Вихрь времени и пространств. Часть 2. Глава 2

Глава 2. Путешествие по другим мирам

Мы с Иваном радостно разговаривали, обсуждая меня маленькую, её подружку Нонну, которая почему-то больше на мальчика похожа, а в будущем станет тётей Нонной — воспитывавшей детей не только своих, но и сына посаженной в тюрьму её знакомой, пригоняющей машины и обладающей большой силой: ударом кувалды она могла сама стену на балкон разрушить. Вот такая Нонна — неординарная и непохожая на девочек и молчаливую и боящуюся маму и мальчишек Настю небольшого возраста.

— А как ты пела! Голос тебе хорошо развили. Спой ещё песню «Улетай на крыльях ветра».

— Дай, сейчас переоденусь, жарко в этом… Ну вот, готова.

Я накинула лёгкую тунику из струящейся ткани — она приятно холодила кожу после духоты комнаты. Иван улыбнулся, кивнув одобрительно, и мы запели. Голос мой сначала звучал робко, будто пробуя воздух на вкус, но с каждым тактом становился увереннее, наполняя пространство чем-то светлым, почти волшебным:

Улетай на крыльях ветра
Ты в край родной, родная песня наша,
Туда, где мы тебя свободно пели,
Где было так привольно нам с тобою.

Там, под знойным небом,
Негой воздух полон,
Там под говор моря
Дремлют горы в облаках.

Там так ярко солнце светит,
Родные горы светом заливая,
В долинах пышно розы расцветают,
И соловьи поют в лесах зеленых...

Так, с песней, добрались до наших комнат, отказавшись от ужина: казалось, сама мелодия насытила нас лучше любых яств.

И заснули спокойным сном. А утром, едва первые лучи солнца пробрались сквозь полупрозрачные ставни, мы уже проснулись — бодрые, словно ночь смыла с нас всю усталость.

Мы немного поплавали в море на дельфинах. Их гладкая кожа отливала серебром в утреннем свете, а движения были такими плавными, будто они скользили не по воде, а по воздуху. Сын смеялся, протягивая руку, чтобы коснуться их спинных плавников, и в этом смехе звучало чистое, ничем не замутнённое счастье. Я смотрела на него и чувствовала, как сердце наполняется тихой радостью — такой глубокой, что хотелось удержать это мгновение навсегда.

Потом позавтракали. На столе были горячие лепёшки с мёдом, ягоды, собранные ещё до рассвета, и травяной чай, пахнущий луговыми цветами и хвоей. Мы ели неторопливо, делясь тихими разговорами о пустяках, которые в такие минуты кажутся самыми важными на свете.

А после полетели в храм, чтобы принести благодарение Богу. Лёгкий летательный аппарат бесшумно скользил над землёй, и внизу проплывали пейзажи — то зелёные долины, то каменистые склоны, то узкие ленты рек, сверкающие, как серебряные нити.

В храме было прохладно и тихо. Свет свечей и лампад мягко мерцал, отражаясь в золоте окладов и на тёмной поверхности старинных киотов. Казалось, что время здесь течёт иначе — медленнее, бережнее, словно боясь спугнуть эту святую тишину. Мати Божия кротко смотрела на нас с иконы, и мы всем существом знали, что, несмотря на нашу осквернённость, в какой бы пропасти греховной ни оказались, Она не оттолкнёт, поможет. Как любящая Мама не отвергнет больного ребёнка.

— Пресвятая Дева, изми нас от козней дьявольских, Ты бо покров и Заступница наша… — шёпотом произнесла я, и сын, хоть и не повторял слов, стоял рядом, крепко держа меня за руку. В его взгляде читалось то же самое чувство — доверие, надежда и какая-то детская простота, которая бывает только у тех, кто умеет искренне верить.

Батюшка Иоанн спросил нас о том, что было с нами. Он слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда кивая, будто впитывая каждое слово. Когда я закончила, он помолчал немного, собираясь с мыслями, а потом тихо сказал:

— Не бойся изменений в жизни. Вы были в параллельном мире — там многое может измениться. Но помни: Господь держит твою руку, даже когда ты не чувствуешь Его прикосновения. Я буду молиться о вас на Литургии.

Его слова легли на душу, как тёплый платок в холодный день — просто, но очень бережно. Поблагодарив его, мы пошли погулять. Сели около ресторанчика, укрытого от ветра лёгкой ажурной решёткой, увитой цветущими лианами. Иван заказал кофе и морс, корж. Я взяла травяной чай с кусочком яблочного пирога — тёплый, с хрустящей корочкой и ароматной начинкой, в которой чувствовались нотки корицы и ванили.

