Жемчужина у моря

                Ах, Одесса, жемчужина у моря,
                Ах, Одесса, ты знала много горя,
                Ах, Одесса, любимый милый край,
                Живи, моя Одесса, живи и процветай.
                Куплет из песни

Записи эти я сделал сразу же по возвращении из Одессы домой, в Питер, пока не выветрился из памяти запах этого города и говор одесситов. Будучи даже проездом в Одессе, это происходит помимо вашей воли: как губка впитывает в себя воду, так и вы перестаёте говорить на родном русском языке, переходя на проникший в ваше сознание, как говорят одесситы, нормальный человеческий язык.

Было это ещё до войны. В Одессе я побывал впервые. Я болтался по улицам без какого-либо надо, просто прислушиваясь к разговорам местных, стараясь уловить в них тот, знакомый из фильмов и анекдотов, забавный одесский говор. Может, я прогуливался не в ту сторону, но миф о необычном говоре одесситов стал сохнуть, как морская пена на пляже Аркадии. И тут со мной заговорила на всю улицу идущая мне навстречу, метрах в десяти, пожилая женщина:

— Пока у меня есть время на поговорить, я вам, мужчина, расскажу за то, что я приготовила вчера моему Шлёме на сегодняшний завтрак. Я вижу, шо Вы не из отсюда, так зарубите себе на ушах: Одессу нужно не слушать, а чувствовать. Дора Марковна вам плохо не посоветует. Идите сейчас со мной к Шлёме. Вот, примите мою торбочку с синенькими в каструльке и идите уже рядом. И шо Вы замёрзли на месте, как указательный столб на Дерибасовской? Или Вы уже не хотите посмотреть на Одессу извнутри? Тогда лучше это сделать с больничной койки. И я Вам таки это сейчас устрою. Но, как хочите.

Это было произнесено с таким великодушием: мол, меня хотят сделать сейчас самым счастливым человеком в Одессе, и нужно быть полным идиотом, чтобы тому противиться.
Я взял у женщины сумку и пошёл с ней рядом.

— На этом бульваре я первый раз разрешила молодому человеку. Что вы так вскинулись? Да, я позволила семилетнему Сёме меня, семилетнюю, поцеловать в лицо. А на том угле школа, где я училась. А там, ув низочке, была мясная Карповича. А там... А там…

Так, почти незаметно, мы с моим экскурсоводом дошли до районной больницы.

На кровати под капельницей, весь в проводках и трубочках, лежал, закрыв все свои глаза, пожилой мужчина. Дора Марковна через отдышку начинает разговор с мужем:
— Шлёма, хорошо, что ты меня тут дождался.

Мужчина вопросительно открыл один глаз.

Дора Марковна:
— Ах, это? Ничего не подумай, это просто прохожий. Я ему показывала свои достопримечательности.

В палату вошёл молодой врач. Дора Марковна ему сразу в лоб:
— Вы с Молдаванки? Шлёма тоже оттуда. Мы с ним женаты 41 год.
— И что?
— Так вам примерно столько же?
— И что?
— Так Шлёма вполне бы мог быть…
— Моим отцом?
— Так а я за шо? Так уже лечите его, как своего родного папу. Сейчас вы скажете, что ещё бы две минуты позже приехала скорая, и было бы поздно. Так все докторы говорят.
— Да.
— Я вчера приготовила для мужа синенькие, такие вкусные, и за это вам скажет пол Одессы, может приготовить только Дора Марковна. Так у Шлёмы, как назло, вчера случилась эта неприятность, его забрала скорая. И что мне теперь делать с этой вкусностью? Так я понимаю, что Шлёме сегодня синеньких не предлагать? Так скушайте их уже себе сами на здоровье…
Ах, вы уже ели синенькие от того пациента?
Доктор, Вы уж вылечите его, Соломон у меня такой один. Да, он был ещё тот мешуге* в юности. Но пусть бросит в меня камень тот, кто в юности не был мешуге.
Шлёма, у тебя хорош доктор. Ты его слушайся, а я пойду уже, пока имею этого молодого человека для удовольствия.

Женщина прижалась своей щекой к щеке мужа и что-то долго шептала ему на ухо, гладя нежно по голове…

Дора Марковна идёт рядом со мной и сеткой с кастрюлей синеньких в моих руках.
Она руководит нашим движением:
— Теперь тудой. А дальше пройдём через дворы, чтобы вы понюхали  и запах Одессы. Вы же только посмотрите на эту шамашедшую Симу, что делает походку нам навстречу. Она хочет показать, что ей 41 год. Но одесситов не надуришь. Так я вам за неё скажу честно: у этой Симы воды солёной в море не выпросишь.

