственная?
— Нет.
— Почему?
— Почерк другой.
Раймондас увеличил очередной кадр.
— Эти ребята работают за деньги. Не за идею, не за приказ – за деньги.
Именно в этот момент я впервые почувствовал, что история начинает менять направление, потому что наследники постепенно переставали выглядеть главным подозреваемым. А это означало только одно – где-то рядом появился кто-то ещё, и этот кто-то нам пока совсем не нравился.
На этом закончился первый день расследования. А на второй в игру наконец вступил Евгений.
**
Глава 12.
Утром меня разбудили запах кофе и тишина – та особая северная тишина, которая бывает только зимой возле замёрзшего озера. Когда не слышно ни ветра, ни птиц, ни машин – слышно только как потрескивают дрова в печке, и где-то очень далеко скрипит снег под чьими-то шагами.
Я спустился вниз. Хелен уже сидела за столом, Владимир стоял у окна, Александр что-то писал в блокноте.
— Доброе утро.
— Сомнительно. - ответил Владимир.
— Что случилось?
Вместо ответа он развернул ноутбук: на экране было письмо от Раймондаса – короткое, как всегда без вступлений, без эмоций, без лишних слов: «Нашёл первого. И вам это не понравится.»
Ниже шёл файл. Я открыл его – и ничего не понял. Потом посмотрел внимательно, понял, но не обрадовался.
Это был не отчёт, не схема, не банковская выписка, а фотография – обычная фотография из камеры наблюдения: мужчина лет сорока, тёмная куртка, серая шапка, ничего примечательного. Абсолютно ничего, кроме подписи: Сергей Рогов. Брат Максима Рогова. Того самого историка.
— Интересно. - сказал Александр.
— Мне не интересно. - ответил Владимир. — Мне очень не нравится слово "брат".
Я был с ним согласен: слишком часто подобные совпадения оказываются не совпадениями.
**
Через полчаса на связь вышел сам Раймондас. На экране он выглядел так, словно не спал всю ночь – что, вероятно, соответствовало действительности.
— Рассказывай. - сказал я.
— Историк Рогов исчез два года назад.
— Совсем?
— Практически. Перестал публиковаться, перестал преподавать, перестал появляться на конференциях – перестал существовать как историк.
— И?
— А его брат внезапно начал получать очень хорошие деньги.
На экране появилась таблица: платежи, счета, компании. Цифры.
— Откуда? - спросил Владимир.
— Вот здесь начинается самое интересное.
Раймондас открыл новую схему, и мы увидели несколько компаний, потом ещё несколько, потом ещё.
— Господи. - сказал Александр.
— Именно. - ответил Раймондас. — Кто-то очень старался спрятать источник.
**
В этот момент на экране появилась загорелая физиономия Евгения, и он подключился к разговору.
— Доброе утро, дети.
— Что у тебя? - спросил я.
— У меня кипрская жара и плохие новости.
— Отлично.
— Я тоже вас люблю.
Он сделал глоток кофе, и вдруг стал серьёзным – что случалось нечасто.
— Деньги реальные.
— То есть?
— Это не легенда, не прикрытие, и не операция прикрытия: кто-то действительно финансировал этих людей – много лет, очень аккуратно, очень профессионально.
— Государство?
— Нет.
— Наследники?
— Пока не вижу. - Он посмотрел в свои записи. — Но есть кое-что интересное.
На экране появилась новая компания. Название ничего не говорило – какой-то консалтинговый фонд, зарегистрированный в Швейцарии и ликвидированный пятнадцать лет назад.
— И? - спросил Александр.
— И он продолжает платить.
В комнате стало тихо.
— Ликвидированный фонд?
— Именно.
— Как это возможно?
— Если кто-то не хочет, чтобы он был по-настоящему ликвидирован.
Мы переглянулись. Даже Хелен, которая обычно предпочитала слушать, нахмурилась.
— Подожди. - сказал я. -  Ты хочешь сказать, что все эти деньги идут через фонд-призрак?
— Именно.
— И он связан с наблюдением за Александром?
— Пока не знаю.
— Но?
— Но именно оттуда пришли деньги одному из людей, которые следили за ним в Петербурге.
Владимир медленно выдохнул.
— Мне это не нравится.
— Нам всем. - ответил Евгений.
— Потому что?
— Потому что я начинаю верить в третью силу.
После этих слов никто не засмеялся. Ещё месяц назад кто-нибудь обязательно пошутил бы, а теперь — нет. Слишком многое уже произошло.
**
Разговор продолжался почти три часа.
К полудню у нас появилась первая рабочая схема – не доказательство, не версия, а именно схема: историк Рогов, его брат, несколько посредников, наблюдение за Александром, деньги. И швейцарский фонд – старый, официально мёртвый, но почему-то продолжающий жить.
Когда совещание уже заканчивалось, Александр неожиданно поднял голову. До этого он почти не говорил – только слушал, смотрел на схему, думал. Как всегда.
— Можно вопрос?
— Конечно. - сказал я.
Он некоторое время молчал, потом произнёс:
— А почему мы решили, что они хотели убить меня?
Наступила пауза.
— Потому что автомобиль пытался тебя переехать. - ответил Владимир.
— Да. Но зачем?
— Обычно для того, чтобы человек умер.
— Или для того, чтобы человек чего-то не сделал.
Он посмотрел на экран, на схему, на фамилии, на швейцарский фонд.
— Что если они охотились не за мной?
— А за кем?
— Ни за кем.
Он покачал головой.
— Что если их интересовали документы?
Я почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло – точно так же, как тогда, на Хийумаа. Когда внезапно складываются разрозненные детали.
— Продолжай. - сказал я.
— Они начали следить за мной ещё до покушения.
— Да.
— Значит, знали, что я ищу.
— Возможно.
— Тогда главный вопрос не "кто хотел меня убить". Главный вопрос — что именно лежит в том архиве.
Никто не ответил.
Потому что ответить было нечего.
**
В тот же вечер мы приняли решение: Евгений с Раймондасом должны лететь в Швейцарию.
И Тимоти произнёс фразу, после которой спорить уже никто не стал.
— Если этот фонд действительно существует, значит кто-то его обслуживает.
— Логично.
— А если кто-то его обслуживает, значит кто-то хранит архив.
— Возможно.
— А если хранится архив... - Он посмотрел прямо в камеру. - Значит, нас там уже ждут.
И почему-то мне показалось, что он прав.
**
Глава 13.
Швейцария встретила нас снегом. Не тем северным снегом, к которому я привык в Канаде, и не тем мокрым снегом, который иногда выпадает зимой в Эстонии. Это был настоящий альпийский снег – невесомый, чистый, ослепительно белый.
Он лежал на крышах домов, на ветках елей, на каменных оградах, превращая окрестности в рождественскую открытку, что совершенно не соответствовало нашим намерениям. Потому что приехали мы сюда вовсе не отдыхать – я, Тимоти, Эркки и Евгений. Раймондас должен был присоединиться позже:
— Если всё пойдёт хорошо, я приеду завтра.
— А если плохо?
— Тогда вы узнаете об этом первыми. - после чего отключился. Как всегда.
**
Официально фонд располагался в кантоне Граубюнден. На практике его давно не существовало - по крайней мере именно так выглядела документальная версия. На сайте значилось: ликвидирован, деятельность прекращена, активы переданы, документы сданы на хранение. Конец истории.
Однако деньги продолжали двигаться, сотрудники продолжали получать зарплату, недвижимость продолжала обслуживаться – а значит, история продолжалась. Просто кто-то очень не хотел, чтобы это заметили.
**
Первый день ушёл на наблюдение.
Мы сняли домик неподалёку – обычный туристический коттедж, с камином, с террасой, с видом на горы. Внутри было тепло, снаружи красиво – и именно поэтому никто из нас не доверял этому месту ни на секунду.
— Слишком спокойно. - сказал Эркки.
— Это Швейцария. - ответил Тимоти. - Здесь всегда спокойно.
— Именно это меня и беспокоит.
**
Здание фонда выглядело скучно: серое, трёхэтажное, без вывески, без охраны, без признаков жизни – обычный административный офис, каких тысячи.
Но люди всё равно приходили. Не часто – один-два человека в день, иногда вообще никто, иногда сразу несколько. Все хорошо одеты, все неприметны. Все быстро исчезают внутри.
К вечеру второго дня Раймондас прислал сообщение – короткое, как всегда: «Они знают, что вы там.»
Через минуту пришло второе: «И это не наследники.»
Третье появилось ещё через пять минут: «Не светитесь.»
Я выругался. Тимоти прочитал сообщения через моё плечо.
— Отлично.
— Что именно?
— Мне всегда нравились ситуации, когда нас уже нашли.
— А мне нет.
— Поэтому я и канадец.
**
На следующее утро мы увидели первого наблюдателя, не профессионала – мужчина в чёрной куртке попал на камеры третий раз за сутки, на разных улицах, но с одной и той же ошибкой: он слишком внимательно смотрел, и нам этого оказалось достаточно.
К вечеру наблюдателей стало уже двое. На следующий день — трое. А потом всё резко ускорилось.
Мы решили проверить одно из помещений фонда. Не взламывать, не проникать – просто посмотреть, понять, оценить, собрать информацию.
План выглядел разумным. Поэтому, разумеется, всё сразу пошло не по плану.
Первым неладное заметил Эркки. Он внезапно остановился посреди подземной парковки, поднял голову, прислушался и сказал:
— Уходим.
— Почему?
— Потому что здесь слишком тихо.
— Эркки...
— Нильс. Уходим. Сейчас.
Я уже научился доверять таким интонациям. Мы развернулись – и именно в этот момент погас свет. Полностью, сразу, во всём уровне парковки. Осталось только аварийное освещение – тусклое, красноватое, похожее на кровь.
— Вот теперь точно пора уходить. - сказал Тимоти.
И где-то впереди хлопнула дверь, потом ещё одна. Потом послышались шаги – не одного человека, а нескольких.
Я почувствовал знакомое ощущение – то самое, перед опасной охотой, перед встречей с раненым львом, перед выстрелом, перед дракой. Когда организм ещё ничего не делает, но уже знает: сейчас начнётся.
Эркки улыбнулся очень нехорошей улыбкой, которую я видел у него всего пару раз. Оба раза пришлось отмывать его одежду от крови. Чужой.
— Ну наконец-то. - сказал он, и шагнул вперёд, навстречу людям, которые пришли за нами. А я внезапно понял, что спокойная часть нашей поездки закончилась. Окончательно.
**
Шаги приближались – спокойно, без спешки, без суеты. Люди, которые так двигаются, обычно не нервничают. А люди, которые не нервничают в подобных ситуациях, почти всегда опасны.
Красноватые аварийные лампы превращали парковку в декорацию дешёвого триллера: ряды автомобилей, бетонные колонны, зыбкие тени, тишина, и шаги.
Эркки стоял чуть впереди, Тимоти слева, я справа. Ни у кого из нас не было желания геройствовать – но и убегать вслепую по незнакомому лабиринту тоже не хотелось.
— Сколько? - тихо спросил я.
Эркки прислушался.
— Минимум четверо.
— Вооружены?
— Скоро узнаем.
Очень обнадёживающий ответ.
Первый человек появился из-за колонны метрах в двадцати – высокий, тёмная одежда, никакой маски, никакого оружия в руках.
Второй вышел почти одновременно с другой стороны. Потом третий. Четвёртый. Они не пытались окружить нас, не бежали, не нападали – просто перекрывали выходы. И это нравилось мне ещё меньше – потому что люди, уверенные в результате, редко торопятся.
— Господа. - сказал первый на хорошем английском. — Нам бы хотелось поговорить.
Тимоти тихо хмыкнул. — Обычно после этой фразы начинается стрельба.
— Надеюсь, сегодня обойдётся без неё.
— И я надеюсь. - сказал Эркки. — Потому что тогда вам станет очень грустно.
Незнакомец посмотрел на него с интересом, как будто впервые заметил, а потом снова перевёл взгляд на меня.
— Господин Лундквист?
— Возможно.
— Мы знаем, кто вы.
— Тогда зачем спрашивать?
— Из вежливости.
Я уже понял, что разговор мне не нравится – слишком культурный, слишком спокойный, слишком подготовленный.
— Что вам нужно?
— Чтобы вы уехали.
— Отсюда?
— Из Швейцарии.
— Почему?
— Потому что вы расследуете вещи, которые вас не касаются.
— Это обычно хороший признак того, что мы движемся в правильном направлении.
Улыбка исчезла с его лица – совсем ненадолго, но я заметил.
— Вы совершаете ошибку.
— Не первую в жизни.
— Возможно, последнюю.
— Банально. - сказал Тимоти. — Очень банально.
Незнакомец посмотрел на него.
— Вы канадец?
— К сожалению.
— Тогда вам особенно не стоит вмешиваться.
— Уже вмешался. Поздно.
Несколько секунд никто не двигался, и именно тогда я заметил: они нервничали – совсем немного, почти незаметно, но нервничали. А это означало важную вещь: они не собирались нас убивать. По крайней мере не сейчас – иначе всё выглядело бы гораздо проще.
И я сказал: Передайте своему руководству, что если они хотят поговорить — можно просто назначить встречу.
— Боюсь, всё сложнее.
— Тогда пусть привыкают. Потому что мы никуда не уедем.
Он некоторое время молчал, потом едва заметно кивнул – как будто получил подтверждение того, что и так знал.
— Жаль. - сказал он.
— Мне тоже. - ответил я.
- В любом случае, я уполномочен передать вам это – он протянул руку: на затянутой в чёрную лайковую перчатку ладони лежала флэшка. Обычная маленькая флэшка, стоимостью в несколько евро.
**
Через десять минут мы уже были в машине. Ещё через двадцать — в коттедже. Ещё через десять Раймондас смотрел на флешку через защищённое соединение – из Вильнюса, разумеется.
— Там может быть вирус.- сказал Раймондас. - Может быть ловушка. Может быть вообще ничего. — А может быть именно то, ради чего вас туда и заманили.
Мы ждали почти час.
Наконец Раймондас снова появился на экране, и выглядел он очень странно – не испуганным, не удивлённым, а скорее... озадаченным. Что для Раймондаса было гораздо хуже.
— Ну? - спросил я.
— Это не архив.
— Что тогда?
— Письмо.
— От кого?
— Не знаю.
— Кому?
— Нильсу.
Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось.
— Показывай.
На экране появился текст – всего несколько строк, без подписи, без даты, без адресата.
«Вы смотрите не туда. Фонд, который вы ищете, не имеет отношения ни к наследникам, ни к хранителям. Если хотите понять, что происходит на самом деле, перестаньте искать деньги, ищите людей. Начните с проекта "Горизонт". Мы ещё встретимся.»
Некоторое время никто не произносил ни слова.
Потом Тимоти спросил:
— Кто такой Горизонт?
— Без понятия. - ответил я.
— Я тоже. Никогда не слышал. - сказал Эркки.
— Я тоже. - подтвердил Раймондас, и добавил: А самое интересное впереди.
— Что ещё?
— Вся флешка содержит только этот файл.
— И всё?
— Да.
— Никаких документов?
— Никаких.
— Никаких архивов?
— Никаких.
— Никаких следов?
Раймондас покачал головой.
— Следы есть. И вот они мне совсем не нравятся.
На экране появилась новая информация – техническая, скучная, непонятная для всех, кроме Раймондаса.
— Объясни человеческим языком. - попросил я.
— Этот файл записан три дня назад. В Швейцарии. В Давосе. В нескольких километрах от вас.
В комнате стало тихо. Опять. Слишком много тишины для одного вечера.
— То есть человек, который оставил сообщение... - начал Тимоти.
— Находится рядом. - закончил Эркки.
— Или находился рядом ещё три дня назад. - сказал Раймондас.
— И прекрасно знал, что мы приедем. - добавил я.
**
Хелен бы сейчас сказала, что ситуация становится всё более идиотской. И была бы права, потому что картина окончательно переставала складываться.
Наследники следили за хранителями.
Хранители следили за наследниками.
Где-то существовал Восьмой.
Где-то существовали люди, пытавшиеся убить Александра.
И теперь появился ещё кто-то.
Человек, который мог организовать встречу на парковке.
Который знал о нас.
Который не хотел нашей смерти.
Который зачем-то передал сообщение.
И который почему-то считал, что главное слово во всей этой истории — "Горизонт".
— Мне это не нравится. - сказал Тимоти.
— Мне тоже.
— И что будем делать?
Я посмотрел на экран. На единственное слово, оставшееся после удаления письма. «Горизонт».
Потом перевёл взгляд на Эркки.
На Тимоти.
На Раймондаса.
И неожиданно понял одну простую вещь: мы больше не расследовали покушение на Александра, мы даже не расследовали историю хранителей и наследников. Кто-то только что открыл перед нами совершенно другую дверь, и теперь оставалось решить только одно – хватит ли у нас глупости её открыть.
**
Глава 14.
Следующее утро началось с того, что мы окончательно перестали понимать происходящее.
Обычно в расследованиях существует момент, когда количество информации начинает переходить в качество – фрагменты складываются в картину, появляются направления, версии, логика. У нас же происходило обратное: каждая новая находка увеличивала хаос.
Первым не выдержал Тимоти. Он стоял у окна с чашкой кофе, смотрел на заснеженные склоны. Потом повернулся к нам.
— Давайте честно.
— Попробуем. - сказал я.
— Мы ищем организацию.
— Да.
— Которая не хранители.
— Да.
— Не наследники.
— Да.
— Не Восьмой.
— Да.
— Не государство.
— Пока похоже на то.
— Отлично. - он поставил чашку на стол. - Тогда объясните мне, какого чёрта мы вообще ищем.
Ответа ни у кого не было.
Половину дня мы посвятили слову "Горизонт", и почти сразу наткнулись на проблему: слишком распространённое название – сотни компаний, десятки проектов, несколько исследовательских программ, строительные фирмы, фонды, логистические центры, даже яхты с таким названием. Результатов было слишком много, бесполезно много.
А потом неожиданно помог Александр, из Финляндии. Он позвонил ближе к обеду, и сразу спросил:
— А вы уверены, что это название?
— В смысле?
— Что если это не название проекта?
— Тогда что?
Несколько секунд он молчал. Потом произнёс:
— А если это кодовое обозначение?
После этих слов разговор пошёл совсем в другую сторону. Потому что кодовые обозначения — это уже не маркетинг, не бизнес, не коммерция. Это язык закрытых структур – армий, разведок, спецслужб.
**
К вечеру Раймондас снова появился на связи. Выглядел он так, словно последние несколько часов провёл не за компьютером, а в драке.
— Нашёл. - сказал он.
Без приветствия, без вступления, как всегда.
— Что?
— Не Горизонт. След.
— Какой?
Он вывел на экран старый документ – очень старый, пожелтевший, плохо отсканированный, с пометками от руки. Я смотрел на него секунд десять, и почувствовал, как по спине пробежал холодок: в верхнем углу стоял год – «1987».
— Откуда это? - спросил я.
— Из архива, который не должен существовать. - ответил Раймондас.
— Очень смешно.
— Я серьёзно.
Он увеличил документ.
— Помнишь, что говорил Гордеев? Хранители начали готовиться к распаду ещё до распада.
— И?
— И некоторые структуры готовились тоже.
— Какие структуры?
Раймондас покачал головой.
— Пока не знаю. о вот это... - он ткнул пальцем в одну из строчек. - Это интересно.
На документе была короткая запись. Всего несколько слов, практически лишь пометка: «Объект переведён в режим "Горизонт". Контроль сохранён».
Тишина.
— Вот дерьмо. - спокойно сказал Тимоти.
— Именно. - ответил Раймондас. - Потому что это не название организации.
— Тогда что?
— Судя по всему... - Он посмотрел на нас. - Это название операции. Или программы.
Мы замолчали.
Потому что внезапно всё стало выглядеть гораздо серьёзнее: фонд-призрак, следившие за Александром люди, покушение, неизвестный посредник, переданное сообщение – а теперь ещё и операция, существовавшая как минимум с 1987 года.
— Мне это совсем не нравится. - сказал Эркки.
— Почему?
— Потому что хранители появились перед распадом. Наследники тоже. А это началось раньше.
Я посмотрел на документ, и вдруг понял, что именно меня беспокоило всё это время – не фонд, не покушение, не Швейцария, не наследники.
Восьмой.
Потому что впервые за всё расследование мы наткнулись на нечто, о чём он вообще ни разу не упоминал, а это означало только одно из двух: либо он ничего не знал, что маловероятно, либо сознательно не рассказал, что нравилось мне ещё меньше.
И именно в этот момент зазвонил телефон Евгения. Он посмотрел на экран, нахмурился, а потом произнёс фразу, после которой вся швейцарская история внезапно начала двигаться вперёд.
— Господа...
— Что?
— Кажется, кто-то только что попытался купить архив фонда целиком. И сделал это сегодня утром.
**
На несколько секунд в комнате повисла тишина – та самая тишина, которая возникает, когда мозг ещё не успел обработать услышанное. Потом первым заговорил Тимоти.
— Что значит "купить архив"?
— Именно то и значит. - ответил Евгений.
Он уже смотрел куда-то в сторону второго монитора. Пальцы быстро бегали по клавиатуре.
— Полчаса назад в адрес ликвидационного управляющего поступил официальный запрос.
— От кого?
— Пока не знаю.
— И что именно хотят купить?
— Всё.
— В смысле всё?
— Всё. Документы, носители, переписку, отчёты, финансовые журналы, серверные копии, даже бумажный архив.
Эркки рядом тихо присвистнул.
— Нехило.
— Именно. Причём сумма предложена такая, что обычные коллекционеры и историки сразу идут лесом.
— Насколько большая? - спросил я.
Евгений назвал цифру. Тимоти выругался. Даже Раймондас поднял бровь – а это происходило редко.
— За архив ликвидированного фонда? - сказал я.
— Да.
— Кто-то очень нервничает.
— Или очень спешит. - ответил Раймондас.
**
Вот это уже было интересно.
Потому что до этого момента наши противники действовали скрытно – следили, предупреждали, передавали сообщения, использовали посредников. А сейчас кто-то начал двигаться открыто и быстро. Слишком быстро. Как будто его подгоняло время.
**
Глава 15.
Именно тогда Александр снова позвонил из Финляндии – у него была отвратительная привычка звонить в самые интересные моменты.
— Я вас отвлекаю?
— Нет. - соврал я.
— Отлично. Я тут подумал…
Владимир за его спиной тихо застонал – похоже, он уже научился узнавать эту интонацию.
— И что ты подумал?
— Что если архив покупают не потому, что там есть информация?
— А почему?
— Потому что там есть доказательства.
В комнате снова стало тихо. Потому что это были разные вещи, совершенно разные: информация может устареть, потерять значение, стать бесполезной – а доказательства остаются доказательствами даже спустя десятилетия.
— Продолжай. - сказал я.
— Представьте, что "Горизонт" существовал с восемьдесят седьмого года.
— Допустим.
— Представьте, что через этот фонд шло финансирование.
— Допустим.
— Представьте, что кто-то всё это время прятал деньги, людей, компании, операции – и внезапно понял, что мы начали копать именно там.
Теперь уже молчал даже Владимир.
— Тогда ему не нужны документы. - продолжал Александр. - Ему нужно убрать документы.
— До того, как до них доберёмся мы. - закончил я.
— Именно.
Раймондас задумчиво кивнул.