Сидели, наслаждаясь покоем, и к нам подходили знакомые — кто с улыбкой, кто с лёгким поклоном.

— Ну как, как первый выход прошёл? Всё ли хорошо?

Мы отвечали, делились короткими историями, и каждый, внимательно выслушав, вставал, откланивался и отходил, давая место для других. В этом было что-то почти ритуальное — не просто вежливость, а бережное отношение к чужому покою, умение вовремя отойти и не нарушить хрупкую гармонию дня.

К обеду вернулись. Нас очень накормили — на столе были блюда, собранные будто со всех уголков этого мира: пряные овощные рагу, рыба, запечённая с травами, свежий хлеб, ещё тёплый, и миски с густым, насыщенным супом, от которого поднимался ароматный пар. Мы ели неспешно, чувствуя, как силы возвращаются, а тревога, копившаяся где-то внутри, понемногу тает.

После обеда каждый занялся своим делом. Сын ушёл в мастерскую — ему хотелось вырезать из дерева фигурку дельфина, чтобы сохранить в ней частичку сегодняшнего утра. А я осталась сидеть у окна, глядя, как солнце медленно клонится к закату, окрашивая небо в тёплые оттенки золота и аметиста, и думала о том, как много может вместить в себя один день — и боль, и радость, и надежду, и тихое, глубокое чувство, что всё будет хорошо.

Я нарисовала эскизы картин: папу, меня маленькую, Нонну, застолье… Потом дорисую. Тонкая линия ложилась на бумагу легко, будто сама память водила моей рукой, и в каждом штрихе пряталась нежность, которую не передать словами. А сын учился на управленца и офицера. Проходя практику виртуальную, закрепляя материал, он будто примерял на себя ответственность, как примеряют строгий мундир — сначала неловко, потом всё увереннее.

Я немного понаблюдала и радовалась успехам сына. На голографическом экране мелькали сценарии кризисов: нападение на орбитальной станции, как пресечь панику в кризисных ситуациях, при отказе систем жизнеобеспечения и другие, ведение боев при нападении. Он быстро реагировал на различные критические ситуации и принимал всё больше правильных решений — без суеты, с той самой внутренней собранностью, которая отличает настоящего командира.

— Сын — настоящий мужчина, а теперь и научился принимать быстрые и правильные решения. Слава Тебе, Господи! — перекрестилась я, и тихий свет настольной лампы на мгновение словно стал чуть теплее, будто отзываясь на слова.

На завтра у меня одной был выход запланирован в очень интересный мир. Необычный и таящий опасности, как мне сказал император. Его голос в коммуникаторе звучал спокойно, почти буднично, но от этого становилось только серьёзнее: опасность, о которой говорят так сдержанно, всегда самая настоящая.

— Не бойтесь, на вас будет костюм с функцией хамелеона, а если нужно — включится невидимость. Возьмите необходимые для этого путешествия вещи: пайки, аптечку на всякий случай.

— Так опасно?

— Нет, но надо подстраховаться. Батюшка будет молиться.

— Да, он сказал это нам.

— Отлично, приготовиться вам помогу.

Оставив сына моего дальше обучаться, я ушла в свою комнату. Там на специальной стойке уже ждал комбинезон — серебристого цвета, будто сотканный из лунного света и тонкой металлической нити. Ткань мягко переливалась, отзываясь на малейшее движение, и казалась одновременно прочной и невесомой. Я провела ладонью по рукаву — материал был прохладным, но не ледяным, словно хранил в себе спокойную силу. На груди мерцал небольшой голографический индикатор: система костюма была активна, готова слиться с окружением по первому сигналу.

Утром, надев комбинезон, я снова перекрестилась и прошептала:
— Господи, в помощь приди, не оставь. Не отвергни грехов ради моих, даруй радость и помощь.

Мир изумил меня сразу, едва переходная камера раскрылась и передо мной развернулось чужое пространство. Костюм тихо щёлкнул, подстраиваясь, и включил невидимость — но не полностью, лишь слегка размывая контуры, чтобы я могла видеть себя и не потерять ощущение собственного тела. Он был в основном сине;голубых оттенков, и эти цвета будто растворялись в воздухе, становясь частью самого света этого мира.

Сразу бросились в глаза деревья со светло-синими листьями — они не шелестели, как земные, а издавали тихий, едва уловимый звон, похожий на перезвон хрустальных подвесок. Только стволы были похожи на обычные, знакомые мне, но и в них чувствовалась иная жизнь: по коре медленно пробегали тонкие светящиеся прожилки, будто по венам текла не смола, а жидкий свет.

