Седой и лысый

1
 
В одном из отдаленных углов бескрайних российских просторов, в небольшом поселке Угловка, расположенном у самой оживленной железнодорожной магистрали, у самой станции, стоял небольшой старый дом, крепко сложенный из просмоленных шпал. И жил-поживал в нем Седой – одинокий, седовласый, внешне чем-то похожий на сурового отставного морского капитана.
Как-то, вконец уставший от столпотворенья мегаполиса, он продал свою комнату в коммуналке, и приобрел это пристанционное двухкомнатное жилье с печным отоплением и остальными удобствами, как водится, во дворе. В бытность свою он после политехнического недолго поработал инженером-станкостроителем. Затем, совершив крутой поворот, судьба потянула его в сферы нежных муз. Но ни инженерия, ни служение музам до преклонных лет – так и не дали ему удовлетворения.
Время от времени его навещали друзья. Иногда они задерживались надолго, пытаясь в этой глуши вылечиться от вируса одиночества, а возможно просто подышать еще не отравленным воздухом техногенной цивилизации.
До нового года оставался один день. И этот предстоящий день Седому виделся, как продолжение проживания со своей одинокой ограниченной бесконечностью. 
С утра зашел он на кухню и посмотрел в окно. Шел красивый крупный густой снег, и сквозь его плотную воздушно-бархатную завесу практически ничего не было видно. Даже станция, что стояла в ста метрах, смотрелась едва различимым импрессионистическим пятном.
- Ну и наметает же. Да еще как наметет! – подумал он с грустью – И даже при огромном желании, хрен кто доберется до меня.
Надобно было бы ему затопить плиту, но он сначала заглянул в старенький холодильник, и понял, что пора идти в магазин, иначе нечем будет кормиться в долгие новогодние праздники.
Снег прекратился, и улица встретила его своей зимней красотой, тщательно застланной белым свежим, холодом искрящимся, покрывалом. Дорожка, что вела его к магазину, радостно похрустывала под каждым шагом.
Проходя мимо дома, где жил старый питерский художник, что так же некогда покинул городские асфальты, он остановился. Ему всегда нравился его деревянный домик, расписанный хозяином – от стрех до фундамента – странными цветистыми петухами да фантастическими райскими птичками. А птички жили на стенках не просто так, а на зеленых ветках каких-то неизвестных науке деревьев – не то пальм, не то баобабов. Седой уж собрался двинуться дальше, как услышал голос из открытой входной двери:
- Здоровьица тебе, Седой! Погодь-ка, чёй-то неважно себя чувствую, может купишь мне снадобий в аптеке, а то нет сил самому дойти.
Старый художник в чунях да в кургузом тулупе, наскоро наброшенном на исподнее, сутулясь и с трудом двигая ногами, подошел к калитке.
- Здоров-здоров, Михалыч, чего купить-то тебе в аптеке?
- Я и не упомню названий мудреных. Да вот тебе рецептики, ты их аптекарше покажи, она и сообразит. А денежки я тебе верну.
- Ладно, Михалыч, разберемся.
Снова пошел густой снег.
От дома художника к магазину дорожка тянулась мимо старинного храма, который недавно начали реставрировать. Во дворе храма еще стояли почерневшие токарные и фрезерные станки, всевозможные огромные деревянные ящики, забитые хламом и стружкой, и сваленный в кучу металлолом, в котором угадывались ржавые детали непонятного назначения. Местные жители сказывали, что в недавнем прошлом в храме был организован цех по производству неких деталей и узлов якобы военного назначения. И даже сами рабочие, трудясь по чертежам, толком не ведали что это, и куда эта продукция уходила. Но каждый месяц приезжали военные грузовики, загружались и уезжали в неизвестном для них направлении. Закопченный временем, атеизмом и невежеством, храм стоял без купола и креста, напоминая обезглавленного богатыря. Снег, словно саван, укрывал его крутые покатые плечи, и он, становясь все белее и белее, казалось, медленно растворялся в снегопаде, как бы исчезая из мирского пространства, словно прощая и прощаясь со всеми. Неожиданно Седому встретилась в затрапезном одеянии местная знаменитость шустрая старушонка с лукавыми глазками Клавдя-мастерица, что некогда никак не смогла уговорить его посмотреть свои выставочные поделки. Остановились. Она весело затрещала про все поселковые новости, и, видя, что Седой почти не слушает и всё смотрит на храм, добавила:
- А еще поговаривают, что вроде бы скоро батюшка молодой должен приехать храм принимать да ремонтом заниматься.
- Пора бы. А то уж давненько народ от святости отторгнут – вежливо раскланиваясь, ответил Седой.
Хорошенько затарив продуктами свой рюкзак, и отдав Михалычу аптечный сверток, заодно поговорив с ним о здоровье, ценах и погоде, он возвращался с чувством исполненного долга к своему уютному домику, который все больше и больше укутывался снегом.
Седой затопил плиту. С детским замиранием поглядывая на яростный огонь, пожирающий березовые поленья, вспомнил про своего старинного друга Усатого, что всегда по традиции под новый год приносил с собой свежесрубленную ёлочку.
- Что-то всё нет Усатого с ёлочкой. Вечно пропадает на посиделках в лабораториях университетских ученых да у разных дамочек. А ёлочку бы уже надо поставить – подумал он с легкой горечью – Хотя бы в память о ней.
День близился к полудню.
За это время Седой в ближнем леске срубил красивую ёлку, что-то готовил на плите, заполнял холодильник приготовленной едой, выстирал свой большой серый свитер, повесив его на верёвке на кухне. Устав от трудов праведных, несколько раз присаживался к телефонному аппарату, кого-то вызванивал, но тщетно – никто не отзывался. Затем, подустав, он без особого настроения прилег с книжкой в своей привычной тишине, что нарушала только капающая со свитера вода, да перестуки колес очередных экспрессов, летящих в какую-то из двух российских столиц. Седой временами отрывался от чтения, слушая, как за окном завывала поземка. Под ее лихую песню ему невольно вспоминались давно минувшие новогодние праздники, так не похожие друг на друга, которые он всегда ждал и безмерно любил. Чтение очередного духовного трактата его несколько утомило. Он отложил книжку и тут неожиданно услышал стук в дверь. Седой встал и, недоумевая, пошел открывать. На пороге стоял его давнишний друг Лысый, весь в снегу, с двумя огромными сумками и рюкзаком за плечами.
- Ух ты! Не ожидал! Вот это да! – воскликнул Седой – Давай быстрее в тепло! Небось, весь вымерз, пока добирался.
Лысый, далеко немолодого возраста, среднего роста, был одет в темно-синий твидовый пиджак и синие джинсы, а в облике его, кроме облысевшей головы и частично поседевшей бороды, не было ничего особенного. И был он намного младше Седого.
Друзья, улыбаясь, обнялись, похлопали друг друга по плечам.
- Ну, ты совсем облысел! – сказал Седой.
- А ты всё белее и белее – в тон ему ответил Лысый.
- Ты откуда и куда? – спросил, улыбаясь Седой.
- Да вот из своих родных мест, и к тебе на времечко, если примешь.
- Ладно, разберемся! Ты давай проходи на кухню, отогревайся, чем-нибудь займись, а мне тут еще надо по хозяйству покрутиться.