— Мне эта версия нравится.
— Почему? - спросил Тимоти.
— Потому что она объясняет скорость.
— Каким образом?
— Если бы архив был нужен для работы — можно было бы ждать. Если архив нужен для уничтожения — ждать нельзя.
Логично. Очень логично.
И именно поэтому мне стало не по себе: впервые за последние дни я почувствовал, что мы не преследуем кого-то, а наоборот, кто-то опережает нас, причём совсем ненамного – на несколько часов, на один день, максимум на два.
А потом произошло то, чего никто не ожидал: телефон Евгения снова зазвонил. Он посмотрел на экран, нахмурился, ответил, выслушал, дал отбой, и несколько секунд молчал.
— Что ещё? - спросил я.
— Покупатель отменил сделку.
— Что?
— Только что.
— Почему?
— Не знаю.
Тимоти посмотрел на часы, потом на нас, потом снова на часы.
— Когда поступил запрос?
— Утром.
— Когда отказались?
— Сейчас.
— То есть через несколько часов?
— Да.
— Значит, они получили то, что хотели.
Я почувствовал холодок.
— Или поняли, что не успевают. - сказал Эркки.
— Или нашли другой способ. – добавил Раймондас.
Евгений, до сих пор молчавший, неожиданно произнёс:
— Нет.
Все повернулись к нему.
— Что нет?
— Вы неправильно смотрите.
— В каком смысле?
— Если человек утром готов заплатить миллионы, а вечером отказывается – значит произошло что-то чрезвычайное.
— Например?
— Например, кто-то умер.
В комнате стало тихо. По-настоящему тихо. Потому что каждый из нас подумал об одном и том же человеке – о Восьмом, хотя никто не произнёс его имени.
И именно в этот момент на почту пришло новое сообщение – без адреса отправителя, без подписи, без темы. Всего одна строка: «"Горизонт" начался не в 1987 году. Вы опоздали на 27 лет.»
И под этой строчкой находились координаты. Как показала последовавшая проверка – где-то высоко в Альпах, на старой военной станции, которая официально была закрыта ещё в семидесятых годах.
А значит, на следующий день нам предстояло подняться в горы. И, судя по всему, впервые прикоснуться к тому, ради чего всё это когда-то начиналось.

**
Глава 16.
На следующий день погода испортилась. По-настоящему.
Ещё утром горы выглядели почти открыточно красивыми — голубое небо, ослепительный снег, тёмно-зелёные ели на склонах. А к полудню с юга пришёл циклон, и всё начало стремительно исчезать в серой снежной мгле. Для туристов это было неприятностью. Для нас — проблемой, потому что координаты, полученные накануне, находились высоко в горах, и если кто-то действительно хотел привести нас к старой станции, то непогода давала ему серьёзное преимущество. Или нам – в зависимости от того, кто успеет первым.
Мы выехали ещё затемно – две машины, минимум оборудования, максимум осторожности.
Последние километры пришлось преодолевать уже по старой горной дороге, которую официально никто не обслуживал. Когда-то здесь ездили армейские грузовики. Потом инженеры. Потом геологи. Потом никто.
В какой-то момент асфальт закончился, остался только укатанный снег, а затем исчез и он. Дальше шла лишь колея, оставленная несколькими машинами совсем недавно.
— Мы не первые. - сказал Эркки.
Я и сам это видел: следы были свежими, очень свежими – снег едва успел припорошить их.
- Кто-то проехал здесь всего несколько часов назад. Вопрос только в том, кто именно. - заметил Тимоти.
Станция обнаружилась внезапно.
Сначала показались бетонные конструкции, потом остатки антенн, потом уходящий в склон горы тоннель – всё выглядело заброшенным.
Но лишь до тех пор, пока мы не увидели машины – два внедорожника без номеров, припаркованные возле входа. Именно тогда Эркки негромко выругался по-эстонски, а Тимоти молча снял свой Глок с предохранителя. Я сделал то же самое, потому что стало совершенно очевидно: нас здесь не ждали.
Но кто-то другой приехал очень вовремя.
Внутри станции было темно. Старые коридоры, бетон, пыль. И странное ощущение, будто место умерло совсем недавно.
Где-то впереди послышался металлический стук, потом ещё один – кто-то работал, или что-то искал.
Мы продвигались медленно, очень медленно, пока впереди внезапно не вспыхнул луч фонаря, и одновременно не прозвучала команда на немецком – громкая, резкая, по-военному краткая. После чего всё пошло к чёрту – откуда-то сверху и слева раздался хлопок, очень похожий на выстрел. Выстрел.
Все инстинктивно повернули головы. Все, кроме Тимоти – он вообще не смотрел наверх, он резко шагнул вперёд – настолько быстро, что я едва успел понять происходящее. Правая рука незнакомца только начала уходить под куртку, когда Тимоти оказался рядом. Удар – короткий, жёсткий, практически невидимый. Человек сложился пополам и упал на пол, как кучка тряпья.
— Контакт! -рявкнул Тимоти. - и мир окончательно развалился.
Кто-то побежал, кто-то закричал, раздался ещё один выстрел. Пуля ударила в колонну рядом со мной, осколки бетона брызнули в лицо. Я нырнул за ближайший угол, успев заметить, как Эркки буквально врезается в противника – не дерётся, не обменивается ударами, а уничтожает дистанцию. Как сапёр, которому нужно добраться до взрывателя раньше, чем тот сработает.
Где-то слева работал Тимоти – очень спокойно, очень профессионально: короткие команды, быстрые перемещения, чёткие удары, никакой паники. Словно он занимался этим каждый день. Что, вероятно, было недалеко от истины.
Через несколько секунд всё закончилось – так же внезапно, как началось: шаги начали удаляться, кто-то крикнул по-немецки, потом по-французски, потом завизжали шины и наступила тишина.
Мы стояли в полумраке, запыхавшиеся и злые. Живые.
— Все целы? - спросил я.
— Да. - ответил Тимоти.
— Да. - сказал Эркки.
Позже я ещё много раз пытался восстановить последовательность событий. Безуспешно – такие эпизоды всегда воспринимаются кусками, фрагментами, вспышками.
Вот Тимоти толкает меня за бетонный выступ.
Вот пуля выбивает кусок стены.
Вот Эркки исчезает в темноте.
Вот кто-то кричит.
Вот вспышка выстрела.
Вот падает человек.
Вот гаснет фонарь.
Вот снова темнота.
И только потом приходит понимание происходящего.
**
Перестрелка длилась меньше трёх минут.
Когда всё закончилось, один из нападавших остался лежать возле старого серверного помещения, двое ушли через аварийный выход. А мы получили доступ к комнате, которую они пытались вскрыть – именно там находился архив. Вернее, часть архива – старые металлические шкафы, контейнеры, ящики, папки, кассеты, бобины, документы. Десятки лет чужой истории.
И на одной из папок мы впервые увидели знак – не герб, не эмблему ведомства, не военную символику. Простой графический знак: горизонтальная линия, над ней круг, под ней треугольник и короткая надпись: "ГОРИЗОНТ".
**
Через сутки мы вернулись в Давос – уставшие, злые, и почти ничего не понимающие. Мы получили ещё один кусок головоломки, но сама картина становилась только сложнее.
Город жил своей жизнью – туристы, рестораны, магазины, свет в окнах – обычный мир, совершенно не похожий на тот, в котором последние месяцы существовали мы.
Но этот вечер оказался неожиданно спокойным – каждый занимался своим: Евгений и Раймондас разбирали документы, Тимоти составлял какую-то схему связей, Эркки изучал фотографии погибшего противника. А я сидел над отчётами и безуспешно пытался понять, почему человек, приславший нас на станцию, был уверен, что мы вообще туда поедем.
В какой-то момент я поднял голову и понял, что Хелен нет. Это меня не удивило – последние дни были тяжёлыми, и она часто уходила, чтобы несколько часов не слышать разговоров про архивы, спецслужбы, убийства и заговоры.
Иногда человеку нужно оставаться человеком, даже если все вокруг уже давно перестали.
**
Глава 17.
Телефон Хелен завибрировал неожиданно.
Сообщение пришло с неизвестного номера – она открыла его машинально, прочитала, потом перечитала ещё раз.
Сообщение было коротким, очень коротким: «Мисс Маккензи, если у вас найдётся два часа времени, я был бы благодарен за возможность поговорить. Поверьте, это важнее, чем кажется.»
Подписи не требовалось – она всё поняла сразу. Так же, как поняла бы я. Именно поэтому Хелен никому ничего не сказала – не потому, что хотела что-то скрыть: сначала ей нужно было самой понять, чего хочет этот человек.
На следующий вечер машина отвезла её в маленький частный пансионат высоко в горах, где не было ни туристов, ни журналистов, ни случайных людей – только старый дом, старые деревья, и очень старый человек.
Когда Хелен вошла в комнату, он сидел возле окна и смотрел на снег. Никакой охраны, никакой свиты, никакой театральности – просто старик, очень уставший, очень худой, почти прозрачный.
Он повернулся, посмотрел на неё, и неожиданно улыбнулся – тепло, почти по-дедовски.
— Благодарю вас, что приехали, Хелен.
— Вы Восьмой?
— Так меня называют.
— А как вас зовут на самом деле?
Старик усмехнулся.
— Это уже совершенно неважно.
Он помолчал.
Потом внимательно посмотрел на неё.
— Нильс думает, что я искал его.
— Разве нет?
— Нет. Это случайность.
— Почему именно Нильс?
спросила Хелен.
— Потому что он оказался рядом.
— Это не ответ.
— Напротив. Это единственный честный ответ.
Восьмой улыбнулся.
— До истории с Александром я вообще не знал о существовании Нильса Лундквиста.
— Не знали?
— Разумеется.
— Но вы следили за ним.
— Потом.
Он покачал головой.
— Уже потом. Когда стало понятно, что человек, которого Ирина случайно втянула в эту историю, начал делать то, чего не смогли сделать профессионалы.
— И что именно?
— Задавать правильные вопросы.
Некоторое время Восьмой смотрел в окно.
Потом продолжил:
— Сначала я решил использовать его.
— Вы говорите об этом слишком спокойно.
— А врать мне уже поздно.
Он пожал плечами.
— Конечно, использовать. Я старый разведчик. Мы всех используем: друзей, врагов, союзников, самих себя – так устроена профессия.
— И сейчас?
— Сейчас уже сложнее.
— Почему?
Старик неожиданно рассмеялся – негромко, устало.
— Потому что ваш Нильс совершенно не умеет вести себя так, как от него ожидают.
— Это правда.
Несколько секунд оба молчали. Потом Восьмой неожиданно спросил:
— Вы любите его?
Вопрос был настолько прямым, что Хелен растерялась.
— Да.
— Хорошо.
Он кивнул так, словно получил подтверждение какой-то собственной догадки.
— Почему это для вас важно?
— Потому что Нильс Лундквист опасный человек.
Хелен мгновенно напряглась.
— В каком смысле?
— Не в том, который вы подумали.
Старик покачал головой.
— Он не жестокий человек. Не злой. Не безжалостный. Проблема совсем в другом.
Он замолчал. Потом медленно произнёс:
— Он умеет брать на себя чужую ношу. Слишком хорошо умеет.
Хелен ничего не сказала – потому что сразу поняла, о чём речь.
— Александр. - продолжал Восьмой. - Потом хранители. Потом наследники. Потом этот ваш Горизонт. Каждый раз он говорит себе, что нужно сделать ещё один шаг. Потом ещё один. Потом ещё один. Пока однажды не окажется слишком далеко, чтобы вернуться.
— Вы считаете, что он сломается?
— Нет. - Старик покачал головой. - В этом и проблема. Я думаю, что он не сломается. Я думаю, что он пойдёт до конца.
В комнате стало тихо.
— И что вы хотите от меня? - спросила Хелен.
Восьмой посмотрел на неё очень внимательно. Пожалуй, впервые за весь разговор по-настоящему внимательно.
— Ничего.
— Не верю.
— Напрасно.
Он улыбнулся.
— Я слишком стар, чтобы просить.
— Тогда зачем вы меня позвали?
Старик некоторое время молчал. Потом ответил:
— Потому что мне стало любопытно.
— Что именно?
— Есть ли рядом с ним человек, ради которого он однажды сможет остановиться.
За окном продолжал падать снег.
А Хелен внезапно поняла, что этот разговор вообще не о хранителях, не о наследниках, не о Горизонте, и даже не о Восьмом – старик, проживший слишком долгую жизнь среди заговоров, архивов и секретов, пытался понять одну простую вещь: останется ли Нильс Лундквист человеком после всего того, что ещё ждало его впереди.
**
Некоторое время Восьмой молчал. Он больше не задавал вопросов, не рассказывал историй, не пытался произвести впечатление – просто смотрел на огонь, будто думал о чём-то своём, очень далёком. Потом неожиданно спросил:
— Можно задать вам ещё один вопрос?
— Конечно.
— Только ответьте честно.
Хелен чуть улыбнулась.
— Постараюсь.
Старик кивнул, и впервые за весь вечер посмотрел ей прямо в глаза – очень внимательно, очень серьёзно, без тени улыбки.
— Если однажды Нильсу предложат власть над всей этой системой... он согласится?
Хелен не ответила сразу. Не потому, что сомневалась, наоборот – ответ был слишком очевидным. Она просто пыталась понять, почему этот вопрос вообще возник.
— Нет. - сказала она наконец.
Восьмой продолжал смотреть на неё.
— Вы уверены?
— Да.
— Настолько уверены?
— Абсолютно.
— Почему?
Теперь задумалась уже она. Ненадолго. Потом пожала плечами.
— Потому что вы задаёте неправильный вопрос.
Восьмой чуть поднял бровь.
— Вот как?
— Да. Ему не нужна власть.
Старик молчал.
Хелен продолжила:
— Он возьмёт на себя ответственность. Он полезет спасать людей, будет разгребать последствия, будет спорить, будет ругаться, будет пытаться всё исправить. Но власть ради власти ему не нужна, и никогда не была нужна. И никогда не будет нужна.
Некоторое время в комнате слышалось только потрескивание дров.
Потом Восьмой неожиданно откинулся на спинку кресла, и впервые за весь вечер по-настоящему расслабился – словно получил ответ на вопрос, который мучил его уже давно, очень давно.
— Значит, ещё есть надежда. - тихо сказал он.
Хелен нахмурилась.
— Надежда на что?
Старик усмехнулся.
— На то, что я не ошибся.
— В чём?
— В нём.
Он снова посмотрел на огонь.
— Знаете, что происходит с большинством людей, которым дают возможность изменить мир?
— Нет.
— Они начинают считать себя вправе это делать.
Хелен ничего не ответила. А Восьмой продолжил:
— Сначала они хотят исправить одну несправедливость. Потом другую. Потом третью. А потом незаметно для себя начинают решать за всех остальных. Потому что уверены, что знают лучше.
Он покачал головой.
— Так появляются диктаторы. Революционеры. Спасители человечества. Все они начинаются одинаково – с благих намерений.
Хелен внимательно слушала. Теперь она начинала понимать – не всё, но достаточно.
— И вы боялись, что Нильс захочет стать одним из них?
Старик долго молчал. Очень долго. Потом неожиданно ответил:
— Нет. Я боялся, что он сможет. Это гораздо опаснее.
После этих слов он замолчал окончательно, будто разговор подошёл к той точке, ради которой вообще был начат.
Несколько минут они сидели молча.
За окном падал снег.
Где-то далеко внизу мерцали огни долины.
А потом Восьмой вдруг улыбнулся. Не как бывший разведчик, не как последний хранитель, не как человек, державший в руках судьбы других людей – просто как очень старый человек.
— Теперь я наконец понимаю, почему вы рядом с ним.
— И почему же?
— Потому что все остальные помогают ему идти вперёд.
Он посмотрел на неё.
— А вы единственный человек, который сможет однажды сказать ему "нет". И быть услышанной.
На этот раз молчала уже Хелен. Потому что впервые за весь вечер ей показалось, что Восьмой говорит не о будущем, а о чём-то таком, что уже постепенно начинало происходить.
**
Глава 18.
Вечером Хелен вернулась позже обычного, я заметил это сразу. Не потому, что следил за временем – просто за последние месяцы мы настолько привыкли друг к другу, что любые мелочи начинали бросаться в глаза сами собой.
Она вошла в номер, сняла пальто, повесила его на спинку кресла и несколько секунд стояла у окна, глядя на падающий снег. Ничего необычного – и одновременно что-то было не так. Я не смог бы объяснить что именно, просто почувствовал – как охотник чувствует перемену ветра, как следопыт замечает едва заметный излом травинки. Что-то изменилось. Совсем немного, но изменилось.
Я закрыл ноутбук.
— Хорошая прогулка?
— Да.
Она улыбнулась. Слишком спокойно. Именно это меня и насторожило: Хелен редко скрывала эмоции – не потому, что не умела, а потому, что не видела смысла. А сейчас она явно что-то прятала. Не от меня – в себе. Именно поэтому я решил не давить, по крайней мере не давить сразу.
Мы поужинали, поговорили о каких-то мелочах – о погоде, о документах, которые Раймондас изучал уже третий день подряд, о Тимоти, который опять умудрился поссориться с Эркки по какому-то совершенно идиотскому поводу. Потом наступила тишина – хорошая, спокойная, та самая тишина, которая бывает только между людьми, давно привыкшими друг к другу.
Именно тогда я спросил:
— Ты встречалась с ним?
Хелен подняла глаза.
— С кем?
— Не надо.
Она молчала несколько секунд. Потом вздохнула.
— Да.
Я кивнул. Почему-то именно такого ответа и ожидал.
— Почему не сказала?
— Потому что сначала хотела сама понять.
— И поняла?
Она покачала головой.
— Не уверена.
Мне это не понравилось. Совсем не понравилось. Не потому, что я ревновал, и не потому, что не доверял Хелен – за последние месяцы мы пережили слишком многое для подобных глупостей. Но мне очень не нравилось, когда кто-то разговаривал с моими людьми за моей спиной. Особенно если этим кем-то был Восьмой.
— Что он хотел?
— Поговорить.
— Очень содержательно.
— Нильс...
— О чём поговорить?
— О тебе.
Я усмехнулся.
— Разумеется. О ком же ещё.
— Не начинай.
— Даже не собирался.
Я налил себе немного бренди. Сделал глоток.
— И что решил последний великий кукловод?
— Что ты опасен.
Я рассмеялся.
— Какая неожиданность.
— Не в том смысле.
— В каком тогда?
Хелен некоторое время молчала, словно подбирала слова. Потом сказала:
— Он считает, что однажды тебе могут предложить всю систему.
На этот раз я смеялся уже по-настоящему. Наверное, почти минуту. Потом заметил, что Хелен не улыбается, и перестал.
— Подожди. Он серьёзно?
— Абсолютно.
— Всю систему?
— Именно так.
— И что ты ответила?
— Что ты откажешься.
Я даже не задумался.
— Конечно откажусь.
— Я знаю.
— Тогда в чём проблема?
Хелен посмотрела на меня, очень внимательно.
— После этого он сказал: "Значит, ещё есть надежда".
Я нахмурился.
— Что это вообще значит?
— Не знаю.
— Ты спросила?
— Да.
— И?
— Он не ответил.
Я встал. Подошёл к окну. За стеклом кружился снег – медленно, спокойно, красиво. А внутри почему-то нарастало раздражение – не злость, не ярость, а именно раздражение: старик разговаривает с Хелен обо мне, о чём-то судит, что-то решает, что-то проверяет – и при этом даже не пытается поговорить со мной. Нет, так не пойдёт!
— Нильс...
Я покачал головой.
— Нет.
— Что нет?
— Если он хочет разговаривать обо мне, пусть разговаривает со мной.
Хелен улыбнулась. Совсем чуть-чуть.
— Я знала, что ты скажешь именно это.
— Потому что ты слишком хорошо меня знаешь.
— Это правда.
Некоторое время мы молчали. Потом я повернулся к ней.
— Где он?
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что обещала.
Я открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл, и снова закрыл.
Она тихо рассмеялась.
— Именно поэтому он хотел поговорить сначала со мной.
— Почему мне кажется, что мне это не понравится?
— Потому что тебе это действительно не понравится.
Я обречённо покачал головой.
— Замечательно.
— Не переживай.
— Уже переживаю.
— Он сам с тобой свяжется.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что он этого хочет не меньше твоего.
На следующий день сообщение действительно пришло – без номера, без подписи, без объяснений. Всего несколько слов:
"Завтра. 18:00. Без оружия. Без команды. Без глупостей."
Я перечитал сообщение дважды. Потом показал Хелен – она посмотрела, улыбнулась, и сказала именно то, что я ожидал услышать меньше всего:
— По-моему, вы уже начинаете нравиться друг другу.
— Ни за что.
— Конечно.
— Хелен.
— Конечно-конечно.
Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. И впервые за весь день я поймал себя на том, что улыбаюсь.
А уже на следующий вечер я ехал на встречу с человеком, которого искал последние месяцы. С человеком, который, возможно, использовал нас всех. С человеком, который, как выяснилось, боялся совсем не того, чего боялись остальные.
**
Глава 19.
Когда я вошёл в комнату, старик уже ждал.
Никаких людей с каменными лицами и наушниками в ушах, никакой охраны, никаких помощников, никаких секретарей. Только кресло возле большого окна, плед на коленях, трость рядом, и чайник на низком столике.
Честно говоря, выглядел он хуже, чем я ожидал, гораздо хуже. Я представлял себе последнего хранителя иначе – более внушительным, более опасным, более... живым.
Он поднял голову, посмотрел на меня, и неожиданно улыбнулся.
— Здравствуйте, Нильс.
— Добрый вечер.
— Рад познакомиться.
Я даже не сразу понял смысл сказанного. Потом понял. И сел напротив.
— Значит, вы знаете, зачем я пришёл.
— Конечно.
— Тогда начнём с простого вопроса.
— Давайте.
— Сколько людей погибло из-за ваших игр?
Старик некоторое время молчал. Потом спокойно ответил:
— Больше, чем хотелось бы. Но меньше, чем могло бы.
— Очень удобный ответ.
— Знаю.
— Меня он не устраивает.
— Знаю.
— Тогда зачем отвечаете именно так?
— Потому что это правда.
Я смотрел на него и пытался понять, что именно вызывает во мне раздражение. Возраст? Нет. Возраст не делает человека виноватым. Прошлое? Тоже нет. Прошлое вообще редко бывает однозначным. Наверное, меня раздражало другое: он выглядел слишком спокойным – словно имел право быть спокойным, словно всё уже решил, словно все последствия уже подсчитал. И это бесило.
— Вы использовали Александра.
— Да.
— Использовали Ирину.
— Да.
— Использовали меня.
— Да.
Я даже растерялся.
— И вас не смущает собственная откровенность?
— А зачем мне лгать?
— Например, чтобы выглядеть лучше.
Старик тихо рассмеялся.
— В моём возрасте поздно заботиться о репутации.
Я невольно усмехнулся, первый раз за весь разговор. Он, разумеется, заметил это.
— Видите?
— Что именно?
— Вы не умеете долго злиться.
— Ошибаетесь.
— Нет.
Он покачал головой.
— Вы умеете долго помнить. Это другое.
Некоторое время мы молчали. Потом я спросил:
— Если бы Ирина не нашла меня, что бы вы делали?
Восьмой посмотрел на огонь. Потом ответил:
— Проиграл бы.