Подошла к одному такому дереву. В пластиковый контейнер на антигравах поместила несколько листьев, стараясь не повредить их хрупкие края. Собрала упавшие ветки, чтобы взять на обследование, — они тоже слегка светились в полумраке, словно хранили в себе отголосок дневного сияния.

Потом рядом увидела ягоды на земле, похожие на голубику, но крупнее и с перламутровым отливом. Они лежали на мягкой, похожей на мох поверхности, которая пружинила под ногами. Ягоды тоже собрала с веточками — их аромат был сладковатым, с лёгкой пряной ноткой, будто в нём смешались запах нагретых солнцем трав и капля мёда.

Так понемногу передвигалась неспеша, вглядываясь в каждую деталь. И увидела камни на земле, покрытые словно смолой какой-то душистой. На ней были странные, похожие на драгоценные камни правильной формы. Они тоже были разных оттенков — сине-серо-голубого и золотистых, будто кто-то рассыпал здесь осколки северного неба и закатного солнца. А «смола» была тёмно-серого оттенка, гладкая и полупрозрачная, с тонкими золотистыми прожилками внутри.

Я принюхалась: их запах мне что;то напоминал. Ах да, «смола» была похожа и на мумиё, и на живицу с кедрового дерева, но в этом запахе слышались ещё и незнакомые ноты — свежести горного ручья и едва уловимой прохлады звёздной ночи. Тоже образцы взяла и положила в контейнер на антигравах.

Передо мной была огромная площадка, сплошь покрытая этими живыми организмами. А то, что они все живы, я не сомневалась. В этих кристаллах бегали огоньки — не хаотично, а будто по невидимым дорожкам, рисуя внутри полупрозрачных граней сложные узоры. Они мерцали в такт какому;то своему ритму, словно дышали.

Я спросила их, разрешают ли они мне взять немного, чтобы познакомиться и узнать их больше. Тишина повисла на мгновение, а потом кристаллы засияли ярче, и меня обдало тёплым воздухом — мягким, как дыхание летнего ветра. Я поняла, что они согласились и дали мне это понять, поэтому спокойно собрала и кристаллы, содержащие, видимо, какой;то вид энергии, и «смолу», на которой они росли.

Была в сердце уверенность, что листья, ягоды и эта смола очень полезны человеку. В них чувствовалась сила — не грубая, не подавляющая, а тихая, глубокая, как сила родника, который годами пробивает себе путь сквозь камень. И ещё было ощущение, что этот мир не враждебен, но строг: он позволял брать, но только тому, кто спрашивает и слышит ответ.

Вдруг я услышала такой рык, словно от большого дикого кота размером не меньше телёнка, — и звук этот прокатился по земле, будто раскат грома в пустой долине. Костюм на мне мгновенно принял вид дерева: волокна ткани переплелись, потемнели, покрылись тонкой сетью трещин, похожих на кору, а лёгкий металлический блеск сменился матовой серо-зелёной фактурой. Я замерла, сливаясь с лесом, и только сердце билось где-то в горле.

Рык стал больше похож на болезненное рычание — надтреснутое, сдавленное, будто зверь глотал собственную боль. Я медленно повернулась туда, откуда шёл звук, и увидела его: сине;серого льва, едва передвигавшегося по мшистой земле. Его шерсть отливала холодным лунным светом, будто была соткана из сумерек, а глаза горели так ярко, что казались двумя крошечными солнцами, пробившимися сквозь грозовые тучи. Он прилёг, уже не в силах идти дальше, и из глаз его пролилась слезинка — прозрачная, но с едва уловимым серебристым отливом.

Я стала не спеша показываться ему в своём настоящем виде: сначала просто шагнула из тени, потом тихо выдохнула, чтобы он почувствовал запах живого человека, а не дерева. Он зарычал на меня — низко, предупреждающе, — но в этом рыке не было ярости, только боль и усталость. Лапа его была окровавлена: из раны вытекала голубая кровь, густая и мерцающая, словно в неё подмешали звёздную пыль. Кристаллы на моей экипировке тихо загудели и стали излучать мягкое тепло — не обжигающее, а такое, каким греют руки у костра в морозную ночь. Лев с болью и каким;то странным ожиданием посмотрел на меня, будто знал, что я могу помочь, но не верил, что стану.

Потихоньку я подошла, стараясь не делать резких движений. Достала медицинский набор — компактный, с тонкими иглами и самонагревающимися повязками, которые подстраивались под температуру тела.