Поравнявшись с нами, женщина обратилась к моей спутнице:
— Мадам Корецкая, я слышала за вашего мужа Соломона Израилевича, так вы же сейчас не сможете делать базар. Так я теперь иду от вас и, не встретив дома, оставила ув корзинке у вашей двери для вас и вашего Шлёмы «еврейского пенициллина» — литровую банку. Шоб он бил здоров.

— Симочка, дай вам столько здоровья за ваше доброе сердце, скоко поместится в вашем теле! И шоб вы были сто лет такая красивая. Бежите же своей дорогой, пока не поздно.

Пройдя ещё немного, Дора Марковна остановилась и, глядя на меня заплаканными глазами, произнесла:
— Мальчик, только в Одессе малознакомый человек, узнав о вашем несчастье, принесёт целую банку куриного бульона. Где-нибудь вы такое ещё видели? Одессу нужно не слушать, её надо чувствовать и нюхать. Так вы теперь понимаете, почему у большинства одесситов такие большие носы? Правда, раньше они были больше. Нет, не носы, а тех носов. Многие уже покинули этот мир и попали в лучший: в Америку, кто-то в Израиль или даже в Австралию.

Так, за разговорами Доры Марковны мы оказались в её старом одесском дворике. Поднявшись по наружной железной лестнице на балконную галерею, подошли к двери её квартиры. У двери стояла большая корзинка.

— И шо у нас тут есть? Риба, зажаренная на сливочном масле, это от хохлушки Оксаны. А это банка куриного бульона от встретившейся нам в городе Симы. А это татарка Фатима принесла своё печенье. А это настоящие голубцы от Светланы Ивановны Смирновой с того дома, до пенсии работавшей учительницей в школе. А это… А это...
Я ем мало, Шлёму Вы сами видели, так скушайте уже вы, ведь всё равно выбрасывать. Отказываться от такого шастья мне нельзя, соседи обидятся.

И я ел всю эту вкуснотищу и хвалил через с набитый рот. Дора Марковна сидела напротив и радовалась за меня и за те продукты, которые попали, как она выразилась: «В хороший рот».

— А что же вы мне не скажете, как вас зовут?
— А когда?
— Что значит «когда»? А и то правда, если я начинаю говорить, то только на поспать и останавливаюсь.
— Я Миша.
— Миша? По-нашему будет Мойша.
— Нет, Миша.
— Так я же и говорю — Мойша.
— Ну, пускай будет Мойша, раз оно Вам надо.
— Подумать только! А я за вас так хорошо и не подумала. А откуда такой красавец, у нас в Одессе?
— Я живу в Санкт-Петербурге.
— Оц! Вы ж мой дорогой! У вас там живёт моя доца! Так, вы её, наверняка, знаете. Наташа Корецкая. Не знаете? Её угораздило к вам пойти замуж. Наша доня не где-нибудь, а действующий стоматолог. Когда она нам сказала за хочет выйти замуж не за просто русского, а за военного, Мы со Шлёмой тогда стеснялися выйти на улицу, чтобы нас не запоказывали пальцами. Мы ей говорили: доца, на черта тебе такой шлимазл**? Его же могут послать убивать живых людей в другую страну. А она: «Я его люблю!». Нет, Вы, Мойша, мне скажите, разве там есть что любить? Капитана какого-то там первого ранга. А ведь за ней ухаживал сам Моня Славский, капитан цельного буксира.

К словам сказать, этот зять гостил у нас в поза ту неделю цельных три дня. Он имеет в Украине много друзей и бабушку в Херсоне. Так он её навещал тоже. Он приезжал один, Наташу не отпустили с работы.

Наутро я покидал этот прекрасный город, подаривший мне такую незабываемую встречу. Я верю, что  Шлёма, муж Доры Марковны, с таким хорошим доктором, обязательно выздоровеет. А их зять — военный — будут чаще приезжать на Украину. В гости.

Господи, сохрани Одессу, как ты уже это делал в другие страшные годы!

 * мешуге – В переводе с идиш - человек со странностями.
** шлимазл – В переводе с идиш - неудачник.