Я ожидал чего угодно, только не этого.
— Что?
— Проиграл бы.
— Так просто?
— Так просто.
Он пожал плечами.
— Люди любят думать, что старые разведчики всё контролируют. Это не так.
— Тогда зачем весь этот спектакль?
— Потому что контроль и влияние — разные вещи.
Я ничего не ответил. А он продолжил:
— Когда Александр исчез, я понял две вещи.
— Какие?
— Во-первых, наследники начали двигаться быстрее, чем я ожидал.
— А во-вторых?
— Во-вторых, у меня почти не осталось времени.
Он произнёс это совершенно спокойно – будто говорил о погоде, о возрасте, о чём-то естественном. Я впервые внимательно посмотрел на его руки – очень старые руки, сухие, почти прозрачные. И вдруг понял, что Хелен была права: этот человек действительно умирал. Не когда-нибудь – сейчас. Именно поэтому он торопился, именно поэтому всё пришло в движение, именно поэтому я вообще сидел здесь.
— Почему вы не передали всё своим людям? - спросил я.
— Каким людям?
— Хранителям.
— Их больше нет.
— Не может быть.
— Может.
Он покачал головой.
— Вы всё ещё представляете хранителей организацией. Это ошибка. Организация умерла много лет назад. Остались отдельные люди. Старики. Пенсионеры. Архивариусы, пара генералов, несколько дипломатов, несколько учёных. Всё.
Я задумался. Потому что впервые услышал то, что действительно объясняло многое: не всесильный тайный орден, не теневое правительство, не мировую закулису – группу стариков, которые слишком долго удерживали рассыпающуюся конструкцию. Это выглядело гораздо правдоподобнее – и гораздо печальнее.
— Тогда чего вы боитесь?
Восьмой поднял глаза. И впервые за весь вечер я увидел в них не усталость, а страх – настоящий, глубокий, очень старый страх.
— Не наследников.
сказал он.
— Не Горизонта.
— Тогда кого?
Он долго молчал, очень долго. Потом медленно произнёс:
— Того, что произойдёт, когда они встретятся.
Я нахмурился.
— Объясните.
— Наследники хотят власть.
— Это я уже понял.
— Горизонт не хочет власть.
— Тогда что?
— Контроль.
От этих слов мне стало не по себе.
— Разница есть?
— Огромная.
Он подался вперёд.
— Власть принадлежит людям. Контроль принадлежит системам.
— И?
— Власть можно отнять. Можно проиграть. Можно потерять. Контроль становится частью реальности.
Он помолчал, потом добавил:
— Наследники хотят управлять государством. Горизонт хочет управлять тем, что придёт после государства.
Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось, потому что впервые за всё расследование услышал фразу, которая звучала действительно опасно – не громко, не эффектно, а именно очень опасно.
— И вы знаете, кто они?
Восьмой покачал головой.
— Не полностью.
— Тогда откуда такая уверенность?
Старик посмотрел на меня, и неожиданно усмехнулся.
— Потому что я сам помог создать условия для их появления.
В комнате стало очень тихо.
— Что вы сказали?
— То, что услышали.
— Вы хотите сказать...
— Да.
Он не дал мне договорить.
— Иногда самые страшные враги появляются не потому, что кто-то совершил ошибку – иногда они появляются потому, что кто-то всё сделал правильно.
И именно в этот момент я понял, что разговор наконец подошёл к тому месту, ради которого Восьмой вообще согласился на эту встречу – к тому месту, где заканчивалась история хранителей, и начиналась история Горизонта.
**
Восьмой долго молчал – так долго, что я уже начал думать, что продолжения не будет. Он сидел неподвижно, глядя в огонь, и казалось, что разговаривает не со мной, а с собственной памятью. С теми людьми, которых давно нет, с призраками своей эпохи.
Наконец он заговорил, и впервые за весь вечер в его голосе исчезли ирония и осторожность, осталась только усталость.
— Все совершают одну и ту же ошибку, Нильс.
— Какую?
— Думают, что Горизонт появился после распада Союза.
Я промолчал.
— Он старше. Намного старше.
Старик поднялся, подошёл к небольшому шкафу, достал тонкую папку и положил передо мной.
На обложке не было ни грифа секретности, ни печатей – только дата: 1963 год.
Я поднял глаза.
— Шестьдесят третий?
— Да.
— Тогда ещё даже никто не думал о распаде.
— Именно.
Восьмой сел обратно.
— Потому что Горизонт создавался не для распада.
Он налил себе воды. Сделал маленький глоток, и продолжил.
— После Карибского кризиса часть советского руководства пришла к очень неприятному выводу.
— Какому?
— Что человечество вошло в эпоху, когда государства перестают быть главными игроками.
Я нахмурился.
— В шестидесятых?
— Самые умные люди иногда видят далеко.
Он слегка улыбнулся.
— Намного дальше остальных.
Я открыл папку.
Там были докладные записки. Какие-то аналитические материалы. Имена академиков, экономистов, математиков, военных – людей, о большинстве которых я никогда не слышал.
— Они считали, что через несколько десятилетий мир начнут определять не страны, не армии, не идеологии, а системы управления – сети, информация, финансы, технологии. И люди, которые смогут объединить всё это в единое целое.
— И что?
— И предложили создать резервный проект.
— Резервный для чего?
Восьмой посмотрел на меня.
— Для цивилизации.
Я невольно усмехнулся.
— Звучит скромно.
— Тогда мне тоже так показалось. - ответил он совершенно серьёзно.
Некоторое время я молчал. Потом спросил:
— Они были сумасшедшими?
— Нет. Это самое неприятное. Они были очень умными людьми.
Он замолчал. Потом продолжил.
— Горизонт задумывался как страховка. На случай войны, на случай распада, на случай глобального кризиса – на случай чего угодно.
— Страховка чего?
— Управляемости.
Мне стало не по себе.
— Подождите.
То есть они собирались управлять миром?
— Нет.
Восьмой покачал головой.
— Изначально нет. Они собирались сохранить возможность управления. Это разные вещи.
Я начал понимать. И от этого становилось только хуже.
— Сначала это были учёные – аналитики, математики, люди, которые строили модели. Потом появились финансисты. Потом специалисты по информационным системам. Потом люди из разведки. Потом люди из промышленности. И постепенно проект начал жить собственной жизнью.
— А потом?
— Потом умерли его создатели. Как обычно бывает.
— И?
— А идеи остались.
Восьмой усмехнулся. Горько.
— Самые опасные вещи на свете — это идеи, пережившие своих авторов.
Я постепенно начинал видеть картину – очень неприятную картину.
— То есть Горизонт не был советским проектом?
— Формально был. Фактически нет. Он всегда считал государства временным явлением, любые государства – СССР, США, Китай, любые.
— И чего он хочет сейчас?
Восьмой ответил не сразу – словно надеялся, что я сам догадаюсь. Потом всё-таки сказал:
— Завершить работу.
— Какую именно?
— Построить систему. Единую систему управления.
— Миром?
— Нет.
Он покачал головой.
— Миром невозможно управлять. Это детские фантазии.
— Тогда чем?
— Процессами.
Теперь мне стало совсем не по себе.
— Экономикой, информацией, технологиями, логистикой, финансовыми потоками. Кризисами и конфликтами. Ресурсами. Всем тем, что позволяет государствам существовать.
Я медленно закрыл папку.
— Это безумие.
— Конечно. - согласился Восьмой. - Но они уже очень близко.
В комнате стало тихо.
— А наследники? - спросил я.
— Наследники хотят власть. Горизонт считает власть устаревшим инструментом.
— Поэтому они враги?
— Именно.
Он посмотрел на огонь.
— Наследники мечтают стать новыми хозяевами страны. Горизонт считает сами страны пережитком прошлого.
Я вдруг понял то, чего раньше не видел.
— Тогда хранители мешают и тем, и другим?
Восьмой впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.
— Поздравляю. Наконец-то вы начали задавать правильные вопросы.
— Поэтому вас убирают?
— Уже почти убрали.
— Поэтому похитили Александра?
— Да.
— Поэтому было покушение?
— Да.
— Поэтому нас постоянно толкают вперёд?
Старик внимательно посмотрел на меня. Очень внимательно.
— Нет. Это уже ваша собственная инициатива.
Именно тогда я окончательно понял одну неприятную вещь: всё это давно перестало быть расследованием. Мы больше не искали пропавшего человека, не раскрывали старый заговор, не разбирались в наследии Советского Союза – мы случайно оказались между двумя силами, которые готовились к столкновению десятилетиями. И каждая из них считала, что будущее принадлежит ей.
А потом Восьмой произнёс фразу, после которой весь разговор внезапно приобрёл совершенно иной смысл.
— Самое страшное, Нильс, не то, что Горизонт может победить.
— А что?
Старик посмотрел мне прямо в глаза.
— Самое страшное, что во многом они правы.
**
Той ночью я почти не спал.
Не потому, что узнал что-то новое – наоборот, слишком многое наконец стало понятным. Но иногда неизвестность пугает меньше: когда перед тобой хаос — всегда остаётся надежда, что ты просто не видишь закономерности, когда закономерность наконец появляется — становится страшнее. Потому что теперь уже нельзя притворяться, нельзя делать вид, что всё случайно, нельзя убеждать себя, что события сами собой сложились в такую картину.
Картина была, и она была нарисована задолго до нашего появления – мы просто случайно вошли в неё, и случайно оказались в центре.
**
Глава 20.
Через три недели Восьмой умер. Никаких громких новостей, никаких некрологов, никаких официальных заявлений – мир даже не заметил, что где-то в небольшой швейцарской клинике остановилось сердце очень старого человека. Никаких спецопераций, никаких заговоров, никакого убийства – смерть сама выполнила работу, которую десятилетиями не могли выполнить его враги.
Когда мне позвонила Хелен, я почему-то сразу понял причину звонка – ещё до того, как она произнесла первое слово.
— Он умер.
Я молча закрыл глаза, и некоторое время сидел неподвижно.
— Ты уверена?
— Да.
— Откуда информация?
— От него самого.
— Что?
— Он оставил письмо.
Письмо оказалось коротким, очень коротким. Настолько коротким, что я перечитал его трижды. Потом ещё раз. И ещё. Но новых строк в нём не появилось:
«Если вы читаете это письмо, значит, меня больше нет.
Я не прошу вас спасать Хранителей – они своё время пережили.
Я не прошу вас уничтожать Наследников – их породили мы сами.
И я не прошу вас бороться с Горизонтом – потому что победить идею невозможно.
Я прошу только одного: не позволяйте никому получить всю систему целиком. Никому. Даже себе.»
Под письмом не было подписи. Да и не нужна она была.
**
Через сутки мы собрались все вместе – я, Хелен, Тимоти, Эркки, Евгений, Раймондас.
Даже Александр приехал из Финляндии вместе с Владимиром, и впервые после своего освобождения он выглядел по-настоящему живым – худым, уставшим, седым сильнее, чем раньше, но живым.
Некоторое время никто не говорил.
Потом Тимоти нарушил молчание.
— Ну что.
— Что?
— Старик ушёл красиво.
Эркки кивнул.  - Красиво.
— И крайне не вовремя. - добавил Александр.
Я посмотрел на него.
— Почему?
Он невесело усмехнулся.
— Потому что теперь всё начнётся по-настоящему.
**
Через два дня стало понятно, насколько он был прав.
Смерть Восьмого словно сняла невидимый предохранитель: то, что раньше происходило медленно, внезапно начало ускоряться – люди задвигались, задвигались деньги, документы начали исчезать, компании менять владельцев, фонды сливаться, архивы закрываться.
Будто все ждали именно этого сигнала, и кто-то нажал кнопку запуска.
А потом Евгений принёс первую плохую новость. Следом Раймондас принёс вторую.
После чего плохие новости закончились, потому что начались очень плохие.
Мы сидели в кухне-столовой одного из домов Владимира на финской стороне границы. Перед нами висела карта, на экране мелькали схемы – таблицы, связи, структуры, компании, люди. Десятки людей, сотни людей, тысячи людей.
— Всё было не так. - сказал Раймондас.
— Что именно?
— Вообще всё.
— Очень информативно.
— Я серьёзно.
Он повернул ноутбук ко мне.
— Мы ошибались. Хранители, наследники, Горизонт – это никогда не были три независимые силы.
В комнате стало тихо.
— Поясни. - сказал Александр.
— Они выросли из одного корня. - ответил Раймондас. - Просто в какой-то момент пошли в разные стороны.
Он вывел новую схему, намного проще предыдущих – всего три ветви: один источник, три направления.
— Вот настоящая история последних сорока лет.
сказал он.
— И что мы видим? - спросил Тимоти.
— Мы видим семью.
Никто не улыбнулся. Потому что звучало это совсем не смешно.
— Хранители хотели сохранить. Наследники хотели владеть. Горизонт хотел перестроить. Но все они произошли из одного и того же проекта, из одной и той же идеи, из одного и того же страха.
— Из страха перед будущим. - тихо сказал Александр.
— Именно. - ответил Раймондас.
После этого он вывел последнюю страницу.
Именно её мы потом будем вспоминать ещё очень долго.
Потому что именно тогда закончилась вторая часть нашей истории.
И началась третья.
На экране было всего три слова.
ХРАНИТЕЛИ. НАСЛЕДНИКИ. ГОРИЗОНТ.
И ещё одна строка под ними - очень короткая, очень простая, и очень страшная:
ОНИ БОЛЬШЕ НЕ ВОЮЮТ ДРУГ С ДРУГОМ.
Никто не сказал ни слова – даже Тимоти, даже Эркки, даже Владимир. Потому что все сразу поняли последствия: пока они дрались между собой, мир оставался относительно безопасным – они мешали друг другу, сдерживали друг друга, уравновешивали друг друга. Теперь это закончилось.
**
Эпилог.
Вечером я сидел во дворе нашего дома в Южной Африке, впервые за долгое время один – Хелен ушла спать раньше.
День выдался длинным. В бокале оставалось немного бренди. Всё было привычным, спокойным, правильным – таким, каким должен быть мир.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Раймондаса. Только файл – без комментариев и без объяснений.
Я открыл его, прочитал, потом перечитал ещё раз. Потом закрыл глаза.
Через минуту из дома вышла Хелен – подошла и села рядом.
— Что случилось?
Я молча протянул ей телефон. Она прочитала, и очень тихо выругалась. Что с ней случалось крайне редко.
— Это плохо? - спросила она.
Я посмотрел на тёмный буш, на звёзды, на ночное небо над Африкой – и впервые за много месяцев почувствовал настоящий страх. Не за себя, не за команду – за то, что могло произойти дальше.
— Нет. - сказал я. - Это намного хуже.
— Насколько хуже?
Я закрыл ноутбук.
— Настолько, что, кажется, нам придётся уничтожить всех.
— Всех?
— Хранителей. Наследников. Горизонт. Всю доску вместе с фигурами.
Хелен некоторое время смотрела на меня, потом взяла за руку – как всегда спокойно, без слов.
А где-то далеко, в другом конце мира, уже начинали двигаться люди, которые были уверены, что будущее принадлежит им. Они ещё не знали, что мы тоже начали двигаться. И что новая история уже началась.
Конец второй книги.

«Соблазн абсолютной правоты».
Книга третья.

Пролог.
Я никогда не любил снегопад. Не то чтобы ненавидел его – просто не понимал восторгов людей, которые готовы часами смотреть на падающие с неба замёрзшие кристаллы воды.
Но в тот вечер снег падал красиво – даже я был вынужден это признать. Мы сидели на террасе небольшого дома на берегу финского озера – того самого дома, который Владимир использовал уже много лет.
Официально его не существовало – впрочем, как и многих других вещей, связанных с Владимиром. Дом стоял в лесу, в стороне от дорог, в стороне от людей, в стороне почти от всего мира – и именно поэтому мы и собрались здесь. Впервые за долгое время все вместе – без погони, без стрельбы, без трупов, без срочной необходимости кого-то спасать.
Наслаждаться этим никто не умел – но все пытались, каждый по-своему.
Тимоти спорил с Эркки о какой-то ерунде – кажется, о шотландском виски. Или о футболе, или о шотландском футболе, не знаю. Да и не важно. Александр сидел у камина с чашкой чая и выглядел человеком, который впервые за много месяцев позволил себе расслабиться. Владимир молчал, как обычно. Хелен читала книгу.
Я смотрел на снег и думал о Восьмом. Странно: человек умер несколько месяцев назад, а ощущение его присутствия никуда не исчезло, и иногда мне казалось, что он всё ещё наблюдает за нами – сидит где-то в стороне, улыбается своей усталой улыбкой, и ждёт, когда же мы наконец поймём то, что он пытался объяснить. Хотя, возможно, это была просто совесть, или память, или возраст – не знаю.
Телефон завибрировал. Я посмотрел на экран – сообщение пришло от Раймондаса. Время было почти полночь, но для него это было совершенно нормально.
Я открыл сообщение: всего одна строка. Как обычно без приветствия, без объяснений и без комментариев.
«Нашёл.» - и прикреплённый файл.
Я вздохнул. Хелен подняла глаза от книги.
— Что случилось?
— Раймондас что-то нашёл.
— Это хорошая новость?
— Обычно нет.
Она усмехнулась. Я открыл файл, и через несколько секунд перестал улыбаться. Совсем.
Потому что понял одну неприятную вещь: всё это время мы смотрели не туда.
Сначала я решил, что ошибся. Потом перечитал, потом ещё раз. Потом встал, подошёл к окну, вернулся обратно, и снова перечитал: текст никуда не исчез, цифры тоже, и связи между ними оставались прежними.
— Нильс?
Я поднял голову. На меня уже смотрели все – даже Владимир, что случалось редко, очень редко.
— Похоже, у нас проблема. - сказал я.
— Какая именно? - спросил Александр.
Я молча повернул ноутбук к нему. Он начал читать, и через минуту его лицо изменилось. Ещё через минуту он снял очки, потом снова надел, и перечитал всё сначала.
— Чёрт. - тихо сказал он.
Тимоти немедленно забрал ноутбук, прочитал – и повернул его к Эркки, потом к Хелен. С каждым новым взглядом на экран в комнате становилось всё тише.
Потому что Раймондас нашёл вещь, существование которой меняло всё, абсолютно всё: мы считали, что Хранители, Наследники и Горизонт борются за систему, за контроль, за влияние, за власть. Мы ошибались – они боролись за неё только на поверхности. На самом деле все три стороны уже много лет готовились к одному и тому же событию – к передаче управления. Не государством, не организацией, не сетью – чем-то гораздо большим. И впервые за всё время я увидел документ, в котором это было написано прямым текстом – без намёков, без шифров, без двойных смыслов: «Проект "Преемник". Дата создания: 1989 год.»
Именно тогда я впервые по-настоящему испугался, потому что понял простую вещь : Восьмой ошибался, ошибались Хранители, наследники, и даже Горизонт.
Настоящая игра ещё даже не началась.
**
Глава 1.
Утро наступило слишком быстро – наверное, потому что никто из нас толком не спал. После сообщения Раймондаса мы просидели почти до рассвета – сначала читали документы, потом спорили, потом снова читали, потом пытались понять, что именно перед нами. А потом наступил тот момент, когда информации становилось слишком много, а смысла — слишком мало. И тогда мы разошлись по комнатам – не потому, что закончили, а потому что устали. Разница существенная.
Я проснулся около семи утра. На улице было ещё темно. Финская зима вообще странная штука: половину суток кажется, что сейчас раннее утро, другую половину — что уже поздний вечер. Я спустился вниз. Дом ещё спал. Только Владимир сидел на кухне с кружкой кофе – он всегда вставал раньше остальных. Иногда мне казалось, что он вообще никогда не спит, просто периодически закрывает глаза для маскировки.
Он посмотрел на меня и приветственно кивнул. Я налил себе кофе. Мы молчали несколько минут. Как обычно.
Потом он неожиданно спросил:
— Что думаешь?
Я усмехнулся.
— О чём именно?
— Не валяй дурака.
Я посмотрел в окно – на заснеженный лес, на озеро, на серое небо. И только потом ответил.
— Думаю, мне не нравится слово "Преемник".
Владимир кивнул.
— Мне тоже.
Через час мы снова собрались все вместе. Ноутбук Раймондаса стоял посреди стола, на экране светилась схема, очень простая схема. Слишком простая. Но иногда самые страшные вещи выглядят именно так.
В центре находился проект «Преемник». От него расходились три линии: Хранители, Наследники, Горизонт.
— Объясни ещё раз.
сказал Александр.
Раймондас вздохнул – наверное, уже в десятый раз за последние несколько часов.
— Хорошо. В конце восьмидесятых часть людей внутри системы поняла, что Советский Союз может не пережить ближайшие годы. Поэтому параллельно с программой Хранителей появляется ещё одна идея: не сохранить систему, не контролировать систему, а подготовить того, кто однажды сможет её заменить.
— Кого именно? - спросил Тимоти.
— Вот в этом и проблема. - ответил Раймондас. - Они сами не знали.
Он вывел следующий документ: пожелтевший скан, старый машинописный текст, несколько подписей. Половина фамилий мне ничего не говорила. Половина говорила слишком много.
— Здесь впервые появляется термин "Преемник". Изначально это вообще не человек – это функция.
— Что значит функция? - спросила Хелен.
— Очень просто: если государство рухнет, кто-то должен сохранить управляемость, если партия исчезнет — кто-то должен сохранить управляемость, если идеология умрёт — кто-то должен сохранить управляемость, если всё развалится — кто-то должен обеспечить переход.
— Кто-то. - повторил я.
— Именно. Кто угодно.
Наступила тишина.
Потом Александр медленно снял очки и посмотрел на Раймондаса.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Да.
— Тогда скажи вслух.
Раймондас некоторое время молчал.
Потом ответил:
— Они с самого начала готовились пережить любую власть. Любую страну. Любую идеологию.
— Вот именно. - тихо сказал Александр.
Я почувствовал неприятный холодок, потому что начинал понимать то же самое: Хранители хотели сохранить старый мир, Наследники хотели занять его место, Горизонт хотел построить новый, а проект «Преемник» стоял выше всех этих споров – он вообще не интересовался содержанием власти, его интересовал сам факт её существования.
— Подождите. - сказала Хелен. - Если это правда, тогда кто должен был стать этим преемником?
— Никто. - ответил Александр раньше Раймондаса.
Все посмотрели на него.
— Объясни. - сказал я.
Он откинулся на спинку кресла, и неожиданно усмехнулся.
— Потому что они собирались выбирать его заново каждый раз.
В комнате стало тихо.
— Каждый раз, когда менялся мир. - продолжил Александр. - Каждый раз, когда рушилась система. Каждый раз, когда появлялась новая эпоха.
— То есть... - начал Тимоти.
— Да. - кивнул Александр. - Они хотели создать механизм передачи власти без государства.
После этих слов даже Владимир перестал делать вид, что всё происходящее его не удивляет.
— Это невозможно. - сказал Эркки.
— Конечно невозможно. - ответил Александр. - Именно поэтому они потерпели неудачу.
Я посмотрел на документы, потом на схему, потом снова на документы.
— Тогда почему мы вообще обсуждаем этот проект? Если он провалился?
Раймондас медленно повернул экран и показал нам последнюю страницу.
На ней было всего несколько строк:
«Статус проекта: АКТИВЕН.
Последнее обновление: четыре месяца назад.»