— Ты потерпи немного, — тихо сказала я. — Сейчас укол в лапу, а потом остальное. Потерпишь?

Я немного надеялась, что он по;человечески ответит, хоть кивнёт или моргнёт так, чтобы я поняла: он всё слышит. Он очень напомнил мне Аслана из «Хроник Нарнии» — ту самую благородную силу, которая не кричит, а просто стоит и держит мир на своих плечах. Но лев только негромко рычал — то ли от боли, то ли чтобы напомнить, что он всё ещё здесь, всё ещё зверь, всё ещё гордый.

Укол сделала быстро, но бережно. Потом наложила швы — тонкие, почти невидимые нити, которые сами затягивались и обеззараживали рану. Сверху — повязку, которая тут же начала пульсировать мягким светом, подстраиваясь под ритм его дыхания. И он быстро пришёл в себя: сначала приподнял голову, потом оперся на лапы, встряхнулся так, что по воздуху пробежала лёгкая волна, похожая на рябь на воде, и встал. А потом подошёл и потёрся об меня, как домашний кот, только этот «кот» был тяжелее меня раза в три, и от него пахло озоном, мокрым камнем и чем;то древним, чего не встретишь в нашем мире.

— А вот что с тобой делать, не знаю, — пробормотала я, гладя его по жёсткой гриве. — Взять тебя с собой не могу…

Не успев договорить, я увидела, как небо потемнело — не как перед обычной грозой, а так, будто кто;то накинул на мир тяжёлое бархатное покрывало, вышитое молниями. Воздух стал густым, почти вязким, и в нём поплыли странные отсветы: то ли блики, то ли живые искры. Лев зарычал — на этот раз не от боли, а как страж, который чует опасность раньше, чем она появляется.

И тут я увидела их: летающих существ, похожих на чудовищных осьминогов с полупрозрачными телами, переливающимися от красного до фиолетового, как пламя в разных фазах горения. Щупальца их извивались, оставляя в воздухе светящиеся следы, а между ними кружились яркие цветы — не просто цветы, а будто сгустки света на тонких стеблях, которые росли прямо в воздухе и тут же увядали, рассыпаясь искрами.

Лев ещё больше рыкнул, и глаза его наполнились ещё большим свечением — теперь это был не просто свет, а лучи, острые и быстрые, как клинки. Он метнул их в сторону летающих тварей, и те рухнули, словно кто;то перерезал невидимые нити, державшие их в небе.

— Спасибо тебе, левушка, спас, — шёпотом сказала я, чувствуя, как дрожат пальцы.

Он чуть ли не замурлыкал после этого — низкий, вибрирующий звук, который, казалось, шёл не из горла, а из самой земли. И внимательно посмотрел мне в глаза, будто пытался передать что;то без слов: предупреждение, обещание или просто тихое «будь осторожна».

— Ты здесь останься, — сказала я, глядя на него и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тебе наш мир, мой, скорее не подойдёт. С помощью Божией, увидимся.

Лев, кажется, понял. Он дружелюбно рыкнул, развернулся и пошёл прочь, становясь всё меньше среди причудливых деревьев, чьи стволы извивались, как застывшие волны, а листья шелестели на языке, которого я не знала. Вскоре он скрылся из виду, только на мгновение мелькнула его светящаяся грива, как последний отблеск заката.

Вздохнув, я обняла напоследок дерево, в которое ещё недавно превращался мой костюм, — его кора была тёплой, словно она помнила моё прикосновение. И нажала на кнопку.

Анализ показал, что я не ошиблась. В листьях было много полезных минералов — железо, кальций, магний — и целый букет витаминов, будто сама природа собрала здесь аптечку для уставшего путника. Тонкие прожилки светились едва заметным золотистым узором, словно подсказывая: в этом растении скрыта особая сила.

В целом, как показал анализ, из листьев можно заваривать целебные чаи, а из ягод — сделать сироп, бальзам, который не просто повышает иммунитет, а будто заново настраивает внутренние ритмы тела: ускоряет регенерацию, придаёт энергию, мягко, но уверенно помогает разным органам и системам работать слаженнее. Мы с императором переглянулись — в его взгляде читалось сдержанное восхищение, в моём — тихая радость: ещё один мир понемногу раскрывал свои тайны.

А кристаллы… Они годились не только для выработки энергии, но и для искинов, фонарей, светильников, батареек и многого другого. Информация на них записывалась, как на компьютерах, только не сухими строками кода, а словно живыми импульсами — будто камень запоминал не данные, а саму суть.

1 глава http://proza.ru/2026/07/05/1977
3 глава http://proza.ru/2026/07/05/2069