14 ленточек до папы

Папа-журналист был редким, но метким явлением в жизни Олеси. Он возникал на пороге раз в две недели с подарками, пахнущий дорогой, типографской краской и какой-то особой, недоступной маме романтикой дальних командировок.
Мама строго называла его страсть к работе «социально одобряемой зависимостью», а все попытки объяснить свой трудоголизм желанием послужить обществу — «избеганием реальности высокой степени художественности».

Но Олеся, которую папа звал на свой манер Лисёном, ждала. Ждала так, как умеют ждать только дети.

В её комнате на зеркальной двери шкафа-купе висел самодельный календарь. Это был лист ватмана, на который она наклеила 14 узких бумажных ленточек. Сверху фломастером было выведено печатными буквами: «ДО ПРИЕЗДА ПАПЫ ОСТАЛОСЬ». Календарь этот больше был похож на объявление о продаже щенков на столбе — где номера телефонов нарезаны бахромой. Каждое утро, едва проснувшись, Лисён шлепала босыми ногами к шкафу и отрывала одну ленточку. 13... 12... 11... С каждым днем надпись становилась все более потрепанной, но все более радостной.

— Олеся, ну что за вандализм! — мама иногда пыталась призвать к порядку. — Шкаф испортишь! Стекло! Зеркало!

Но Лисён знала: мама ругается не из-за шкафа. Мама сердится на «параллельную реальность», в которой папа варился, как пельмень в кипятке горячих новостей.

А папа... Папа тосковал. Он жил на два города, и в каждом из них ему чего-то не хватало.
Там, в редакции — тихого сопения спящей где-то рядом в комнате дочки. Тут, дома, — сумасшедшего ритма журналистской работы. Мама говорила, что трудоголизм — это единственная зависимость, за которую еще и грамоты дают. Папа отшучивался, а потом садился на кухне и тихо, чтобы не сердить её, начинал мурлыкать себе под нос гимн всех советских газетчиков:

Снова трое суток не спать,
Снова трое суток шагать
Ради нескольких строчек в газете...

Он пел это с таким чувством, будто сам Гагарин докладывал ему о полете в космос. Лисён слушала, затаив дыхание. Ей казалось, что эти трое суток без сна — высшая степень героизма, наравне с подвигом разведчиков, о которых писал Гайдар.

В то лето они наконец-то вырвались к папе в его «параллельную реальность» — небольшой южный город, где он руководил местной редакцией. На работе ему выдали служебную машину с водителем дядей Мишей, суровым мужчиной с густыми, похожими на щетки, усами.

Жара стояла как в духовке. Дядя Миша вез их по городу — от редакции, мимо парков, проспектов с пыльными тополями. Папа, молчал, погруженный в свои мысли — видимо, прикидывал заголовок для передовицы. И вдруг тишину салона разрезал тоненький, но уверенный детский голос с заднего сиденья.

Лисён, глядя в окно на проплывающие степи, затянула:

— Снова трое суток не спа-ать, снова трое суток шага-ать...

Дядя Миша от неожиданности крутанул руль. Машина вильнула. Водитель вытаращился в зеркало заднего вида на пятилетнего ребенка, который совершенно серьезно выводил куплеты про бессонные журналистские будни.

— Анатолииич... — протянул дядя Миша и натурально запричитал. — Нет, ты глянь! Вот, смена растет. Или вы её специально муштровали вместо стишков про зайку?

Папа не ответил. Он смотрел на дочь, и в горле у него стоял ком, который не могла бы растворить и цистерна редакционного чая. В свои пять лет Лисён не просто ждала его. Она впитывала его мир. Даже те заунывные песни, которые мама называла дурновкусием, стали для неё кодом доступа к отцу. Это был момент абсолютного, чистого счастья. Лисён стала источником папиной гордости и его персональным поводом для улыбки.

Вскоре у Лисёна появилась сестра Ксения, которую папа тут же окрестил Ксён. Система координат замкнулась: Лисён и Ксён — две главные новости в его жизни, ради которых и «трое суток не спать» было не жалко.
Но, пока Ксён ещё только училась разговаривать, старшая уже вовсю осваивала медиатехнологии отца.

 А в чём-то старалась его превзойти.
Например, была «на стиле» — точно не в папу, который мог выйти в магазин в разных носках, потому что думал о чем-то гениальном. Зато с чувством юмора у неё был полный порядок — это уже наследственное.

Так, незадолго до очередного дня рождения Лисёна с папой отправилась выбирать подарок. Тот приготовился к стандартным запросам — кукла, конструктор, что-нибудь розовое и блестящее. И уже морально настроился на длительный штурм полок:

— Ну, Лисён, командуй. Что дарим?

— Сено! — четко выпалила дочь.

— Чего? — папа подумал, что ослышался. — Овсяное печенье? Зефир?

— Се-но. Настоящее. Мне надо много. Целый тюк.

Папа замолчал. Такого поворота его журналистский опыт не предусматривал. Он представил, как заходит в зоомагазин и просит взвесить килограммчик лугового разнотравья.

— Зачем нам тюк, Лисён? Мы что, решили открыть в квартире ипподром, пока мама не видит?

— Пап, ну ты что! — Лисён посмотрела на него с легким укором, как главред на стажера, сдавшего сырой материал. — Для моего хомяка. Ему нужна хорошая подстилка. Чтобы у него было настроение. Ну и для еды, конечно. С запасом. Пока ты рядом — как раз донести сможешь.

Папа выдохнул. Он шел по торговому центру и чувствовал странную, пробирающую до мурашек гордость. В пять лет петь песни советских журналистов, а в шесть — требовать сено для грызуна. Приятно, когда ребенок сам знает, чего хочет. Не пропадет. И хомяка прокормит.

— А ты говорила, «избегание реальности», — тихо сказал он сам себе, вспомнив слова жены. — Да куда уж реальнее... Сено, тюк, хомяк. Вот она — жизнь. Самая настоящая.

Он крепко сжал ладошку Лисёна, и они отправились на поиски самого душистого сена в городе. Ради этого стоило шагать и трое суток, и даже больше.