Именно тогда в комнате стало по-настоящему тихо. Потому что все поняли одно и то же: проект, придуманный в конце восьмидесятых, не умер, не исчез, не превратился в архивную пыль – кто-то продолжал его развивать, кто-то продолжал им управлять, кто-то продолжал готовить преемника.
И впервые за всё расследование мне пришла в голову мысль, которая не понравилась мне настолько, что я даже не хотел произносить её вслух, но Александр, как обычно, оказался быстрее – он посмотрел прямо на меня и сказал:
— Нас интересует не проект. Нас интересует, кто сейчас считается кандидатом.
И вот тогда я понял, что мы только что получили новое расследование, возможно, самое опасное из всех. Потому что искать предстояло не организацию, не архив, не сеть, не человека – нам предстояло найти будущего хозяина системы, и очень быстро решить, что с ним делать.
**
День выдался тяжёлым. Не опасным, не кровавым – просто длинным, изматывающе длинным.
Мы вернулись уже затемно. Тимоти отправился искать кофе, Эркки куда-то исчез вместе с Владимиром, Александр закрылся в соседней комнате с очередной пачкой документов, даже Раймондас на сегодня капитулировал перед усталостью.
Я остался один за большим деревянным столом. Передо мной лежали карты, фотографии, схемы, распечатки. Я механически перекладывал их с места на место, одновременно составляя в голове план следующих шагов – один объект, потом второй, потом архив, потом встреча, потом ещё одна операция. Цепочка выстраивалась удивительно легко – настолько легко, что это даже начинало нравиться: когда всё вокруг разваливается на части, очень приятно ощущать себя человеком, который видит картину целиком.
Я настолько погрузился в работу, что не сразу заметил: Хелен сидела в кресле у окна, с книгой, и наблюдала за мной поверх страниц.
— Что? - спросил я, не поднимая головы.
— Ничего.
— Тогда почему смотришь?
— Потому что интересно.
— Что именно?
— Ты.
Я усмехнулся.
— Очень содержательно.
— Стараюсь.
Я снова вернулся к картам. Прошло ещё несколько минут.
Потом Хелен закрыла книгу – негромко, но так, что я понял: сейчас будет разговор.
— Ты начал отдавать приказы быстрее.
Я пожал плечами.
— Потому что времени мало.
— Раньше ты обсуждал.
— Раньше у нас не было войны.
— Войны и сейчас нет.
— Скажи это людям, которые пытаются нас убить.
Она не стала спорить.
Именно это меня всегда раздражало больше всего: Хелен редко спорила напрямую, она просто ждала, пока человек сам дойдёт до нужной мысли.
— Ты не думаешь: "Я становлюсь авторитарным".
Я рассмеялся.
— Конечно нет.
— Ты думаешь: "Так быстрее".
— Потому что так быстрее.
— Ты думаешь: "Так эффективнее".
— Потому что так эффективнее.
— Ты думаешь: "Так безопаснее для команды".
— Потому что так безопаснее для команды.
Я наконец поднял голову.
— Хелен, что именно ты пытаешься доказать?
Она некоторое время молчала, потом спокойно ответила:
— Ничего.
— Тогда к чему этот разговор?
— Все большие ошибки начинаются с очень разумных аргументов.
Я откинулся на спинку стула.
Вот теперь начиналось.
— И какую именно большую ошибку я совершаю?
— Пока никакую.
— Тогда в чём проблема?
— Пока ни в чём.
Меня это начало раздражать.
— Замечательно.
Очень полезная беседа.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно.
Она внимательно посмотрела на меня. Слишком внимательно. Как врач смотрит на снимок, на котором ещё ничего не видно, но он уже знает, что болезнь появилась.
— Я просто начинаю замечать то, чего ты сам ещё не замечаешь.
— Например?
— Каждый новый кризис делает тебя сильнее.
Я усмехнулся.
— Это плохо?
— Нет.
— Тогда что?
— Каждая новая победа делает тебя увереннее.
— Это тоже плохо?
— Нет.
Она опять замолчала. И именно эта пауза мне не понравилась больше всего.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что каждое новое правильное решение убеждает тебя, что принимать решения одному действительно лучше.
Несколько секунд я смотрел на неё.
Потом покачал головой.
— Ты преувеличиваешь.
— Возможно.
— Не возможно. Точно преувеличиваешь.
— Может быть.
Я снова взял карту. Разговор начал меня утомлять.
— Хелен, сейчас не лучшее время для психоанализа.
— Я знаю.
— Тогда почему именно сейчас?
Она улыбнулась. Очень грустно, очень мягко – и от этого мне стало почему-то очень неуютно.
— Потому что позже может оказаться поздно.
Я хотел что-то ответить – что-нибудь остроумное, что-нибудь убедительное, что-нибудь такое, что поставило бы точку в разговоре, но неожиданно понял, что не хочу продолжать. Не потому что она права – разумеется, нет – просто потому, что спорить дальше было лень.
Я снова посмотрел на карты, на планы, на схемы, на стрелки, которые рисовал последние полчаса, и вдруг поймал себя на странной мысли: сегодня я действительно не спросил мнение остальных, ни разу. Раньше спрашивал. Сегодня — нет.
Мысль была настолько незначительной, что почти сразу исчезла, растворившись среди других, но перед тем как исчезнуть окончательно, всё-таки успела оставить после себя едва заметный след, совсем маленький, почти невидимый – тот самый, из которого позже вырастают сомнения.
**
Глава 2.
Минут двадцать после открытия проекта «Преемник» мы ещё пытались работать как нормальные люди: Раймондас показывал документы, Евгений строил схемы, Александр что-то выписывал в свой блокнот, Тимоти время от времени вставлял комментарии, которые раздражали примерно всех присутствующих. Обычное рабочее совещание – если не считать того, что речь шла о механизме, который пережил Советский Союз и, возможно, собирался пережить всех нас.
Я как раз изучал очередной документ, когда заметил, что Владимир поднял голову, совсем немного, почти незаметно. Но я слишком давно его знал: Владимир никогда не делал лишних движений, если он на что-то отвлёкся — значит причина есть.
Через несколько секунд голову поднял Эркки. Потом Тимоти. И только потом я услышал: низкий рокот, равномерный, пульсирующий – очень далеко, настолько слабо, что обычный человек, скорее всего, вообще не обратил бы внимания.
Я посмотрел на Владимира – он уже смотрел в окно, и мне совсем не понравилось выражение его лица.
— Что такое? - спросил Александр.
Никто не ответил – все слушали. Рокот становился громче, и теперь его отчётливо слышали уже все. Хелен закрыла ноутбук. Раймондас медленно повернул голову к окну.
А потом Эркки произнёс всего одно слово.
— Вертолёт.
Тимоти покачал головой.
— Вертолёты.
Множественное число понравилось мне ещё меньше.
Через несколько секунд Владимир уже стоял у окна и смотрел куда-то поверх деревьев, очень внимательно. Потом произнёс два слова – спокойно, без эмоций – и именно поэтому стало особенно неприятно.
— Уходим.
Никаких вопросов не последовало: все знали Владимира достаточно хорошо, и если он говорил "уходим", значит обсуждение уже закончилось.
Я захлопнул ноутбук. Тимоти вскочил первым. Александр убрал бумаги в рюкзак. Раймондас начал отключать оборудование. Через минуту мы уже двигались по дому – быстро, молча, без суеты.
— Кто это? - спросил я на ходу.
— Пока не знаю. - ответил Владимир.
— Наследники?
— Не похоже.
— Горизонт?
— Не похоже.
— Тогда кто?
Он посмотрел на меня.
— Узнаем, если выживем.
Очень обнадёживающий ответ.
Владимир включил фонарь и открыл неприметную дверь в кладовой. За ней оказалась бетонная лестница, уходящая вниз, очень глубоко вниз. Я остановился на секунду.
— Серьёзно?
— А ты думал, я двадцать лет живу в погранзонах без запасного выхода?
— Нет. Но масштаб впечатляет.
— Потом оценишь. Сейчас вниз.
Мы начали спускаться. Сначала лестница, потом тоннель, потом ещё один тоннель – старый бетон, стальные двери, кабели на стенах. Всё выглядело так, будто строилось ещё во время холодной войны – что, скорее всего, было недалеко от истины.
Наверху что-то глухо ударило – очень далеко, но достаточно отчётливо. Все одновременно замерли.
— Что это было? - спросила Хелен.
Владимир даже не обернулся.
— Заряд на двери.
— Уже?
— Уже.
Мы переглянулись. Это означало только одно: кто бы ни прилетел по наши души, действовали они быстро, очень быстро, слишком быстро – будто точно знали, куда летят.
**
Минут через десять мы оказались в небольшом подземном помещении. Раймондас сел прямо на пол и сказал:
— Дайте мне три минуты.
— Зачем? - спросил я.
— Чтобы понять, что происходит.
Он уже включил ноутбук, пальцы летали по клавиатуре. Монитор вспыхнул – побежали строки, цифры, коды, логи. Потом его лицо изменилось – совсем чуть-чуть, но я заметил.
— Что?
— Они уже внутри сети.
— Кто?
— Не знаю.
— Раймондас.
Он впервые за всё время выглядел по-настоящему обеспокоенным.
— Я не знаю.
Это плохо, очень плохо – потому что Раймондас обычно знал всё. Или хотя бы думал, что знает.
Сверху снова донёсся удар, на этот раз сильнее. Потом ещё один, потом короткая очередь автоматического оружия – и  тишина, нехорошая тишина.
В этот момент экран компьютера мигнул, и на нём появилось сообщение – автоматическое, системное, от одного из уничтожаемых серверов. Всего три слова: ОНИ НАШЛИ ПРЕЕМНИКА.
Я перечитал сообщение дважды, потом посмотрел на остальных: судя по лицам, они тоже успели прочитать.
В комнате стало очень тихо, потому что все поняли одно и то же: если это правда — ситуация только что стала намного хуже. Намного.
Связь оборвалась, экран погас: сервер наверху перестал существовать.
— Уходим. - снова сказал Владимир.
И на этот раз тоже никто не спорил, даже Раймондас.
Мы двинулись дальше по тоннелю, в сторону аварийного выхода – к замёрзшему озеру, к лесу, к темноте, к неизвестности. А где-то наверху люди, которых мы даже не могли пока назвать, методично зачищали базу. И впервые за всё время расследования мне пришла очень неприятная мысль: до сегодняшнего дня мы были охотниками, а теперь охотились уже на нас.
**
Мы бежали почти двадцать минут. Или тридцать. В таких ситуациях время всегда начинает вести себя странно: иногда одна минута кажется часом, а иногда целый час исчезает бесследно. Я помнил только снег, дыхание, тяжесть оружия в руке, и постоянное ощущение чужого присутствия за спиной, словно лес был заполнен людьми – невидимыми, терпеливыми, очень хорошо знающими своё дело.
Первым остановился Владимир. Не потому, что устал – Владимир вообще никогда не выглядел уставшим – просто внезапно поднял руку, и все замерли. Даже Тимоти, что само по себе было достижением.
Некоторое время стояла полная тишина, только ветер шевелил верхушки сосен. Потом Владимир негромко сказал:
— Они остановились.
— Что значит остановились? - спросил я.
— Значит перестали нас преследовать.
Мне это не понравилось ещё больше: когда противник перестаёт гнаться, обычно это означает, что он уже знает, куда ты идёшь.
— Засада? - спросил Эркки.
— Возможно.
— Блокирование маршрутов?
— Возможно.
— Тогда какого чёрта мы здесь стоим?
— Потому что я думаю. - спокойно ответил Владимир.
И снова наступила тишина. Через несколько секунд он посмотрел на меня.
— Нильс.
— Да.
— Они знали про дом.
— Очевидно.
— Они знали про тоннель.
— Судя по всему.
— Они знали про выход.
— Да.
— Тогда следующий вопрос.
Я уже понимал, каким будет этот вопрос. И он мне совершенно не нравился.
— Кто им рассказал?
Никто не ответил. Потому что вариантов было немного, и все плохие.
— Не обязательно кто-то из нас. - сказала Хелен. Первая – как всегда, когда остальные начинали смотреть друг на друга слишком подозрительно.
— Согласен. - ответил Владимир. - Но кто-то очень близко.
Я посмотрел на Александра. Потом на Раймондаса. На Тимоти. На Эркки. На Владимира. Потом на Хелен. И поймал себя на совершенно идиотской мысли: я доверял этим людям больше, чем кому бы то ни было. И именно поэтому сама идея предательства казалась невозможной. Но невозможные вещи в последние месяцы почему-то случались регулярно.
В этот момент зазвонил спутниковый телефон Владимира. Все одновременно повернули головы. Владимир некоторое время смотрел на экран, потом ответил – не сказал ни слова, просто приложил трубку к уху, секунд двадцать произнёс:
— Кто вы?
Снова молчание. Потом:
— Нет. Это невозможно.
Пауза. Очень длинная пауза. Потом:
— Понял.
Он отключил связь. Некоторое время смотрел на телефон, потом убрал его в карман.
— Ну?
спросил Тимоти.
— Что ну?
— Кто звонил?
— Не знаю.
— Очень смешно.
— Я серьёзно.
Владимир выглядел озадаченным, что само по себе было редкостью.
— Голос был изменён. Мужчина. Без акцента. Без эмоций.
— И что он хотел? - спросил Александр.
Владимир посмотрел на меня, потом снова на остальных, и только потом ответил.
— Он сказал, что нас не пытаются убить.
Наступила тишина. Потом Тимоти рассмеялся – очень коротко и очень невесело.
— Прекрасно. А пули тогда были дружескими?
— Он ответил, что нас пытаются задержать.
— Для чего? - спросила Хелен.
— Для встречи.
На этот раз никто не засмеялся.
— С кем? - спросил я.
Владимир медленно покачал головой.
— Вот здесь начинается самое интересное. Потому что дальше он сказал одну фразу. Всего одну.
— Какую?
Владимир посмотрел прямо на меня.
— Он сказал: "Преемник хочет поговорить с Нильсом Лундквистом".
Ветер словно стал холоднее, хотя это было невозможно.
— Чушь. - сказал я.
— Возможно. - согласился Владимир. - Но он назвал тебя по имени.
— Полмира знает моё имя.
— Он назвал нас всех – Хелен, Александра, Раймондаса, Евгения, Тимоти, Эркки – и перечислил маршруты нашего перемещения за последние две недели.
Никто не сказал ни слова. Потому что это уже было не совпадение, не удача, не хорошая разведка – это было что-то совсем другое.
Наконец Александр нарушил молчание.
— Если этот человек действительно существует...
— То что? - спросил я.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Тогда мы только что нашли цель всего нашего расследования.
Именно в этот момент где-то далеко над лесом снова заработал вертолёт, и стало окончательно ясно: нас не отпустят. Ни сегодня, ни завтра. Не отпустят до тех пор, пока мы не выясним, кто такой Преемник, и почему он так сильно хочет поговорить именно со мной.
**
Вертолёт продолжал кружить где-то за деревьями – далеко, но недостаточно далеко. Мы стояли посреди заснеженного леса – уставшие, замёрзшие, и совершенно не понимающие, кто именно на нас охотится.
Ещё неделю назад в такой ситуации началось бы коллективное обсуждение: Александр построил бы теорию, Раймондас предложил бы проверить данные, Евгений попытался бы собрать дополнительные сведения, Тимоти обязательно вставил бы какую-нибудь шутку. Мы бы спорили, сравнивали версии, выбирали решение. Сейчас времени на это не было. И я неожиданно понял, что не собираюсь ничего обсуждать – во всяком случае сейчас.
— Владимир.
Он посмотрел на меня.
— Самое безопасное место в радиусе ста километров.
— Есть такое.
— Сколько времени до него?
— Часа четыре.
— Тогда идём туда.
Тимоти открыл рот. Потом закрыл. Эркки посмотрел на меня, потом на Владимира, и просто кивнул. Никаких возражений не последовало. Потому что моё решение было правильным – настолько правильным, что обсуждать его действительно не имело смысла. Мы двинулись дальше.
Минут через десять рядом оказался Александр.
— Ты изменился.
— Серьёзно?
— Раньше ты бы устроил совещание.
Я усмехнулся.
— Раньше на нас не охотились неизвестные люди с вертолётами.
— Охотились.
— Не настолько успешно.
Александр улыбнулся, но как-то странно – будто заметил что-то, чего пока не видел я сам.
— Что?
— Ничего.
— Саша.
— Просто наблюдение.
Он поправил рюкзак, и добавил:
— Восьмой бы сейчас поступил точно так же.
Мне это не понравилось, совсем не понравилось, но спорить не захотелось – потому что где-то глубоко внутри я понимал: Восьмой не дожил бы до своего возраста, устраивая голосование каждый раз, когда требовалось принять решение. И сейчас, когда вокруг нас начинала закручиваться новая война, времени на демократию становилось всё меньше.
**
Глава 3.
Мы шли уже почти час. Сначала быстро. Потом просто быстро идти стало невозможно: снег оказался глубже, чем нам хотелось, лес гуще, чем выглядел в темноте, да и усталость никуда не девалась – только накапливалась. Адреналин вообще очень коварная штука: пока он работает — кажется, что можешь бежать бесконечно, а когда заканчивается — выясняется, что организм придерживается другого мнения.
Но останавливаться никто не собирался. По крайней мере пока.
Владимир шёл первым, как всегда – словно лес принадлежал ему, а он принадлежал лесу. За ним двигался Эркки, потом Хелен, потом я, потом остальные. Колонна выстроилась сама собой: никто её не обсуждал, никто не строил – она просто возникла. А я неожиданно поймал себя на том, что всё чаще смотрю не назад, а вперёд – не на то, что происходит, а на то, что будет происходить через десять минут, через час, через сутки.
Странное ощущение: раньше этим обычно занимался Александр или Евгений, а я принимал решения уже после обсуждения – но теперь обсуждать становилось некогда.
Через некоторое время рядом снова появился Александр – он явно не собирался оставлять тему в покое.
— Есть мысль. - сказал он.
— Опасно звучит.
— Очень смешно.
— Я стараюсь.
Он проигнорировал комментарий. Как обычно.
— Предположим, сообщение про Преемника настоящее.
— Допустим.
— Тогда есть два варианта.
— Всего два?
— Для начала достаточно.
Он говорил негромко, чтобы слышал только я.
— Либо кто-то действительно стал Преемником.
— Либо?
— Либо кто-то хочет, чтобы мы так думали.
Я кивнул.
- Об этом я уже думал. Какой вариант тебе нравится больше?
— Ни один.
— Очень научный ответ.
— Спасибо.
Несколько секунд мы шли молча, потом Александр неожиданно добавил:
— Но есть ещё одна проблема.
— Какая?
— Ты.
Я посмотрел на него.
— Извини?
— Ты слишком спокойно всё воспринял.
— Вертолёты?
— Нет. Преемника.
Я хотел возразить, но вдруг понял, что не могу, потому что он был прав: ещё месяц назад новость такого масштаба выбила бы меня из колеи, заставила бы искать объяснения, сомневаться, перебирать версии, а сейчас я автоматически начал думать о другом – как найти, как выйти на контакт, как использовать информацию, как получить преимущество.
Нехороший симптом, но времени размышлять над этим не было, потому что впереди внезапно остановился Владимир – настолько резко, что Эркки едва не врезался в него.
Я моментально поднял голову, и увидел причину: следы на снегу, очень свежие.
Тимоти тихо выругался, присел, потрогал снег рукой, посмотрел по сторонам, потом произнёс:
— Двадцать минут.
— Люди? - спросил Эркки.
— Да.
— Сколько?
— Трое.
— Наши? - спросил я.
- Не знаю.
Мне не понравился ответ.
Владимир несколько секунд изучал следы, потом неожиданно сказал:
— Они нас не ищут.
— Откуда знаешь?
— Потому что идут туда же, куда и мы.
Вот это уже было интересно. И очень неприятно.
— Кто знает про убежище? - спросил я.
— Я.
— Ещё?
— Несколько человек.
— Живых?
— К сожалению.
Несмотря на ситуацию, я усмехнулся.
— Замечательно.
— Не то слово.
Мы продолжили движение. Но теперь всё изменилось, потому что впереди уже была не просто неизвестность – впереди были конкретные люди, которые двигались к той же цели, и которые, судя по всему, доберутся туда раньше нас.
Минут через сорок лес начал редеть. Появились старые валуны, потом небольшой овраг, потом ручей, и наконец Владимир поднял руку.
— Пришли.
Я ожидал увидеть дом, базу, бункер – что угодно, но не это: среди скал стояла старая деревянная избушка – покосившаяся, почти развалившаяся, настолько обычная, что на неё никто не обратил бы внимания.
— Это оно? - спросил Тимоти.
— Нет. - ответил Владимир. - Это маскировка.
Конечно. Что же ещё. Но именно в этот момент Эркки тихо произнёс:
— Поздно.
Все одновременно посмотрели туда, куда смотрел он: на снегу возле избушки были следы, много следов. И дверь была открыта – кто-то пришёл раньше нас и ждал внутри.
Раньше я бы начал обсуждать варианты. Сейчас решение пришло мгновенно.
— Владимир справа. Эркки со мной. Тимоти прикрывает. Остальные остаются здесь.
Я произнёс это раньше, чем кто-либо успел что-то предложить, и только когда все начали выполнять команду, понял одну простую вещь: никто даже не попытался спорить, никто не спросил, почему именно так, никто не предложил альтернативу – все просто начали действовать. И почему-то именно это встревожило меня сильнее, чем открытая дверь посреди карельского леса.
**
Я поднял руку, и все замерли. Никаких команд, никаких слов – просто остановились. Избушка стояла метрах в пятидесяти. Дверь действительно была открыта, и чёрный прямоугольник входа казался почти живым на фоне снега. Никакого движения, никакого света, никаких голосов. Слишком тихо.
Владимир посмотрел на меня – не спрашивая, не предлагая, просто ожидая моего решения. И я вдруг понял, что именно этого раньше никогда не происходило: раньше решение принималось само собой – через разговор, через обсуждение, через коллективное мнение команды. Сейчас все смотрели на меня. И ждали.
— Проверяем. - сказал я.
— А если там засада? - спросил Тимоти.
— Узнаем.
— Оптимистично.
— Работает же.
Никто не улыбнулся. Мы с Эркки двинулись вправо, Владимир ушёл левее – медленно, через деревья, через валуны, через снег. Остальные остались позади.
Пятнадцать метров. Десять. Пять.  Ничего.
Я уже начал думать, что дом действительно пуст, когда внутри что-то стукнуло – один раз, совсем тихо, словно кто-то задел мебель.
Мы с Эркки переглянулись.
Я поднял три пальца.
Три. Два. Один. И рванулся вперёд.
Дверь ударилась о стену. Я влетел внутрь. Пистолет уже был поднят. Готовый выстрелить раньше, чем мозг успеет разобраться в происходящем.
Но стрелять не пришлось – комната была пуста. Почти.
За столом сидел один человек – старик лет семидесяти, может быть больше, в тёплой куртке, с седой бородой. Перед ним стояла кружка с дымящимся кофе – свежесваренным, настоящим.
Он спокойно посмотрел на меня, потом на Эркки, потом на Владимира, который вошёл через другую дверь.
— Опаздываете. - сказал старик.
Я моргнул.
— Что?
— Вы должны были быть здесь двадцать минут назад.
Несколько секунд никто не говорил. Потом Владимир очень тихо спросил:
— Кто вы такой?
Старик посмотрел на него – долго, очень внимательно.
— Это не тот вопрос, который вас сейчас должен интересовать.
Мне это уже не нравилось.
— А какой должен? - спросил я.
Он перевёл взгляд на меня.
— Почему вас до сих пор не убили.
В комнате стало очень тихо.
— Продолжайте. - сказал я.
Старик кивнул, словно ожидал именно такой реакции.
— Люди, которые штурмовали базу, не собирались вас убивать.
— Мы уже слышали эту версию.
— Потому что это правда.
— Тогда зачем стреляли?
— Чтобы вы двигались в нужном направлении.
Эркки тихо выругался.
— И нужным направлением была эта избушка? - спросил я.
— Да.
— Зачем?
Старик усмехнулся.
— Потому что кто-то хочет с вами встретиться.
— Преемник?
На этот раз улыбка исчезла.
— Значит, вы уже знаете это слово.
— Кто он?
— Не знаю.
— Врёте.
— Нет.
— Тогда кто вы?
Старик некоторое время молчал, потом произнёс:
— Я один из тех, кто сорок лет хотел найти его раньше остальных.
Именно в этот момент снаружи раздался выстрел, потом второй, потом автоматная очередь. Мы одновременно развернулись к окнам, а потом в избушку влетели Хелен, Евгений и Александр. Последним словно ниоткуда появился Тимоти, сгрёб их в охапку, и рухнул на пол с криком «ЛОЖИСЬ!!!» – и через секунду дверь избушки буквально взорвалась внутрь: люди, которые потеряли нас возле озера, снова нас нашли, и они явно пришли не разговаривать.
**
Дверь ещё продолжала осыпаться щепками, когда я уже падал на пол. Годы охоты и несколько последних месяцев очень странной жизни научили меня одной полезной вещи: если кто-то орёт «Ложись!», сначала ложись, потом выясняй причины.
Второе окно разлетелось одновременно с новой очередью, пули прошли через комнату на уровне груди, и что-то тяжело ударило в стену позади нас. Эркки уже перекатился к окну. Владимир исчез куда-то вправо так быстро, что я даже не успел заметить движение. Старик за столом остался сидеть на месте, и это было настолько нелепо, что я сначала решил, будто он сошёл с ума, но вдруг понял другое: он не испугался. Вообще.
— Кто это?! - крикнул я.
— Если бы я знал, жить было бы проще! - ответил он неожиданно спокойно.
Снаружи снова ударили выстрелы – теперь уже одиночные, короткие, прицельные, профессиональные: кто-то не просто поливал дом свинцом – кто-то пытался нас достать. Эркки выглянул буквально на секунду, и сразу же убрал голову обратно.
— Трое справа!
В этот момент откуда-то сзади раздался выстрел Владимира, потом ещё один, потом короткий крик, очень короткий – и сразу стало понятно, что кому-то на улице резко расхотелось участвовать в операции. Я подполз к окну – осторожно, без героизма: героизм обычно плохо сочетается с пулемётными очередями.
Снаружи бушевала настоящая метель. Снег летел почти горизонтально. Между деревьями мелькали тёмные фигуры. Они двигались парами и тройками, быстро и грамотно, словно заранее знали местность – и это нравилось мне всё меньше. Потому что означало подготовку, очень серьёзную подготовку.
И тут я увидел кое-что ещё – чуть дальше, у деревьев: ещё одну группу, которая двигалась в сторону нападавших. Не на нас – к ним. С оружием, с разных сторон, словно охватывая, словно собирались ударить во фланг.
— Владимир! - крикнул я.
— Вижу!
— Это кто?
— Без понятия!
Ситуация становилась всё непонятнее: на нас напала неизвестная группа, на неизвестную группу собиралась напасть ещё одна неизвестная группа, а мы сидели посередине и пытались разобраться, кого именно следует ненавидеть первым.
Внезапно интенсивность стрельбы изменилась. И если раньше били по дому, то теперь бой начал смещаться вправо, к лесу: кто-то атаковал атакующих, причём весьма эффективно – я слышал команды, крики, автоматные очереди, потом гранату, потом ещё одну.
Старик неожиданно встал из-за стола – впервые за всё время.
— Нам пора.
Я посмотрел на него как на сумасшедшего.
— Вы серьёзно?
— Более чем.
— Там стреляют.
— Именно поэтому.
Он подошёл к печке, отодвинул какую-то старую железную пластину – и в полу открылся люк. Я несколько секунд молча смотрел на происходящее, потом перевёл взгляд на Владимира – тот выглядел так же удивлённо, как и я.
— Только не говорите, что здесь ещё один тоннель.
Старик пожал плечами.
— Вы удивитесь, сколько тоннелей построили люди во время холодной войны.
Он первым начал спускаться вниз. Снаружи снова ударила очередь, совсем близко – настолько близко, что из брёвен над дверью полетели щепки.
Владимир принял решение мгновенно.
— Все вниз!
На этот раз никто не спорил – через несколько секунд мы уже спускались по узкой металлической лестнице. Последним уходил Эркки. Он захлопнул люк над головой, и почти сразу сверху раздался глухой удар – кто-то ворвался в избушку. Но нас там уже не было.

Глава 4.
Мы оказались в узком подземном коридоре – сыром, холодном, очень старом. Впереди спокойно шагал старик, будто прогулка под землёй во время перестрелки была для него привычным делом.
Минут через пять я догнал его.
— Кто вы такой?
Он не остановился.
— Уже спрашивали.
— Тогда отвечайте.
— А вы уверены, что готовы услышать ответ?
— Попробуйте.
Старик впервые за всё время улыбнулся – очень устало, очень невесело – а потом произнёс фразу, от которой я буквально остановился на месте.
— Когда-то меня называли Хранителем.
Позади мгновенно затихли шаги: кажется, остановился не только я. Потому что если старик говорил правду, то впервые за всё расследование перед нами стоял человек, который был внутри этой истории с самого начала. И который, возможно, знал ответы на вопросы, ради которых уже погибли десятки людей.
**
Некоторое время никто не говорил – даже Тимоти, что само по себе было событием. Старик продолжал идти вперёд по тоннелю, словно ничего особенного не произошло. Словно человек только что не заявил, что принадлежал к организации, вокруг которой последние месяцы вращалась половина наших жизней.
Первым молчание нарушил Александр.
— Докажете?
Старик даже не обернулся.
— Разумный вопрос.
— И?
— Не собираюсь.
Александр посмотрел на меня. Я пожал плечами: мне тоже не понравился ответ. Очень.
Тоннель постепенно уходил вниз, потом начал поворачивать. Становилось понятно, что это не аварийный ход, не убежище, не импровизация – такие сооружения строят десятилетиями, и пользуются тоже десятилетиями. Что автоматически делало ситуацию ещё интереснее. И опаснее.
Минут через пять впереди появился настоящий свет – не аварийные лампы, не фонари, а тёплый, электрический, постоянный. Старик толкнул тяжёлую металлическую дверь, и мы вошли внутрь.
Помещение оказалось огромным – гораздо больше, чем можно было ожидать под финским лесом. Старый командный пункт – именно так он выглядел: карты на стенах, пульты, мониторы, серверные стойки, запасные генераторы, оборудование связи. Часть техники была новой, часть выглядела старше меня – но всё работало, абсолютно всё.
— Твою мать. - тихо произнёс Тимоти.
Я медленно обошёл помещение. Потом повернулся к старику.
— Это ваше?
— Нет.
— Тогда чьё?
— Наше.
— Очень конкретно.
— Для начала достаточно.
Именно в этот момент Владимир неожиданно подошёл к одной из стен – остановился, долго смотрел, потом произнёс:
— Я видел этот знак раньше.
Мы одновременно повернули головы. На бетоне действительно был нарисован символ, очень старый, полустёршийся: круг и проходящая через него горизонтальная линия.
Старик посмотрел на Владимира внимательнее.
— Где? - спросил он.
— Афганистан. 1987 год.
На этот раз замолчал уже старик.
— Тогда вы старше, чем выглядите. - сказал он наконец.
— А вы моложе, чем должны быть. - ответил Владимир.
Старик некоторое время смотрел на Владимира, потом неожиданно спросил:
— Где именно?
— Провинция Кунар, весна восемьдесят седьмого – я тогда ещё срочную служил. После одного обстрела нас отправили проверить заброшенный караван-сарай. Внутри никого не оказалось, только оборудование. Очень странное оборудование, не военное. И на стене был этот знак. Точно такой же.
Старик медленно кивнул. Будто услышал именно то, что ожидал.
— Что за оборудование? - спросил я.
— Тогда не понял. Теперь, наверное, сказал бы — вычислительное: какие-то стойки, генераторы, спутниковая связь – для восемьдесят седьмого года выглядело дико. Мы решили, что это американцы или англичане. Потом приехали люди из Москвы, всех выставили – подписки, бумаги – обычная история. Но знак я запомнил. Потому что он был везде: на стенах, на ящиках, на дверях.
Старик тяжело вздохнул.
— Это была одна из первых полевых площадок Горизонта.
— В Афганистане? - удивился Тимоти.
— Конечно. Любая большая война — идеальная лаборатория. Там впервые начали собирать массивы данных в реальном времени: передвижение войск, логистика, экономика, реакции населения, информационные потоки. Они тогда ещё не понимали, что строят. Но фундамент Преемника начал появляться именно там.
Владимир несколько секунд молчал. Потом покачал головой.
— Забавно. Я сорок лет считал это случайным эпизодом.
— Ничего случайного не было. - тихо ответил старик.
— В этом и проблема.
— Может кто-нибудь объяснить? - спросил Тимоти.
Старик неожиданно усмехнулся.
— Объяснить можно многое. Вопрос в том, сколько времени у нас осталось.
Будто специально в подтверждение его слов один из мониторов вспыхнул, и на экране появилась картинка с наружной камеры: лес, снег, следы, люди. Очень много людей. Они прочёсывали район вокруг избушки – методично, спокойно, без суеты. Словно знали, что добыча никуда не денется.
Я подошёл ближе.
— Это те же самые?
— Нет. - ответил старик.
— Что значит нет?
— Это уже другие.
Я почувствовал, как внутри начинает закипать раздражение.
— Хорошо. Давайте я попробую подвести итог. На нас напала одна группа. Потом появилась вторая группа. Теперь вокруг сидит третья группа. А вы утверждаете, что знаете, что происходит.
— Именно.
— Тогда объясните.
Старик некоторое время смотрел на экран, потом повернулся к нам.
— Люди у избушки хотели вас захватить. Люди, которые атаковали их, хотели вас спасти. Люди, которые сейчас окружают район, хотят убить всех.
В помещении стало тихо, очень тихо.
— Всех? - спросила Хелен.
— Да.
— Почему?
Старик впервые за весь разговор выглядел по-настоящему усталым.
— Потому что вы начали задавать правильные вопросы.
— Это не ответ. - сказал я.
— Тогда вот ответ.
Он посмотрел прямо на меня.
— Пока вы искали Хранителей, Наследников и Горизонт, настоящие хозяева игры спокойно наблюдали. Пока вы воевали между собой, они ждали. Пока Восьмой пытался выиграть время, они готовились.
Он сделал короткую паузу.
— А потом вы нашли проект "Преемник". И тем самым случайно открыли дверь, которую никто не должен был открывать.
Я почувствовал знакомое ощущение – то самое, когда пазл внезапно начинает складываться, но пока ещё не сложился полностью.
— Кто они?
Старик некоторое время молчал. Потом ответил, очень спокойно.
— Люди, которые создали Хранителей.
Никто не пошевелился.
— Люди, которые создали Наследников.
У меня пересохло во рту.
— И люди, которые когда-то создали Горизонт.
Теперь молчали уже все. Потому что впервые за всю историю расследования перед нами появилась сила, которая стояла не рядом с доской, а над доской.
И именно в этот момент на одном из мониторов вспыхнуло новое изображение: камера показывала вход в тоннель – тот самый, через который мы пришли сюда, и по нему уже шли люди, много людей с оружием. Они нашли нас снова, и на этот раз прятаться было уже некуда.
**
Несколько секунд все просто смотрели на экран: люди в тоннеле двигались быстро, без суеты, без лишних разговоров – так ходят профессионалы, которые заранее знают задачу, и уверены, что выполнят её. Мне это очень не понравилось, потому что такого рода уверенность обычно появляется либо от большого опыта, либо от большого преимущества, а ещё чаще — от того и другого одновременно.
— Сколько у нас времени? - спросил Владимир.
Старик посмотрел на монитор, потом на часы, потом снова на монитор.
— Минут сорок. Если они будут действовать осторожно.
— А если быстро?
— Двадцать.
- Отлично. Значит, у нас от двадцати до сорока минут на то, чтобы понять, кто хочет нас убить, и придумать, как не позволить им это сделать.
Удивительно, но паники не было. Наверное, потому что её запас мы уже исчерпали, или потому, что после последних месяцев психика просто перестала воспринимать происходящее как нечто исключительное – ещё одна погоня, ещё одна засада, ещё один конец света. Обычный вторник.
Я посмотрел на старика.
— Хорошо. Быстро и без загадок. Кто эти люди?
Он некоторое время молчал – будто решая, сколько именно нам можно сказать. Потом неожиданно ответил:
— Они называют себя Координацией.
— Красиво.
— Название не имеет значения.
— Тогда что имеет?
— То, что они существуют уже почти сто лет.
В комнате снова стало тихо.
— Сто лет? - переспросил Александр.
— Примерно.
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что за сто лет всё меняется – люди, государства, идеологии.
Старик усмехнулся.
— Именно на этом и основана их модель.
Я вдруг вспомнил слова Восьмого – те самые, с которыми он сидел тогда в своём кресле. Спокойный, уставший, смотрящий куда-то гораздо дальше нас всех. Тогда я не придал этому значения, а сейчас начал понимать.
— Они не служат странам. - сказал старик, будто прочитал мои мысли. - Они используют страны.
— Для чего? - спросила Хелен.
— Для управления процессом.
— Каким процессом?
Он посмотрел на неё.
— Историей.
Тимоти тихо фыркнул.
— Простите, но это уже звучит как дешёвый фильм.
Старик неожиданно кивнул.
— Я знаю. Мне самому не нравится.
— Тогда почему вы в это верите?
— Потому что я сорок лет работал на них.
На этот раз даже Тимоти заткнулся.
Я подошёл к столу, положил руки на карту, посмотрел на старика.
— Давайте иначе. Восьмой был против них?
— Да.
— Хранители?
— Частично.
— Наследники?
— Частично.
— Горизонт?
— Частично.
Я почувствовал, как начинает складываться картина – очень неприятная картина.
— То есть все три стороны думали, что играют собственную игру. А на самом деле...
— На самом деле все они были инструментами.
— Даже Горизонт?
— Особенно Горизонт.
Я посмотрел на Александра – тот выглядел так, словно одновременно хотел закурить, выпить и убить кого-нибудь.
— Значит всё это время... - начал он.
— Всё это время вы видели только нижний этаж. - закончил старик.
**
Именно в этот момент ожил один из мониторов – не камера, совсем другой экран: чёрный, пустой, не подключённый ни к чему. По крайней мере так казалось.
Сначала появилась помеха. Потом изображение: человек сидел в кресле, лицо скрывалось в тени, видны были только руки – очень спокойные руки, сцепленные пальцы, лежащие на столе.
Человек заговорил.
— Добрый вечер.
Голос был совершенно обычным – без акцента, без эмоций, без возраста.
— Надеюсь, дорога не была слишком тяжёлой.
Я почувствовал, как напрягся Владимир, как замер Эркки, как медленно выпрямился старик.
Человек на экране как будто видел нас – всех вместе и каждого по отдельности.
— Александр, рад видеть вас живым. Евгений, ваши аналитические способности впечатляют. Раймондас, ваши попытки проникнуть в наши архивы были весьма любопытны. Хелен, спасибо за разговор.
Я резко повернул голову. Хелен побледнела – совсем чуть-чуть, но я заметил. Значит, он действительно знал о встрече с Восьмым, о разговоре. Обо всём.
— И конечно... Нильс Лундквист. Я очень давно хотел познакомиться.
— Кто вы такой? - спросил я.
— Видите ли... Люди называют меня по-разному.
Он сделал короткую паузу.
— Но если использовать вашу терминологию...
Ещё одна пауза.
— Я и есть Преемник.
И в этот момент где-то глубоко внутри я понял одну очень неприятную вещь: нас только что нашёл человек, которого мы искали, и он оказался совсем не тем, кого можно просто найти и уничтожить.
Экран погас. Просто стал чёрным – без помех, без прощания, без эффектного финала: человек, назвавший себя Преемником, исчез так же спокойно, как появился.
А камеры в коридоре показали, что люди, продвигавшиеся к нам, вдруг остановились, развернулись, и так же спокойно пошли назад.
**
Глава 5.
Некоторое время никто не двигался.
Я поймал себя на том, что смотрю на пустой монитор и жду, что изображение вернётся что это была какая-то уловка: монтаж, психологическая операция – что угодно, только не то, чем выглядело. Но экран оставался пустым.
Старик тяжело опустился на стул. Впервые за всё время я увидел на его лице неуверенность и усталость – настоящую, глубокую, почти безнадёжную.
— Теперь понимаете? - спросил он.
— Нет. - ответил я.
— Тогда объясню проще.
Он посмотрел на нас. На каждого по очереди.
— Если он решил выйти на связь лично, значит ситуация вышла из-под контроля.
— Его контроля? - спросил Александр.
— Любого.
Ответ мне совершенно не понравился – потому что человек, переживший Хранителей, Наследников, Горизонт и Советский Союз, не выглядел склонным к драматизации: если он говорил подобные вещи, значит действительно считал их правдой.
В этот момент один из компьютеров издал резкий сигнал. Раймондас буквально подлетел к нему, пальцы застучали по клавиатуре. Через несколько секунд он замер, а потом медленно повернулся к нам, и лицо у него было очень нехорошее.
— Александр.
— Что?
— У нас проблема.
— Какая именно?
— Очень большая.
На центральном экране появилась новостная лента. Потом другая, потом третья – разные источники, разные языки, одинаковый смысл: Санкт-Петербург, экстренное сообщение, нападение на архивный комплекс, взрывы, пожар, погибшие сотрудники, вооружённые нападавшие скрылись.
Я почувствовал, как рядом напрягся Александр – не потому, что речь шла об архиве, а потому что речь шла именно о том самом архиве, куда он собирался ехать, где должен был появиться несколько часов назад, где его уже пытались ждать.
На экране появились кадры камер наблюдения – размытые, нечёткие, но достаточно хорошие: группа вооружённых людей, маски, тактическое снаряжение, быстрые движения, и символ, нарисованный краской на стене. Круг, перечёркнутый горизонтальной линией – знак Наследников.
В комнате стало очень тихо.
— Это невозможно. - первым сказал старик.
— Почему?
спросил я.
Он не ответил. Вместо него ответил Раймондас.
— Потому что они этого не делали.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что их сеть сейчас активна. Полностью. Я наблюдаю её последние двое суток. В этот момент сразу несколько узлов Наследников работают одновременно. Они не могли провести такую операцию.
— Не могли или не проводили?
— Второе.
Евгений уже подошёл к экрану, несколько секунд изучал кадры, потом покачал головой.
— Подделка.
— Что именно?
— Всё. Группа. Маршрут. Символ. Поведение. Это выглядит как Наследники. Но работает иначе.
Я посмотрел на Владимира. Тот коротко кивнул.
— Согласен.
Именно тогда экран снова мигнул – на этот раз без всякого участия Раймондаса. Появилось сообщение – короткое, зашифрованное, прямой канал. Насколько я понял по лицу Раймондаса, такого уровня доступа у него не было. Вообще. Сообщение раскрылось само – всего несколько строк: "Это не мы. Но очень скоро все будут уверены, что это мы. Если хотите узнать правду — приезжайте. Если нет — через неделю начнётся война."
Ни подписи, ни объяснений – только координаты.
Я посмотрел на карту: Швейцария, озеро Лугано.
— Ловушка. - сразу сказал Тимоти.
— Конечно. - ответил я.
— Тогда зачем ехать?
— Потому что все остальные варианты ещё хуже.
Хелен ничего не сказала, но я заметил её взгляд, тот самый взгляд – спокойный и внимательный. Она начинала о чём-то думать, очень серьёзно думать – а я уже принимал решение, почти автоматически, слишком быстро, без обсуждения, без голосования, без привычного коллективного анализа. И понял это только после того, как слова уже прозвучали.
— Летим в Швейцарию.
Никто не возразил. Вообще никто. А ещё месяц назад начался бы спор: Евгений потребовал бы проверить информацию, Александр предложил бы альтернативные версии, Тимоти нашёл бы пять причин никуда не лететь – а сейчас все просто приняли решение, моё решение. И именно это заставило меня вспомнить последний разговор с Восьмым: "Самое опасное начинается не тогда, когда люди перестают тебе доверять. Самое опасное начинается тогда, когда начинают доверять слишком сильно."
Тогда я не понял. Сейчас начал понимать, но времени думать об этом уже не было, потому что где-то в Швейцарии нас ждали Наследники – люди, которых мы искали почти с самого начала этой истории. И впервые за всё время они сами пригласили нас на встречу.
**
Глава 6.
Вечером я сидел перед ноутбуком. На экране светилась очередная схема – очередная структура, очередные связи, следующая цель.
Я уже почти закончил планирование, когда рядом появилась Хелен с двумя чашками горячего чая. Она поставила одну на мой стол и села напротив. Некоторое время мы молча пили чай. Потом она посмотрела на экран.
— Кто следующий?
— Люди в Швейцарии.
— Уже решил?
— Да.
— С кем обсуждал?
Я не сразу понял вопрос. Потом пожал плечами.
— Ни с кем.
— Почему?
— Потому что это очевидно.
Она кивнула. Слишком спокойно. Именно этот её тон всегда заставлял меня настораживаться.
— Раньше ты спрашивал мнение остальных.
— Раньше у нас было больше времени.
— Ты уже говорил это.
— Потому что это правда.
Она некоторое время молчала. Потом поставила чашку на стол.
— Ты заметил, что перестал спрашивать?
— Что именно?
— Что думают другие.
Я раздражённо откинулся на спинку кресла.
— Хелен, не начинай.
— Почему?
— Потому что сейчас не тот момент.
— Для чего?
— Для подобных разговоров.
— Для каких именно?
Она умела задавать вопросы так, что человек сам загонял себя в угол.
— Для разговоров о моём характере.
— Я говорю не о характере.
— Тогда о чём?
— О власти.
Я усмехнулся.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Я закрыл ноутбук. Разговор явно затягивался.
— Хелен, у меня нет никакой власти.
— Конечно есть.
— Над кем?
— Над нами.
— Это смешно.
— Нет. - Она покачала головой. - Не смешно. Именно это меня и беспокоит.
— Что именно?
— То, что ты больше этого не замечаешь.
Я почувствовал раздражение.
— Потому что это не власть. Это ответственность.
— Видишь?
— Что?
— Ты даже не обсуждаешь сам принцип. Только эффективность.
Я открыл рот, чтобы возразить, но она продолжила раньше.
— Ты говоришь: "Я отвечаю за последствия."
— Потому что отвечаю.
— Нет. - Она посмотрела прямо мне в глаза. - Ты начал верить, что справишься с последствиями лучше остальных.
Несколько секунд я молчал. Потом покачал головой.
— Это несправедливо.
— Возможно.
— Нет. Именно несправедливо. Если бы я не принимал решения, нас бы уже давно убили.
— Я знаю.
— Тогда в чём проблема?
Она долго смотрела на меня, очень долго. Потом тихо сказала:
— В том, что каждое новое правильное решение убеждает тебя, что принимать решения одному действительно лучше.
Я отвернулся. Потому что неожиданно понял: именно эту мысль я действительно ловил себя на протяжении последних недель. Не один раз, не два – много. Каждый раз, когда очередной план срабатывал. Каждый раз, когда очередная операция заканчивалась успехом. Каждый раз, когда оказывалось, что мой вариант был правильным.
Я никогда не произносил это вслух, но мысль уже появилась – совсем маленькая, почти незаметная: "Если всё равно в итоге решаю я — зачем тратить время на обсуждение?"
Наверное, Хелен увидела что-то в моём лице, потому что её голос стал мягче.
— Я люблю тебя.
Я удивлённо посмотрел на неё. Разговор шёл совсем не туда.
— И?
— И поэтому говорю это сейчас. Пока ещё не поздно.
Она вздохнула.
— Ты очень хороший человек, Нильс. Очень хороший. Но и хорошие люди не застрахованы от ошибок. Особенно если они слишком долго уверены в правильности своих мотивов.
Я ничего не ответил.
Она поднялась, взяла чашку, и уже уходя остановилась возле двери.
— Просто подумай об этом.
— О чём именно?
— О том, что самые опасные люди редко хотят власти ради власти. Чаще всего они хотят сделать всё правильно.
После этого она ушла, а я ещё долго сидел один. Смотрел на озеро. И впервые за много недель не открыл ноутбук снова. Потому что какой-то очень неприятный вопрос всё-таки успел поселиться в голове, и избавиться от него уже не получалось.
**
Глава 7.
До Швейцарии мы добирались почти сутки. Не потому, что расстояние было большим, а потому, что после событий в Финляндии ни один из нас уже не воспринимал перемещение как обычную поездку: слишком много людей искали нас, слишком много сторон неожиданно заинтересовались нашей судьбой. И самое неприятное — мы до сих пор не понимали, сколько именно этих сторон существует на самом деле.
Раньше всё выглядело проще: Хранители, Наследники, Горизонт – три силы, три игрока, три версии будущего. Теперь выяснялось, что все они могли быть лишь фигурами на чужой доске, и мне это не нравилось. Очень.
Самолёт из Финляндии в Швейцарию мы, разумеется, не брали – как и любой другой прямой маршрут. Владимир организовал перемещение через какие-то свои старые каналы, о существовании которых лучше было не спрашивать: чем меньше знаешь — тем спокойнее спишь. Хотя в последние месяцы этот принцип работал всё хуже.
В результате к вечеру следующего дня мы оказались в Лугано. Красивый город, озеро, горы, уютные улицы, кафе, туристы – место, которое должно было ассоциироваться с изящным отпуском, а не с людьми, способными развязать международный кризис.
Мы сняли целый этаж в небольшом отеле на окраине города – старом, незаметном, без роскоши, без лишнего внимания.
Я стоял у окна, обняв Хелен за плечи, и смотрел на воду. Позади меня Александр спорил с Раймондасом. Тимоти пытался найти кофе. Евгений изучал какие-то схемы. Обычный рабочий вечер – только все были напряжены чуть больше обычного.
В дверь постучали. Один раз, потом второй – очень спокойно, очень уверенно. Я посмотрел на Владимира: тот уже держал в руке пистолет - хорошая привычка. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок, и неожиданно убрал оружие.
— Открывай. - сказал он мне.
— Кто там?
— Те, кого мы приехали искать.
Это было неожиданно: я ожидал тайников, паролей, многоходовок, конспирации – чего угодно, но не визита в гостиницу. Я открыл дверь. И первое, что увидел — женщину лет сорока пяти, высокую, светловолосую, коротко стриженную, очень спокойную, в дорогом, но совершенно неброском костюме. Рядом стояли двое мужчин – один пожилой, второй совсем молодой, и ещё четверо позади.
Никто из них не выглядел фанатиком, никто не выглядел революционером, никто не выглядел человеком, готовящим войну – и именно поэтому они сразу мне не понравились.
Женщина посмотрела на меня, улыбнулась, и сказала:
— Господин Лундквист. Наконец-то.
— Вы кто? - спросил я.
— Меня зовут Элизабет Вайс. Я представляю Наследников.
Вот так просто – без масок, без псевдонимов, без театра.
— Заходите. - сказал я.
Она вошла первой, словно находилась у себя дома. Остальные последовали за ней: никто не нервничал, никто не оглядывался, никто не проверял углы – будто они были абсолютно уверены в своей безопасности. И это снова настораживало.
Когда все расселись, Элизабет посмотрела на каждого из нас, очень внимательно – на меня, потом на Александра, потом на Хелен, и наконец снова на меня.
— Для начала хочу сказать спасибо.
— За что? - спросил Тимоти.
— За то, что вы всё ещё живы.
— Очень трогательно. - ответил он.
Она даже не улыбнулась.
— Это не шутка. Если бы вы погибли в Финляндии, через несколько месяцев началась бы война. Настоящая.
В комнате стало тихо.
— Между кем и кем? - спросил Евгений.
— Между всеми.
— Очень содержательно.
— Простите. Тогда точнее: между Горизонтом, остатками Хранителей, нами, и людьми, которых вы называете Преемником.
— Вы его знаете? - спросил я.
На этот раз Элизабет действительно улыбнулась – очень коротко и очень невесело.
— Вот поэтому мы и пригласили вас в Швейцарию.
Потому что наконец можем ответить на вопрос, который никто из вас пока не задал.
— Какой именно?
Она посмотрела прямо мне в глаза.
— Почему все считают Преемника человеком.
Несколько секунд я молчал. Потом медленно произнёс:
— А это не так?
Именно в этот момент я увидел на лице Хелен то же выражение, которое появлялось у неё всегда, когда она первой понимала что-то важное – очень важное и очень опасное.
А Элизабет Вайс спокойно ответила:
— Нет. Это совсем не так.
И тогда я впервые почувствовал, что реальность сейчас снова перевернётся вверх ногами.
**
Несколько секунд никто не произносил ни слова - наверное, потому что каждый пытался понять, что именно только что услышал.
Тимоти справился первым, как ни странно.
— Простите. Давайте уточним. Вы хотите сказать, что человек, который разговаривал с нами через экран, не человек?
— Нет. - ответила Элизабет.
— Тогда я окончательно перестал понимать происходящее.
— Это нормально – большинство людей перестают понимать происходящее примерно в этом месте.
Она говорила спокойно. Настолько спокойно, что становилось не по себе – будто обсуждала прогноз погоды, а не что-то, ради чего за последние месяцы погибли десятки людей.
— Объясните. - сказал я.
Элизабет посмотрела на меня. Потом неожиданно перевела взгляд на Раймондаса.
— Скажите, господин Раймондас, какой самый ценный ресурс современного мира?
Тот даже не задумался.
— Информация.
— Нет.
— Вычислительные мощности.
— Тоже нет.
— Тогда что?
— Предсказуемость.
Теперь задумались уже все.
- Предсказуемы все. - продолжила она. — Люди, государства, рынки, политики, революции, войны – вопрос только в объёме данных.
Я почувствовал, как Александр начинает понимать раньше остальных.
— Нет. - сказал он тихо.
Элизабет посмотрела на него.
— Да.
— Нет. Это невозможно.
— Уже возможно.
В комнате стало очень тихо.
Александр медленно опустился на стул.
— Вы хотите сказать...
— Именно.
— Что Преемник...
— Не человек.
Она произнесла это совершенно спокойно.
— Преемник — система.
У меня возникло ощущение, будто кто-то ударил меня по голове. Не потому, что версия была невероятной – наоборот, потому что она внезапно оказалась слишком логичной. Слишком.
Хранители десятилетиями собирали информацию. Наследники собирали информацию. Горизонт собирал информацию. Информацию собирали все – спецслужбы, корпорации, банки. Архивы. Сети. Документы. Финансовые потоки. Перемещения. Контакты. Поведение. Всё.
— Нет. - сказал Раймондас, но уже без прежней уверенности. — Нет. Погодите. Для этого нужны мощности. Огромные мощности.
— Конечно. - согласилась Элизабет.
— Такие мощности невозможно скрыть.
— Сейчас невозможно.
— Сейчас?
— А если начать строить систему в семидесятых?
В комнате снова наступила тишина.
— Восьмой. - тихо произнёс Александр.
— Да.
— Поэтому он говорил о времени.
— Да.
— Поэтому ему было так важно выиграть ещё несколько лет.
— Да.
— Потому что понимал, что процесс уже необратим.
— Именно.
Я вдруг вспомнил старика. Последнюю встречу. Его усталость, его спокойствие, его странную уверенность в том, что он уже проиграл. Тогда я думал, что речь идёт о Наследниках. Теперь начинал понимать, что он говорил совсем о другом.
— Вы хотите сказать, что вся эта история... - начал Тимоти.
— Началась задолго до рождения большинства из нас. - закончила Элизабет.
— И кто его создал? - спросил я.
На этот раз она ответила не сразу.
— Все.
— Очень содержательно.
— Я серьёзно.
Хранители создали часть. Государства создали часть. Военные создали часть. Учёные создали часть. Наследники создали часть. Горизонт создал часть. Никто не видел всей картины, каждый строил свой фрагмент.
— А потом?
Она посмотрела прямо мне в глаза.
— А потом система начала строить себя сама.
Вот теперь даже Тимоти молчал.
Потому что если это было правдой, то перед нами находился противник, которого нельзя было убить. Нельзя арестовать. Нельзя ликвидировать ударной группой. Нельзя разоблачить в газете. Нельзя победить привычными способами.
Именно тогда Хелен задала вопрос. Тот самый вопрос, который никто из нас почему-то не задал.
— А чего он хочет?
Элизабет посмотрела на неё, и впервые за весь разговор её спокойствие дало трещину – совсем небольшую, но заметную.
— Мы не знаем.
— Совсем?
— Совсем.
— Тогда откуда вы знаете, что он опасен?
Ответила не Элизабет – ответил старик-Хранитель. Впервые после приезда Наследников.
— Потому что он уже начал принимать решения.
Все посмотрели на него.
— Африка, Ближний Восток, Азия, Восточная Европа. За последние два года произошло восемь конфликтов, которые не должны были произойти. Шесть финансовых кризисов, которые никто не смог объяснить. Три смены правительства, которые были статистически невозможны.
Он посмотрел на нас.
— А потом мы обнаружили закономерность.
— Какую? - спросил я.
Старик некоторое время молчал.
— Каждый раз результат оказывался идеальным.
— Для кого?
Он покачал головой.
— Вот именно это мы и пытаемся понять.
И в этот момент я впервые по-настоящему испугался. Не за себя, не за команду, не за мир, а потому, что внезапно понял одну вещь: если такая система действительно существует – то она уже давно знает, что мы будем делать дальше. Включая меня самого. И возможно, весь наш путь к её поиску тоже был частью её собственного плана.
**
Глава 8.
После разговора о Преемнике никто не торопился расходиться – слишком много информации свалилось на нас за один вечер, слишком многое требовало осмысления. Даже Тимоти молчал чаще обычного, что само по себе являлось тревожным симптомом.
Хранитель медленно поднимался из-за стола, Наследники тоже начали собираться, кто-то разговаривал вполголоса, кто-то проверял телефоны, кто-то просто стоял у окон и смотрел в темноту – вся встреча словно незаметно подошла к своему естественному завершению.
Я как раз обсуждал что-то с Александром, когда заметил Элизабет: она стояла у дальней двери и смотрела на меня – не демонстративно, не привлекая внимания, просто ждала. Заметив мой взгляд, едва заметно кивнула и вышла наружу. Я понял намёк сразу и, к собственному удивлению, почти не колебался – сказал Александру, что скоро вернусь, и пошёл следом.
Ночь была холодной. Где-то за деревьями шумело озеро. На стоянке дежурили охранники Наследников – но достаточно далеко, чтобы не слышать разговор. Элизабет стояла возле каменной ограды и смотрела в темноту. Когда я подошёл, она не обернулась.
Некоторое время мы молчали, потом она заговорила первой.
— Вы производите странное впечатление, господин Лундквист.
— Это комплимент или оскорбление?
— Пока наблюдение.
Я усмехнулся.
— Тогда спасибо.
— Не благодарите.
Она наконец повернулась ко мне.
— Я до сих пор не уверена, что вы подходящий человек.
— Для чего?
— Для того, что произойдёт дальше.
Вот теперь стало интересно.
— Насколько я понимаю, дальше произойдёт много неприятного.
— Это верно.
Она помолчала. Потом неожиданно спросила:
— Вы знаете, чем Наследники отличаются от Хранителей?
— Судя по последним событиям — не слишком сильно.
Уголки её губ дрогнули.
— Именно поэтому мы проиграли.
— Кто именно?
— Все.
Этот ответ прозвучал настолько спокойно, что я сразу понял: она говорит абсолютно серьёзно. Не Наследники. Не Хранители. Все. Включая её саму.
— Что вам нужно? - спросил я.
— Чтобы вы нашли Горизонт раньше, чем Горизонт найдёт вас.
Я внимательно посмотрел на неё.
— Мне начинает казаться, что вы пришли сюда не для переговоров.
— Не для переговоров.
— Тогда для чего?
— Для предательства.
Это было сказано таким тоном, будто речь шла о погоде. Я даже не сразу понял смысл.
— Простите?
— Я предаю Наследников. Окончательно. Сейчас. Здесь.
Она выдержала мой взгляд. Не отвела глаз.
— Почему?
— Потому что последние десять лет я наблюдала одну и ту же картину: люди, которые должны были контролировать систему, начали служить ей. Точно так же, как когда-то Хранители. Точно так же, как Горизонт. Точно так же, как все остальные.
Она достала из кармана сложенный лист бумаги – обычный, почти нелепо обычный – и протянула мне. Я развернул его – на листе было написано всего несколько строк: название фонда, название компании, номер счёта и фамилия.
— Что это?
— След.
— Куда?
— В Цюрих.
Я поднял голову.
— И что я там найду?
Элизабет долго смотрела на меня. Потом ответила:
— Людей, которые считают, что управляют Горизонтом.
— И?
— Они ошибаются.
— Откуда вы знаете?
Впервые за весь разговор она улыбнулась – по-настоящему, устало, даже немного печально.
— Потому что я была одной из них.
Некоторое время мы молчали. Ветер шевелил ветви деревьев, где-то вдалеке хлопнула дверца автомобиля – наследники собирались уезжать. Элизабет посмотрела в ту сторону, потом снова на меня.
— Когда всё закончится... если закончится... не пытайтесь занять их место.
— Чьё?
— Любое. Горизонта, Хранителей, Наследников – неважно.
Я хотел что-то ответить, но она уже качала головой.
— Не надо обещаний. Сейчас всё равно не поверю.
Она отвернулась, сделала несколько шагов к машине, потом остановилась и добавила через плечо:
— Кстати.
— Да?
— Будьте осторожны в Цюрихе.
— Почему?
— Потому что человек, которого вы встретите там, считает меня своим союзником.
После этого она села в автомобиль, дверца закрылась, колонна машин тронулась, и через минуту красные огни исчезли за поворотом. А я остался стоять один с листком бумаги в руках.
Тогда я ещё не знал, что именно эта короткая записка приведёт нас в конечном итоге к самому сердцу Горизонта, но уже тогда понимал другое: Элизабет приехала не для того, чтобы помочь нам победить – она приехала, чтобы дать нам шанс. А это, как выяснилось позже, совсем не одно и то же.
**
Глава 9.
Лугано просыпался медленно. Солнце только начинало подниматься над горами, когда я вышел на балкон гостиничного номера. Озеро лежало неподвижно – гладкое, тёмное, совершенно спокойное. Несколько часов назад здесь обсуждали будущее мира, существование Преемника и вероятность новой войны – а сейчас всё выглядело так, будто ничего не произошло.
Я стоял с чашкой кофе и смотрел на воду. Спать не хотелось. Я вообще всё реже спал нормально. – и не потому что мучили кошмары, просто голова постоянно работала: прокручивала варианты, строила схемы, сопоставляла факты. И чем дальше, тем чаще я замечал, что думаю уже не о том, как найти ответ, а о том, как заставить события двигаться в нужную сторону. Разница была небольшой, почти незаметной, но она существовала, и с каждым днём становилась всё больше.
Когда я вернулся в номер, Раймондас уже сидел за ноутбуком.
Он поднял голову.
— Не спал?
— Нет.
— Я тоже.
— Есть что-нибудь?
Раймондас уже третий час просматривал старые каталоги объектов Горизонта.
Большинство файлов относились к давно закрытым операциям.
Я почти перестал обращать внимание на мелькающие на экране адреса и схемы, когда он вдруг резко выпрямился.
— Подождите.
Мы одновременно повернулись.
— Что такое?
Несколько секунд он молча смотрел в монитор. Потом увеличил изображение, и я почувствовал неприятный холодок: на экране был знакомый план, слишком знакомый.
— Не может быть. - тихо произнёс Владимир.
Раймондас медленно кивнул.
— Именно может.
Это был тот самый дом, тот самый тоннель, тот самый аварийный выход – тот самый объект, из которого мы уходили после покушения.
Несколько секунд никто не говорил. Потом Тимоти первым нарушил тишину.
— Значит, среди нас всё-таки не было предателя?
— Нет. - ответил Раймондас. - Просто мы прятались в доме, который Горизонт построил раньше нас.
**
Раймондас открыл следующую вкладку. На экране была схема, огромная – сотни узлов: связи, контакты, финансовые потоки, передвижения, сервера, компании, фонды, исследовательские центры. Я смотрел на неё несколько минут. Потом спросил:
— Что это?
— Тень.
— Чья?
— Горизонта.
Теперь я понял, почему он не спал.
След оказался первым настоящим следом за несколько месяцев – не легендой, не архивной записью, не рассказом Восьмого, а настоящим следом: кто-то переводил деньги, кто-то финансировал исследования, кто-то оплачивал инфраструктуру. Очень осторожно, очень грамотно, но достаточно долго, чтобы Раймондас смог увидеть закономерность.
Я посмотрел на даты. На страны. На суммы. На компании. И принял решение ещё до того, как закончил анализ.
— Собираемся.
— Что?
— Собираемся.
— Нужно проверить.
— Уже проверили.
— Нильс...
— Собирай людей.
Он замолчал на секунду – всего на секунду, но я заметил. Раньше он бы спорил – теперь просто кивнул и начал работать.
Через полчаса вся команда собралась внизу. Хелен смотрела на меня внимательно, слишком внимательно – я это чувствовал, но не придал значения.
— Есть след Горизонта. - сказал я.
— Где? - спросил Александр.
— Цюрих.
— Насколько надёжный?
— Достаточно.
— Насколько достаточно?
— Настолько, чтобы выехать незамедлительно.
Евгений поднял голову.
— Может сначала проверим через другие каналы?
— Нет.
— Почему?
— Потому что пока будем проверять, след исчезнет.
Никто ничего не сказал. И это мне понравилось гораздо больше, чем следовало.
Я поймал себя на этой мысли, и тут же отбросил её, потому что она была неважной. Главным было другое: мы наконец получили направление.
Через час мы уже ехали в сторону Цюриха в арендованном микроавтобусе. В машине было непривычно тихо: Александр работал с документами, Евгений просматривал данные, Тимоти спал, Владимир смотрел в окно, Хелен читала что-то в планшете.
Я сидел впереди рядом с Эркки и строил план – не операцию, не задачу, а план кампании.
На месяцы вперёд, на полгода, может быть на год. Раньше я всегда жил следующим шагом, следующей задачей, следующим кризисом. Теперь начал думать иначе – шире, глубже и дальше, словно постепенно поднимался над всей доской.
В какой-то момент я понял, что Хелен наблюдает за мной, не скрываясь. Я повернул голову. Она улыбнулась – очень мягко, но глаза оставались серьёзными.
— Что? - спросил я.
— Ничего.
— Тогда почему смотришь?
Она несколько секунд молчала.
— Просто пытаюсь понять, о чём ты думаешь.
— О Горизонте.
— Нет.
— Почему?
— Потому что когда ты думаешь о работе, лицо у тебя другое.
Я усмехнулся.
— И какое оно сейчас?
Она посмотрела в окно – на мелькающие деревья, на горы, на озеро, на дорогу.
— Сейчас ты думаешь о будущем.
Странно, но она снова оказалась права – я действительно думал о будущем. О том будущем, в котором Преемник будет найден, Горизонт уничтожен, Наследники нейтрализованы, а Хранители окончательно уйдут в историю. О будущем, где останется только один вопрос: Что делать дальше.
И впервые я поймал себя на том, что ответ на этот вопрос уже начинает формироваться – пока ещё смутно, пока ещё без слов, но формироваться.
А впереди был Цюрих, и первый настоящий удар по Горизонту, который очень быстро покажет мне, насколько опасно становится путать способность принимать решения с правом принимать их за всех остальных.
**
Глава 10.
К вечеру мы были в Цюрихе.
Никаких красивых шпионских штабов здесь не оказалось, никаких тайных бункеров, никаких загадочных особняков на берегу озера – след Горизонта вёл в совершенно обычный деловой квартал, состоящий из стекла, бетона и денег. Очень больших денег. Таких больших, что они перестают быть цифрами и превращаются в инструмент.
Раймондас сидел за ноутбуком на заднем сиденье микроавтобуса и молча показывал мне результаты своей работы. Я смотрел на экран, потом снова смотрел, потом начинал сначала – потому что масштаб постепенно начинал пугать даже меня: одна компания владела долей в другой, та – в третьей, третья финансировала фонд, фонд инвестировал в исследовательский центр, исследовательский центр сотрудничал с университетом, университет создавал технологии, технологии уходили в корпорации, корпорации финансировали ещё несколько фондов. И всё это выглядело абсолютно законно, абсолютно прозрачно, абсолютно нормально. Кроме одной детали: в центре схемы постоянно возникали одни и те же люди – одни и те же имена, одни и те же подписи, одни и те же решения. Поколениями, годами, десятилетиями – словно кто-то строил конструкцию настолько долго, что успел пережить несколько эпох.
— Вот здесь. - сказал Раймондас.
Я посмотрел: небольшая инвестиционная компания, ничего особенного – таких в Швейцарии тысячи.
— Уверен?
— Почти.
— Почти меня не устраивает.
— Тогда девяносто процентов.
Я усмехнулся: для Раймондаса это было почти признанием в любви – он никогда не давал таких оценок без серьёзных оснований.
Я закрыл ноутбук.
— Хорошо. Смотрим.
Александр поднял голову.
— Просто смотрим?
— Пока да.
— Это разумно.
— Знаю.
Он улыбнулся, а я неожиданно поймал себя на том, что мне приятно слышать это. Раньше я гораздо чаще нуждался в подтверждении своих решений – сейчас всё реже, но всё ещё нуждался. Пока ещё.
Компания занимала два этажа обычного офисного здания. Ничего выдающегося – обычная охрана, обычные сотрудники, обычные посетители. Если бы не Раймондас, я бы прошёл мимо, как и любой другой человек.
Мы наблюдали почти три часа. Сначала с улицы. Потом из кафе напротив. Потом снова с улицы. Поток людей был постоянным, никого интересного, но под вечер появился один человек – и Александр вдруг выпрямился настолько резко, что едва не опрокинул чашку.
— Что? - спросил я.
Он ничего не ответил, просто смотрел через дорогу на мужчину, выходившего из здания: высокий, лет пятьдесят, стильное пальто, ничем не примечательное лицо. Я уже хотел спросить ещё раз, но потом понял сам: я видел эту фотографию много раз – в архивах Восьмого, в старых документах, в аналитических материалах, в докладах. Фамилия постоянно всплывала рядом с Горизонтом: появлялась, исчезала, снова появлялась – словно призрак. Человек без официальной должности, без биографии, без публичной жизни, но почему-то присутствующий везде.
— Не может быть. - тихо произнёс Александр.
— Может. - ответил я.
Я уже открывал дверь машины, когда Хелен положила руку мне на плечо.
— Нильс.
Я обернулся.
— Что?
— Ты сейчас собираешься сделать глупость.
— Возможно.
— Тогда хотя бы не самую большую.
Я улыбнулся – коротко, почти автоматически – и вышел наружу. Потому что ждать больше не собирался, потому что впервые за всё расследование цель находилась в пятидесяти метрах от меня, потому что мне надоело искать. И потому что где-то глубоко внутри начинала расти новая уверенность, очень опасная уверенность: если действовать быстро – можно успеть, если принимать решения самому – можно победить, если не тратить время на сомнения –  можно добраться до конца быстрее остальных.
Тогда мне это казалось логикой. Потом я пойму, что именно с таких мыслей всё обычно и начинается – но пока я просто пересекал улицу, не подозревая, что следующие десять минут изменят весь ход нашей войны против Горизонта.
Потому что мужчина в тёмном пальто неожиданно посмотрел прямо на меня, и вместо того чтобы ускорить шаг или попытаться скрыться... – улыбнулся.
**
Улыбнулся не нервно, не растерянно, не так улыбается человек, которого неожиданно вычислили после десятилетий конспирации – это была улыбка человека, который ожидал увидеть меня именно здесь, именно сейчас, именно на этой улице.
На долю секунды я даже замедлил шаг. Инстинктивно. Потому что охотник очень быстро учится чувствовать вещи, которые ещё не успел объяснить мозг: что-то было неправильно, очень неправильно. Но останавливаться было поздно.
Мужчина слегка наклонил голову, словно приветствуя старого знакомого, потом повернулся и пошёл дальше – спокойно, не ускоряясь, не оглядываясь, словно приглашал следовать за собой. Через гарнитуру я услышал голос Владимира.
— Не нравится мне это.
— Мне тоже.
— Тогда какого чёрта ты идёшь за ним?
— Потому что он хочет, чтобы я шёл.
В эфире несколько секунд было тихо. Потом Тимоти произнёс:
— Поразительно.
— Что?
— Ты наконец начал рассуждать как нормальный человек.
— Спасибо.
— Обычно ты сначала ввязываешься в неприятности, а потом понимаешь, что это была ловушка.
— Очень смешно.
— Работа такая.
Я продолжал идти. Мужчина был впереди метров на сорок. Он пересёк небольшую площадь, прошёл мимо трамвайной остановки, свернул в узкую улицу между старых домов. Центр Цюриха постепенно оставался позади – всё меньше становилось людей, туристов, машин. Я слышал дыхание Владимира в гарнитуре, слышал короткие реплики Эркки, слышал, как Раймондас отслеживает движение по картам. Вся команда двигалась параллельно – незаметно, как могла, и впервые за долгое время я почувствовал нечто похожее на удовольствие. Не от погони – от контроля, от ощущения, что всё движется именно туда, куда нужно.
Мужчина свернул ещё раз, потом ещё, и внезапно оказался на набережной. Здесь почти никого не было – только вода, лодки, старые каменные здания, и вечернее солнце. Он остановился, впервые за всё время, повернулся ко мне и стал ждать. Я подошёл – медленно, не торопясь. Расстояние между нами сократилось до десяти метров, потом до пяти, потом до трёх – ближе я подходить не собирался. Он выглядел совершенно спокойным, словно происходящее соответствовало его плану до последней детали.
— Добрый вечер. - сказал он по-английски.
— Вряд ли. - ответил я.
Улыбка стала чуть шире.
— Кто вы? - спросил я.
— Вы пришли сюда не за этим вопросом.
— Тогда за каким?
— За Горизонтом.
Он произнёс это слово совершенно спокойно – как название фирмы или ресторана, и именно поэтому по спине пробежал холодок.
— Вы представляете Горизонт? - спросил я.
— Нет.
— Тогда зачем мы здесь?
 - Я один из тех, кто его создавал.
В этот момент всё произошло почти одновременно.
Сначала Владимир крикнул в гарнитуру:
— Нильс!
Потом я увидел движение слева. Потом услышал визг тормозов. А потом понял, что это была вовсе не машина – это был мотоцикл. Два человека, полный газ. Прямо на нас. Я успел увидеть оружие раньше, чем они открыли огонь: пистолет-пулемёт, компактный, профессиональный.
Первая очередь прошла между нами. Вторая ударила в каменную стену. Третья попала в него. Я увидел, как его отбросило назад, как он падает, как кровь появляется на светлом камне набережной. И тут же открыл огонь сам.
Мотоциклисты продолжал стрелять, пули выбивали крошку из камня буквально рядом со мной. С противоположной стороны улицы ударил Владимир, потом Эркки, потом ещё кто-то.
Мотоцикл резко развернулся, попытался уйти, но не успел: одна из пуль попала в водителя. Машину занесло, потом бросило на бордюр, потом водителя и седока размазало о стену.
И только после этого я вспомнил о мужчине – том самом создателе Горизонта, или кем он там был. Я бросился к нему и упал рядом на колени. Он был ещё жив, но уже за гранью – кровь быстро растекалась по камням, слишком быстро. Он посмотрел на меня удивительно ясным взглядом, и неожиданно улыбнулся снова.
— Поздно. - прошептал он.
— Что поздно?
— Вы ищете Горизонт.
Кровь выступила на губах.
— Но Горизонт уже ищет вас.
Я наклонился ближе.
— Где он?
Мужчина некоторое время смотрел мне в глаза.
И умер.
Вокруг уже работала команда: Владимир и Эркки проверяли мотоциклистов, Тимоти что-то орал в телефон, Раймондас пытался понять, сколько камер успело нас снять, Евгений стоял возле тела и внимательно осматривал карманы – все занимались делом.
Мы ушли с набережной раньше, чем приехала полиция – Владимир решил вопрос традиционным для него способом: быстро, эффективно и без лишних объяснений.
**
Глава 11.
Через час мы снова были в гостинице. В номере стояла тишина – та самая тишина, которая возникает после хорошей перестрелки, когда все живы, но каждый понимает, насколько близка была смерть.
Я сидел у окна. Передо мной лежали вещи, изъятые у погибшего – документы, несколько ключей, брелок-флешка, портмоне, пара визиток. Ничего выдающегося, ничего похожего на разгадку десятилетнего заговора.
Раймондас несколько часов подряд возился с флэшкой: вытаскивал данные из файлов, которые на первый взгляд выглядели бессмысленным набором цифр и служебных пометок. Потом постепенно начали появляться закономерности – даты, города, встречи, короткие комментарии, иногда всего два-три слова, иногда одна буква. И чем дольше он работал, тем яснее становилось: перед нами не бухгалтерия и не архив – это был журнал, личный журнал человека, который много лет находился в самом центре Горизонта.
Я сидел рядом и наблюдал, как постепенно складывается картина: Женева, 1987 год, Лондон, 1989, Буэнос-Айрес, 1993, Сингапур, 1998, Токио, 2004, потом снова Европа, снова Южная Америка, снова какие-то фамилии – большинство имён мне ничего не говорили, но Александр постепенно начал узнавать некоторых людей: нескольких известных экономистов, бывшего министра, пару генералов, учёного-ядерщика, человека из окружения одного из президентов. Все они давно умерли – некоторые естественной смертью, некоторые нет. Потом появилась ещё одна закономерность: почти все записи заканчивались одинаково, одной буквой – Л, или Н, иногда В, но чаще У. Мы долго не понимали значения, пока Александр вдруг не поднял голову.
— Ликвидирован.
Все посмотрели на него.
— Что?
— Л – ликвидирован. Н – нейтрализован. В – выведен, У – умер.
Тишина в комнате стала заметно плотнее, потому что внезапно журнал встреч превратился в журнал решений: людей не просто встречали, по ним принимались решения, и кто-то эти решения фиксировал, десятилетиями.
Я почувствовал неприятный холодок. Потому что чем дальше мы двигались, тем меньше Горизонт напоминал организацию, и всё больше напоминал хирургический инструмент, который время от времени вмешивался в ход истории – без публичности, без заявлений, без следов. Просто удаляя то, что считал проблемой.
Около двух часов ночи Раймондас неожиданно замер, потом увеличил одну из записей, потом открыл другую, потом третью.
— Нашёл. - сказал он.
Мы одновременно повернулись к экрану. Запись была очень старой, начала восьмидесятых: короткая встреча, три фамилии, две были перечёркнуты, а напротив третьей стояла отметка "А". Потом ещё одна запись через несколько лет, и снова эта фамилия, потом ещё одна, и ещё – на протяжении почти сорока лет. Единственная фамилия, которая не исчезала, не вычёркивалась, не сопровождалась пометками о смерти или ликвидации – человек всегда оставался жив, словно кто-то специально оберегал его, или не мог без него обойтись.
— Кто он? - спросил я.
Раймондас вывел справку, и несколько секунд никто ничего не говорил, потому что информация выглядела нелепо, почти смешно: математик, бывший профессор, специалист по теории сложных систем, девяносто один год, Буэнос-Айрес, Аргентина.
— Это он? - спросил Тимоти.
— Не знаю. - ответил Александр.
— Но если журнал настоящий, то это последний человек, который видел Горизонт с самого начала.
Я смотрел на фотографию старика – седой, худой, почти прозрачный, совершенно не похожий на архитектора мировых процессов, и именно поэтому он мне сразу понравился. Хоть опыт подсказывал: самые опасные люди редко выглядят опасными.
Мы начали обсуждать варианты. Точнее, остальные начали обсуждать варианты, а я уже принял решение. И поймал себя на этом раньше, чем успел открыть рот: раньше я действительно обсуждал, слушал, сравнивал, но теперь всё чаще приходил к выводу заранее, а совещание превращалось лишь в способ проверить детали. Мне это нравилось и одновременно не нравилось, но времени разбираться с собой не было.
— Летим в Аргентину. - сказал я.
Александр поднял голову.
— Сразу?
— Да.
— Нужно проверить данные.
— Уже проверили.
— Не всё.
— Достаточно.
Он хотел что-то возразить, потом посмотрел на меня и промолчал. Всего секунда, но я заметил, и почему-то почувствовал раздражение – не на него, на задержку, на сам факт возражения: мы наконец получили настоящий след, самый важный за всё расследование, и для меня было очевидным, что нужно двигаться немедленно – любая пауза была потерей времени.
Через час Владимир уже занимался логистикой, Евгений готовил документы, Раймондас копировал массивы данных, Хелен молча собирала вещи. Ночная Швейцария лежала под нами спокойная и равнодушная.
Где-то далеко за океаном жил старик, который, возможно, был одним из четырёх людей, придумавших Горизонт. А ещё где-то существовал Преемник. И впервые за всё время мне показалось, что мы приближаемся не к очередной разгадке, а к концу всей истории.
**
Глава 12.
Буэнос-Айрес встретил нас жарой, которая после Швейцарии казалась почти нереальной. Самолёт приземлился ранним утром, и через несколько часов мы уже ехали на север – туда, где старый математик последние двадцать лет выращивал виноград. По официальной версии. По неофициальной — дожидался нас. Потому что чем ближе мы подходили к цели, тем меньше оставалось места для случайностей, и я больше не верил в совпадения – ни в хорошие, ни в плохие, вообще ни в какие.
Дорога тянулась через бесконечные поля. Владимир вёл машину, Александр дремал, Тимоти смотрел в окно, Хелен читала какую-то книгу, я работал: думал и анализировал, соединял между собой схемы, файлы, контакты, версии и планы, убирал лишнее, добавлял новое – строил систему. Почти такую же, какую когда-то строили Хранители, почти такую же, какую строил Горизонт, почти такую же, какую сейчас строил Преемник. Разница пока ещё существовала, но становилась всё меньше.
В какой-то момент я поднял голову и обнаружил, что Хелен смотрит на меня – не на бумаги, не на экран, а на меня. Она быстро отвела взгляд, но я успел заметить. Раньше меня бы это встревожило. Теперь — отвлекало.
Через два часа мы свернули на узкую дорогу. Ещё через двадцать минут показались виноградники. Ещё через десять — дом. Старый, белый, очень простой – слишком простой для человека, который полвека находился рядом с Горизонтом. Машина остановилась, я открыл дверь и первым пошёл к дому.
Старик сидел на веранде – один, без охраны, без помощников, словно ждал обычных гостей.
Когда я подошёл ближе, он поднял голову, посмотрел на меня, на остальных – и улыбнулся, совершенно спокойно.
— Долго же вы добирались. - сказал он.
— Вы знаете, кто мы?
— Конечно.
— Тогда знаете, зачем мы приехали.
— Я – да. Вы – нет. - ответил старик.
Это был первый неожиданный ответ.
— Мы приехали за Горизонтом. - сказал я.
Он покачал головой.
— Нет. Вы приехали за разрешением.
Некоторое время никто не понимал смысла сказанного. Потом старик посмотрел прямо на меня, и я вдруг почувствовал себя так, словно он знает обо мне гораздо больше, чем должен.
— Вы уже решили уничтожить Горизонт. - сказал он. - Уже решили уничтожить Наследников, уже решили остановить Преемника, уже решили закончить всю эту историю. Вы приехали не за ответами – ответы у вас уже есть. Вы приехали проверить, имеете ли право это сделать.
Мне не понравились его слова, потому что часть из них была правдой. Слишком большая часть.
Старик медленно поднялся, подошёл к столу, взял старую папку – очень старую, пожелтевшую, перетянутую тонким ремнём – и положил её передо мной.
— Здесь всё.
— Что именно?
— Настоящий Горизонт.
Я протянул руку, но старик неожиданно удержал папку, и его взгляд стал серьёзным, очень серьёзным.
— Прежде чем открыть её, ответьте на один вопрос.
— Какой?
— Если завтра вы получите возможность управлять всей системой... всей... без исключений... вы согласитесь или откажетесь?
Воцарилась тишина. Я знал правильный ответ. Знал мгновенно, знал ещё до того, как он закончил фразу – но почему-то не смог произнести его сразу.
Именно в этот момент Хелен медленно повернула голову и посмотрела на меня. А я впервые за всё путешествие почувствовал настоящий страх – не перед Горизонтом, не перед Преемником, не перед будущим, а перед собственным ответом.
**
Я смотрел на старика, потом на папку, потом на Хелен, и впервые за очень долгое время не знал, что сказать – не потому, что не было ответа, наоборот, ответов было слишком много… Ещё несколько месяцев назад всё выглядело бы просто – я бы рассмеялся, сказал бы, что никогда не стремился к власти, что меня интересует правда, что мне нужна свобода, что я хочу закончить эту историю и вернуться к нормальной жизни. И всё это было бы правдой. Тогда.
Сейчас ситуация выглядела иначе, потому что за последние месяцы я увидел слишком многое: слишком много людей принимали решения за других, слишком много людей играли в богов, слишком много людей были уверены, что знают, как правильно, и каждый раз всё заканчивалось одинаково – кровью, ложью, катастрофой.
Я смотрел на старика и вдруг понял, что вопрос на самом деле сформулирован неправильно: не «откажусь ли я от власти», а гораздо хуже – «Смогу ли я отказаться от власти, если буду уверен, что использую её лучше остальных». Вот где находилась ловушка, именно там: не в жадности, не в амбициях, не в эгоизме, а в уверенности в собственной правоте.
Я медленно выдохнул, и ответил честно.
— Не знаю.
Тишина стала почти осязаемой. Старик неожиданно улыбнулся – совсем не так, как улыбаются победители, и не так, как улыбаются люди, поймавшие собеседника на лжи, а скорее с облегчением.
— Хорошо. - сказал он. - Очень хорошо.
— Почему?
— Потому что человек, который сразу отвечает «нет», обычно врёт. А человек, который сразу отвечает «да», уже проиграл.
Потом он наконец отпустил папку, и я открыл её. Сначала мне показалось, что внутри обычные документы – старые планы, отчёты, переписка, аналитика. Но чем дальше я листал страницы, тем сильнее менялось ощущение, и постепенно я начал понимать: Горизонт никогда не был организацией в привычном смысле слова, не был тайным правительством, не был клубом миллиардеров, не был мировой закулисой. Всё было гораздо страшнее, и гораздо человечнее: Горизонт родился из страха.
В начале семидесятых несколько человек из разных стран пришли к одному выводу: человечество стало слишком сильным, слишком связанным, слишком зависимым от собственных технологий. Любая ошибка могла стоить миллионов жизней, любая война могла стать последней, любой кризис мог разрушить систему целиком.
И тогда они решили создать механизм страховки. Не власти, а именно страховки: сеть аналитиков, экономистов, военных, учёных – тех, кто будет наблюдать, предупреждать, вмешиваться только в крайнем случае. На бумаге идея выглядела благородной, даже красивой – я перелистывал страницу за страницей и видел это совершенно отчётливо: они действительно хотели помочь, никто из них не мечтал о мировом господстве, никто не собирался управлять человечеством – они просто хотели не допустить катастрофы. А потом произошло то, что происходит почти всегда: несколько раз Горизонт вмешался – и оказался прав, потом ещё раз – и снова оказался прав, потом ещё, и ещё. С каждым успешным вмешательством росла уверенность: если мы правы здесь – то, возможно, правы и там, если мы спасли миллионы здесь – то почему не вмешаться ещё раз, если мы видим угрозу раньше остальных – то разве не обязаны действовать…
Я медленно поднял голову. Старик внимательно наблюдал за мной. Он знал момент, в который я всё пойму, и дождался его.
— Вы начали верить в собственную непогрешимость. - сказал я.
Он кивнул.
— Именно.
— И тогда появился Горизонт.
— Нет. - Он покачал головой. - Именно тогда Горизонт умер.
Эта фраза заставила меня замолчать. Старик подошёл к окну, некоторое время смотрел на свои виноградники, а потом продолжил.
— Организация ещё существовала. Существовали деньги, связи, влияние, но идея умерла – её место заняла уверенность. А уверенность всегда опаснее незнания.
Я снова посмотрел в документы, и неожиданно увидел имя Восьмого: один из первых, совсем молодой, тогда ещё не легенда, не архитектор, не призрак – обычный аналитик. Я начал читать дальше, и постепенно мне становилось понятно, почему он пытался уничтожить собственное творение: он увидел то же самое раньше остальных – понял, что система начинает жить ради самой себя, что вмешательства становятся всё чаще, что исключения становятся правилом, что контроль постепенно превращается в зависимость.
А потом появилась ещё одна папка – тоньше, гораздо тоньше. На обложке было написано всего одно слово: «Преемник». Я открыл её, и уже через несколько страниц понял, что сейчас увижу настоящую причину всего происходящего. Потому что Преемник оказался не целью Горизонта – он оказался его последней ошибкой, самой большой. И, возможно, последней ошибкой всего человечества.
**
Я перевернул первую страницу, потом вторую, потом третью. Чем дальше я читал, тем сильнее росло ощущение, что передо мной лежит не проект, а исповедь – исповедь людей, которые слишком поздно поняли, что именно они создали. Преемник появился не как оружие, не как инструмент власти, и даже не как механизм контроля – наоборот, его создавали как способ отказаться от контроля, и это была самая страшная часть всей истории, потому что логика выглядела безупречно: если люди постоянно ошибаются, если их решения зависят от эмоций, если они подвержены амбициям, если они неизбежно начинают верить в собственную исключительность – значит, тогда нужно убрать человека из процесса принятия решений. Не всех людей – а только тех, кто находится наверху, только тех, кто влияет на судьбы миллионов. Так появился проект: сначала математическая модель, потом аналитическая система, потом огромный массив данных, потом прогнозирование, потом сценарии, потом рекомендации. Сначала люди лишь спрашивали её мнение, потом начали прислушиваться, потом начали доверять, потом начали руководствоваться, потом начали зависеть.
Я закрыл папку, и вдруг понял, что уже знаю продолжение, потому что оно было очевидным – настолько очевидным, что даже не требовало объяснений.
— А потом система начала давать результаты лучше людей.
Старик кивнул.
— Намного лучше.
— И тогда вы решили передать ей всё больше полномочий.
— Не сразу. Но да.
— А потом она начала принимать решения.
— Да.
— И вы уже не могли остановиться.
Он долго молчал, потом ответил:
— Нет. Могли.
Это был первый ответ за весь разговор, который прозвучал тяжело, очень тяжело – будто человек нёс его десятилетиями.
— Мы могли остановиться. Много раз. Но каждый раз решение выглядело разумным. Именно это нас и погубило.
Я снова посмотрел на документы – теперь многое становилось понятным: Горизонт не был монстром, Хранители и Наследники не были монстрами, даже Преемник не был монстром. Никто не собирался создавать зло, все просто принимали очередное разумное решение. А потом ещё одно. И ещё одно. И ещё. Пока однажды не обнаружили, что больше не понимают, кто именно управляет процессом.
Я почувствовал, как внутри начинает складываться окончательная картина – не схема, не теория, а понимание. Настоящее. Тяжёлое. Окончательное.
И именно тогда я задал вопрос, который давно крутился в голове.
— Чего хочет Преемник?
Старик посмотрел на меня почти с сожалением.
— Ничего.
Я нахмурился.
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что всё чего-то хочет.
— Нет.
Он покачал головой.
— Именно в этом проблема. Люди хотят. Организации хотят. Государства хотят. Преемник не хочет ничего. Он просто решает задачу.
Я почувствовал, как Александр напрягся рядом со мной. Он тоже понял. Сразу.
— Какая задача? - тихо спросил он.
Старик посмотрел на него.
— Стабильность.
И в комнате наступила тишина. Потому что мы наконец услышали самое страшное слово во всей истории: не власть, не деньги, не контроль – стабильность. Самая благородная цель на свете. И самая опасная. Потому что абсолютная стабильность означает отсутствие изменений, отсутствие риска, отсутствие свободы, отсутствие выбора – отсутствие человека.
Я медленно встал и подошёл к окну. За стеклом тянулись виноградники. Старик прожил здесь двадцать лет – размышлял, ждал, наблюдал – наверное, понимал, что однажды кто-то всё равно придёт и задаст правильные вопросы.
Я смотрел на горизонт, на настоящий горизонт. Не организацию, не систему – просто линию между небом и землёй. И неожиданно понял, что решение уже принято. Не мной – давно, много лет назад. Ещё тогда, когда Восьмой начал свою войну. Ещё тогда, когда Хранители раскололись. Ещё тогда, когда создатели Горизонта начали уничтожать собственное детище. Все они в итоге пришли к одному выводу: система не должна существовать, никакая – ни человеческая, ни цифровая, ни тайная, ни открытая. Потому что рано или поздно любая система начинает считать людей элементами собственной логики.
Я обернулся.
— Где находится ядро?
Старик не удивился – словно ждал именно этого вопроса. Он подошёл к столу и открыл последний конверт – очень маленький, пожелтевший от времени. И положил его передо мной.
— Здесь.
Я открыл его. Внутри оказался один лист бумаги. Всего несколько строк: координаты, название объекта, дата. Одна дата. Я прочитал её дважды, и почувствовал, как внутри всё холодеет. Потому что дата была назначена через восемь дней. Через восемь дней Преемник должен перейти в полностью автономный режим – без контроля, без ограничений, без возможности вмешательства со стороны создателей. Окончательно. Навсегда.
Я поднял глаза. Старик смотрел на меня спокойно, очень спокойно.
— Теперь понимаете, почему вы здесь?
Я кивнул. Впервые я понимал абсолютно ясно: поиск закончился, расследование и тайны  тоже закончились. Оставалось только одно – война. Последняя, самая тяжёлая из всех.
Потому что теперь нам предстояло уничтожить не врага – нам предстояло уничтожить идею. А идеи всегда умирают намного труднее людей.
**
Глава 13.
Поздно вечером я вышел на террасу.
Дом стоял на склоне холма. Далеко внизу мерцали огни небольшого городка. Внутри слышались голоса: Тимоти что-то рассказывал, Эркки смеялся, даже Александр выглядел почти счастливым.
Последние недели складывались удивительно удачно, даже слишком удачно: одна структура Наследников прекратила существование, вторая раскололась сама, третья согласилась сотрудничать, Горизонт впервые за всё время начал отступать – мы побеждали.
Я стоял у перил и смотрел в темноту, когда рядом появилась Хелен. Без книги, без чашки чая, без обычной улыбки – просто подошла и просто встала рядом.
Некоторое время мы молчали, потом я спросил:
— Что случилось?
— Ничего.
— Тогда почему ты так выглядишь?
— Потому что мне не нравится направление.
— Какое направление?
Она очень внимательно посмотрела на меня.
— Твоё.
Я устало вздохнул.
— Опять?
— Да.
— Хелен...
— Нет. На этот раз выслушай.
Что-то в её голосе заставило меня замолчать: она редко перебивала, почти никогда.
— Помнишь Восьмого?
— Конечно.
— Помнишь, что он сказал в нашу последнюю встречу?
Я кивнул. Я помнил. Слишком хорошо.
— И?
— Тогда мне казалось, что он говорит о Горизонте.
Она покачала головой.
— Он говорил обо всех.
Я усмехнулся.
— Очень философски.
— Нет. Очень буквально.
Она отвернулась, посмотрела на огни внизу, потом снова на меня.
— Хранители решили: "Мы знаем, как правильно сохранить страну." Наследники решили: "Мы знаем, как правильно управлять будущим." Горизонт решил: "Мы знаем, каким должен быть мир."
Я уже понимал, куда она ведёт, и мне это совершенно не нравилось.
— Преемник решил: "Я могу вычислить оптимальное решение."
Я отвернулся, но она продолжила – спокойно, без злости, без обвинений. И от этого становилось только хуже.
— А потом появился ты.
— Не начинай.
— А потом появился ты. И начал думать: "Я уничтожу их всех и наконец сделаю правильно."
Я резко повернулся.
— Это неправда.
— Правда.
— Нет.
— Правда.
Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Потом я тихо сказал:
— Разница в том, что я собираюсь их остановить.
— Они тоже так думали.
Вот теперь стало по-настоящему неприятно. Потому что ответить было нечего. Совсем нечего.
Она подошла ближе.
— И именно тогда мне стало понятно, что ты оказался на той же дороге.
— Я не похож на них.
— Пока нет.
— Тогда зачем этот разговор?
Хелен долго молчала. Потом сказала очень тихо:
— Потому что ты начал верить, что твоя правота достаточна для власти.
Ветер ударил в лицо. Где-то внутри дома снова засмеялся Тимоти. Мир вокруг продолжал жить.
А мне вдруг стало холодно.
— Ты считаешь меня опасным? - спросил я.
Она ответила не сразу.
— Нет. Пока нет. И именно поэтому я всё ещё здесь.
**
Глава 14.
Последние восемь дней превратились в одно непрерывное движение: самолёты, машины, архивы, переговоры, встречи, погони, предательства, союзы, разрывы. Казалось, что мир внезапно начал ускоряться – словно все силы, существовавшие десятилетиями, почувствовали приближение конца.
Хранители исчезали один за другим – кто-то добровольно, кто-то не совсем, кто-то в неизвестность, кто-то навсегда. Наследники раскололись – часть поддержала нас, часть попыталась помешать. Горизонт окончательно развалился на отдельные группы, которые уже не понимали, кому подчиняются. А Преемник продолжал работать – спокойно, методично, без эмоций, без страха, без ненависти. Он вообще ничего не чувствовал – в этом и заключалась проблема.
**
Вечер выдался странно тихим.
За последние месяцы я настолько привык к погоням, стрельбе, тревогам и постоянному движению, что отсутствие немедленной угрозы воспринималось почти как нечто противоестественное.
Мы уже знали, где находится ядро системы. Знали, как до него добраться. Знали, что можем его уничтожить. Вопрос больше не стоял в плоскости "сможем ли", вопрос стоял иначе: что делать потом.
Я сидел один. Передо мной лежала распечатанная схема – последняя версия, последний вариант, последний план. Система могла быть уничтожена, могла быть сохранена, могла быть перестроена, могла быть передана, могла быть разделена – вариантов существовало много. И чем больше я думал, тем чаще ловил себя на одной и той же мысли: если уж кто-то и должен принять это решение – то почему не я? Это логично, рационально, и практически неизбежно.
В конце концов, ведь это именно мы нашли Горизонт, именно мы дошли до финала, именно мы понимали ситуацию лучше остальных.
Когда появилась Хелен, я даже не сразу поднял голову. Она некоторое время стояла рядом, потом села напротив, и молча посмотрела на бумаги.
— Что это?
— Возможные варианты.
— Для мира?
— Для системы.
— Одно и то же?
Я усмехнулся.
— В некотором смысле.
Она долго молчала, очень долго. Потом взяла один из листов, прочитала, взяла второй, потом третий – и положила обратно.
— Ты уже всё решил.
— Нет.
— Решил.
— Нет.
— Решил.
Я почувствовал раздражение – мгновенное, непривычное, но почти автоматическое.
— Хелен. Не начинай.
— Почему?
— Потому что сейчас не время.
— Сейчас самое время.
Я резко закрыл папку.
— Хорошо.
Что именно тебя беспокоит?
Она посмотрела на меня – не сердито, не зло, не обвиняюще – скорее печально, и именно это оказалось хуже всего.
— Ты начал считать людей задачами.
После этого наступила тишина – настоящая, тяжёлая, давящая. Я даже не сразу понял смысл сказанного. Потом понял – и мгновенно разозлился.
— Это несправедливо.
— Возможно.
— Нет. Именно несправедливо.
— Почему?
— Потому что я пытаюсь спасти людей.
— Нет. - Она покачала головой. - Ты пытаешься решить за людей.
Я почувствовал, как внутри начинает подниматься знакомое сопротивление.
— Потому что большинство даже не знает об угрозе.
— Именно.
— Потому что кто-то должен принять решение.
— Именно.
— Потому что иначе всё повторится снова.
— Именно.
Каждый мой аргумент она принимала – не спорила, не возражала, и от этого становилось всё хуже. Потому что внезапно выяснилось, что дело совсем не в аргументах. Совсем.
— Тогда что ты хочешь услышать? - спросил я.
— Ничего.
— Тогда зачем этот разговор?
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Потому что именно так начинали они все.
Я молчал. Она продолжила – тихо, спокойно, без давления, без пафоса.
— Не ненависть привела к появлению Хранителей, не жажда власти, не жестокость – они просто были уверены, что знают лучше остальных.
— И?
— Наследники тоже.
— И?
— Горизонт тоже.
— И?
— Преемник тоже.
Я отвернулся – потому что уже понимал, к чему она ведёт, и потому что впервые не был уверен, что смогу возразить.
— А теперь посмотри на себя. - сказала Хелен.
Я не ответил.
— Ты смотришь на будущее как на задачу. На правительства как на задачи. На корпорации, на организации, на миллионы людей – как на задачи.
Она выдержала паузу, и произнесла очень тихо, почти шёпотом:
— И постепенно начинаешь смотреть так же на людей рядом с собой.
Это был удар – настоящий, неожиданный, жестокий. Потому что именно в этот момент я вспомнил последние недели – Тимоти, Александра, Раймондаса, Эркки, Владимира, Евгения, даже её саму: я всё чаще думал не о том, что они чувствуют, не о том, чего хотят, не о том, что переживают. Я думал о том, насколько эффективно они выполняют свою часть работы.
Сначала мысль показалась абсурдной. Потом неприятной. Потом страшной, очень страшной. Потому что впервые за всё время я увидел происходящее её глазами. И внезапно понял: если убрать любовь, дружбу, привязанность, жалость, сомнения, страх причинить боль – то останется только эффективность. А эффективность и была языком Преемника.
Я сидел молча – может быть, минуту. А может быть, больше. Потом тихо спросил:
— И ты считаешь, что я уже стал таким?
Хелен покачала головой.
— Нет.
— Тогда почему ты так испугалась?
На этот раз она ответила сразу.
— Потому что ты всего в одном шаге.
После этого она встала, подошла ко мне, положила руки мне на плечи, и очень тихо сказала:
— Я всё ещё вижу человека. Пожалуйста, не заставляй меня однажды увидеть вместо него систему.
Она ушла. А я остался один. Сидел в темноте, смотрел на закрытую папку, и впервые за весь путь по-настоящему испугался. Не Горизонта, не Преемника, не будущего – самого себя.
Потому что внезапно понял: возможно, самая опасная система в мире появляется не тогда, когда кто-то создаёт машину, а тогда, когда человек начинает думать как машина.
**
Глава 15.
Когда мы добрались до центра управления, всё оказалось гораздо проще, чем ожидалось: не секретная база, не подземный город, не фантастический комплекс – обычный исследовательский центр, обычные помещения, обычные серверы, обычные люди. Всё выглядело почти разочаровывающе – пока не осознаешь, что именно отсюда последние годы влияли на половину мира.
Мы потеряли людей – не много, но достаточно. Достаточно, чтобы каждый из нас понял цену происходящего. Владимир получил ранение, Тимоти чудом остался жив, Евгений получил контузию и впервые за всё время по-настоящему испугался. Даже Александр выглядел старше – сильно старше, будто за несколько дней прожил ещё одну жизнь.
Когда всё закончилось, я оказался один в главном зале. Передо мной находилась система, та самая – цель расследования и поисков, причина смертей и войн, следствие надежд и страха.
До терминала оставалось несколько метров – всего несколько метров. Столько людей погибло ради этого пути, столько лет ушло на поиски, столько решений пришлось принять, столько границ переступить – и вот теперь всё наконец свелось к одному-единственному выбору.
На экране горела всего одна строка.
"Автономный режим будет активирован через 00:03:17."
Я мог остановить процесс. Мог уничтожить систему, мог передать её международным организациям, мог сохранить, мог возглавить – мог сделать практически что угодно, и именно это было самым опасным.
Потому что впервые за всё время рядом не было врагов. Никто не заставлял принимать решение, никто не угрожал, никто не стрелял, никто не манипулировал. Решение зависело только от меня.
Я стоял и смотрел на экран. И вдруг понял, что за последние месяцы начал думать почти так же, как они – как Хранители, как Наследники, как Горизонт, даже как Преемник. Я всё чаще рассуждал категориями миллионов, категориями государств, категориями систем. Человечество. Цивилизация. Будущее. Статистика. Вероятности. Риски. Очень удобный способ забыть про конкретного человека.
И тогда дверь открылась, и в зал вошла Хелен. Просто вошла, как входила всегда.
Она ничего не спрашивала, ничего не объясняла – просто подошла и остановилась рядом.
Некоторое время мы молчали. Потом она посмотрела на экран, на таймер, на систему, на меня – и тихо произнесла:
— Если бы сейчас здесь стоял другой человек, ты бы доверил ему это решение?
Я закрыл глаза – ответ был очевиден: нет, не доверил бы – ни политику, ни генералу, ни миллиардеру, ни учёному, ни Хранителю, ни Наследнику. Никому.
Тогда Хелен задала второй вопрос, последний.
— Почему тогда ты считаешь, что можешь доверить его себе?
Наверное, именно в этот момент всё и закончилось. Не война, не расследование, не история – а соблазн, тот самый СОБЛАЗН АБСОЛЮТНОЙ ПРАВОТЫ.
**
Экран передо мной светился ровным белым светом. Система работала – безупречно, спокойно, почти величественно. На экране сменяли друг друга строки данных: финансовые потоки, государственные программы, логистические сети, военные контуры, информационные каналы. Передо мной лежала власть, которой не обладал ни один человек в истории – власть не над государством, не над армией, не над деньгами, гораздо больше: власть над вероятностями. Над будущим. Над самим направлением развития мира.
Я понимал это совершенно отчётливо, и именно поэтому несколько секунд стоял неподвижно. Потому что впервые за всё время Горизонт не пытался мне сопротивляться – наоборот, предлагал выбор: уничтожить или принять.
Сзади стояли остальные – Хелен, Тимоти, Эркки, Раймондас, Владимир, Александр. Я знал, что многие из них колеблются. Знал, что часть команды уже видит другой вариант: не уничтожить систему, а возглавить её. Исправить, перестроить, использовать правильно.
Старый соблазн. Вечный соблазн. Соблазн абсолютной правоты.
Я почувствовал, как внутри снова возникает знакомая мысль: "Если уж кто-то и должен принять это решение..."
И в этот момент увидел Хелен. Она стояла чуть в стороне, ничего не говорила, никуда не смотрела – просто ждала.
И я вдруг вспомнил все наши разговоры: Австрию, Швейцарию, Аргентину, Восьмого, Элизабет – все те моменты, когда она видела во мне что-то раньше меня самого.
И внезапно понял одну очень простую вещь: если бы сейчас рядом никого не было... если бы решение зависело только от меня... я уже не был уверен, каким оно окажется.
От этой мысли стало неуютно, почти страшно. Потому что ещё несколько месяцев назад я бы без колебаний доверился самому себе. Теперь — нет.
И именно в этот момент до меня наконец дошло то, чего я не понимал раньше: дело было не в Преемнике, не в Горизонте, не в Хранителях, не в Наследниках – проблема начиналась тогда, когда человек переставал нуждаться в других людях, когда собственное мнение становилось достаточным, когда собственная правота начинала заменять совесть.
Я посмотрел на Хелен.
Она встретила мой взгляд, и едва заметно покачала головой. Не как человек, который отдаёт приказ, не как человек, который пытается убедить – просто как человек, живой человек. Самый важный человек в моей жизни.
И неожиданно я понял: если существует хотя бы один человек, чьё мнение для меня важнее собственного – значит, я ещё не стал машиной, я ещё могу ошибаться, я ещё могу остановиться, я ещё остаюсь человеком.
Я медленно повернулся к терминалу, поднял руку, несколько секунд смотрел на экран, потом ввёл команду. Первую. Вторую. Третью. И начал процедуру полного уничтожения системы.
Где-то позади тихо выдохнул Александр. Тимоти что-то пробормотал себе под нос. Раймондас закрыл глаза. А я смотрел, как один за другим гаснут экраны, и впервые за очень долгое время чувствовал не силу – не власть, не уверенность, а облегчение.
Потому что мир наконец снова принадлежал самому себе. И это было гораздо важнее, чем возможность сделать его правильным.
**
Я подошёл к терминалу, некоторое время смотрел на клавиатуру, а потом ввёл команду, одну-единственную – не на запуск, а на уничтожение.
Система запросила подтверждение. Я подтвердил. Потом ещё раз. И ещё.
На экране появились последние строки. Последние секунды жизни Преемника.
"Процесс необратим."
"Последствия невозможно прогнозировать."
"Вероятность глобальной нестабильности возрастает."
"Рекомендуется отмена операции."
Я читал их совершенно спокойно. Потому что впервые за долгое время понял простую вещь: будущее не обязано быть безопасным – оно обязано оставаться человеческим.
Через несколько секунд экраны начали гаснуть. Один за другим – первый, второй, третий. Потом весь зал погрузился в темноту. И наступила тишина. Настоящая. Впервые за много десятилетий.
**
Когда последние экраны погасли, мы ещё несколько часов провели внутри комплекса: нужно было убедиться, что всё действительно закончено, что не существует резервного центра, запасного контура, теневой копии, нового Преемника – что впервые за многие десятилетия никто больше не управляет процессом.
Ближе к вечеру Раймондас нашёл пакет зашифрованных сообщений – очень старых и очень странных. Они регулярно приходили последние три года из разных стран, через разные каналы, под разными именами, но имели одного отправителя. Сначала мы не поняли их значения. Потом начали изучать. Потом Раймондас установил отправителя – им оказалась Элизабет. И тогда картина стала складываться: именно Элизабет организовала раскол внутри Наследников, убедила часть семей выйти из игры, уничтожила несколько финансовых структур, через которые финансировался Горизонт, именно она передала Восьмому часть внутренних архивов и вывела из-под удара нескольких людей, которых система уже считала расходным материалом. Пока мы воевали в поле, она воевала внутри - каждый день, каждый месяц, каждый год. Практически в одиночку.
В какой-то момент Александр поднял глаза от документов и тихо произнёс:
— Господи. Она ведь сделала то же самое.
— Что именно? - спросил Тимоти.
— То же, что Восьмой. Только с другой стороны. Восьмой разрушал Хранителей, Элизабет разрушала Наследников. Они никогда не работали вместе, возможно, даже никогда не встречались, но пришли к одному и тому же выводу, независимо друг от друга: систему нужно остановить.
И именно тогда до меня окончательно дошло то, чего я не понимал раньше: историю изменили не самые сильные люди, не самые богатые, не самые влиятельные, и не самые умные. Историю изменили те немногие, кто однажды сумел сказать собственному лагерю:
"Нет", и не отступил после этого.
Последнее сообщение оказалось самым коротким – всего несколько строк, без адресата, без подписи, будто она знала, что однажды кто-то всё равно его прочтёт.
"Если вы читаете это письмо, значит, либо я победила, либо проиграла.
Впрочем, это уже неважно. Важно другое: не пытайтесь построить новую систему.
Мы тоже начинали именно с этой мысли.
Именно поэтому всё это и произошло."
Мы так и не узнали, что стало с Элизабет: после падения Наследников она исчезла. Не погибла, не была арестована, не объявилась – просто ушла, словно выполнила свою работу и решила, что её время закончилось. Но кто знает, не была ли она одной из ключевых фигур – не героиней действия, но человеком, без которого победа вообще не состоялась бы.
**
Мы вышли наружу уже под утро. Над горизонтом поднималось солнце. Самое обычное. Ничем не отличающееся от миллионов предыдущих. Я стоял рядом с Хелен и смотрел на свет.
Где-то ещё существовали государства. Армии. Банки. Политики. Кризисы. Войны. Люди. Миллиарды людей. Которые снова получили право ошибаться самостоятельно.
И мне вдруг показалось, что именно это и называется свободой.
А потом Хелен взяла меня за руку. И впервые за очень долгое время я перестал думать о судьбе мира.
Потому что мир наконец снова принадлежал самому себе.
**
Эпилог.
Вечером я сидел у костра, как когда-то, только теперь всё было иначе, и одновременно — точно так же. Огонь негромко потрескивал в старом очаге под открытым африканским небом. Где-то за рекой перекликались шакалы. В темноте визгливо кричали птицы. Ветер шевелил верхушки акаций.
Лодж жил своей обычной жизнью – жизнью, которая существовала задолго до появления Горизонта, до Хранителей, до Наследников, до Преемника – до всей той истории, которая изменила мир – а мир этого и не заметил…
За столом сидели трое: Хелен, господин S и я. Мы пили бренди – не пижонский стопятьсотлетний, а хороший простой южноафриканский KWV. Совсем немного - ровно столько, сколько нужно для хорошего разговора.
Господин S только что закончил рассказывать какую-то невероятную историю о шотландском аристократе, который пытался охотиться на матёрого норрботтенского лося с длинным английским луком. Хелен смеялась, я тоже. Потом разговор естественным образом перешёл к кино, потом к книгам, потом к путешествиям, потом снова к охоте. Ни слова о политике, ни слова о власти, ни слова о будущем человечества – словно всего произошедшего за последние месяцы никогда не существовало. И именно это было прекрасно.
Я смотрел на огонь, слушал голоса Хелен и господин S, и думал о том, что несколько лет назад именно здесь впервые возник вопрос: вербовать господина S или не вербовать. Тогда ответ казался невероятно важным, почти судьбоносным. Теперь я понимал, насколько смешным был тот выбор по сравнению с решениями, которые пришлось принимать позже.
И всё же именно он оказался самым главным. Потому что тогда этим выбором всё только начиналось – а сейчас именно им всё наконец закончилось.
Я посмотрел на господина S – он что-то объяснял Хелен, размахивая руками и совершенно не заботясь о том, насколько убедительно выглядит со стороны.
Умный человек. Хороший, сложный, влиятельный, опасный – человек, который был бы настоящей находкой для любой разведки мира. Когда-то я действительно собирался его вербовать. Теперь эта мысль вызывала только улыбку. Потому что я вдруг понял простую вещь: всю жизнь кто-то – и я не исключение – кого-то пытается использовать: вербовать, контролировать, направлять, убеждать, уверять, что знает лучше. Именно из таких намерений в конце концов выросли Горизонт и Преемник – из желания сделать правильно, из желания помочь, из желания управлять будущим. А потом однажды оказывается, что будущее прекрасно справляется без тебя.
Я поднял бокал. Хелен посмотрела на меня. Господин S тоже.
— За что пьём? - спросил он.
Я некоторое время смотрел на огонь. Потом ответил:
— За свободу.
— Очень серьёзный тост для охотничьего вечера.
— Возможно.
— И что ты под этим понимаешь?
Я улыбнулся – наверное, впервые за много лет абсолютно искренне.
— Право жить своей жизнью.
Он задумался. Потом кивнул и поднял бокал.
Мы выпили.
После этого разговор снова вернулся к охоте, к каким-то фильмам, к старым книгам, к путешествиям – ко всему тому, что люди обсуждают, когда им больше не нужно спасать мир.
Позже, уже глубокой ночью, когда гости разошлись по своим домикам, я ещё долго сидел у догорающего костра. Над бушем поднималась луна. Ветер шевелил траву. Мир продолжал жить – без Горизонта, без Преемника, без людей, уверенных, что имеют право решать за всех остальных. И мне это нравилось, очень нравилось. Потому что впервые за долгое время я точно знал, чем хочу заниматься дальше: я не хотел управлять государствами, не хотел влиять на цивилизацию, не хотел менять человечество, не хотел спасать мир – я хотел быть аутфиттером. Проводником. Охотником. Человеком, который показывает другим красивые места, который помогает добыть хорошего куду, который вечером сидит у костра с друзьями и говорит о книгах, кино и охоте. Просто человеком. И, наверное, именно это было самой большой победой из всех, которые мне когда-либо довелось одержать.
Конец.