2

Лысый с любопытством разглядывал это помещение, названное кухней. В левом углу от входа стоял угловой черный стол. Рядом с ним, под самым окном, находился старый журнальный столик на шатких ножках, накрытый потертой скатерочкой, с двумя такими же шаткими старыми венскими стульями. Далее, в углу, мерно тарахтел старенький холодильник, а возле него – большая свежесрубленная ёлка в ведре с песком. Возле ёлки, примыкая к углу, была настоящая деревенская плита с небольшой поленницей дров.
Седой все еще был чем-то занят, а Лысый с интересом смотрел на не наряженную ёлку. К ее вершине, что выглядело довольно абсурдно, была примотана слабая электрическая лампочка, освещающая потолок. А под потолком, на веревке, висел недавно выстиранный свитер, вода с которого стекала в таз. В углу за дверью висела виды видавшая гитара без одной струны. Тишина Лысому стала надоедать. Он включил радиоприемник, стал лениво крутить тюнер от станции к станции, ни на одной из них почти не останавливаясь. Через некоторое время зашел Седой, глянул на Лысого, и направился к окну, словно что-то или кого-то высматривая. Седой был хмур и задумчив, и, несмотря на радость встречи с другом, все же с трудом сдерживал свое странное настроение. В темных оконных стеклах было видно отражение его седых волос и гладко выбритого мужественного лица с выразительными складками на лбу и щеках, чем-то похожий на французского артиста Жана Марэ.
- Не надоело крутить приемник? – с легкой иронией спросил, не поворачиваясь, Седой. 
- Да вот душе песни хочется, да такой, чтоб как женщина, обняла и обогрела – с грустью ответил Лысый.
- Бесполезно. Все, что было для души, куда-то вытекло. Может, поставишь кассету с нашими ушедшими песнями? Посмотри, где-то там, на столе в обувной коробке, рядом с магнитофоном, завалялась старенькая кассета.
Лысый, покопавшись в коробке с мелочёвкой, наконец-то нашел кассету. И зазвучал негромкий грустный романс Рощина в исполнении Бернеса. Затем Лысый перевел взгляд на боковую стенку, где рядом с фотографией юной девушки, висела картина с намеренно полустертым городским пейзажем, где на переднем плане, в нечетких контурах, был изображен одинокий прохожий в плаще и шляпе на фоне тускло освещенной улочки.
От созерцания прохожего на картине Лысый затосковал, и чтобы окончательно не закиснуть, подошел к ёлке, прошелся рукой по веткам, и спросил Седого:
- Скажи, а почему ёлка у тебя голая, да еще и у плиты?
- Знаешь, люблю запах живой хвои. Да с ней и думается легче.
- Но от жара плиты она может быстро осыпаться – с недоумением сказал Лысый.
- Так знай, мой дорогой, что ёлка для меня скорее памятник, чем праздник.
- Знаю – тихо произнес Лысый, взглянув на фотографию девушки – Послушай-ка, я понимаю, что ёлка ёлкой, но без игрушек, знаешь ли, как-то не того.
- Дались тебе эти игрушки – ответил Седой, взглянув на портрет с девичьим лицом.
- А на хрена лампочку примотал к вершине изолентой? – смеясь, спросил Лысый.
- Вот привязался! Да для электробезопасности – съязвил Седой.
Лысый, не выдерживая подобного диалога, тихо произнес:
- Что-то ты совсем засуровел.
И видя, что Седой никак не реагирует на него и все так же упорно смотрит в окно, сел к черному столу, раскрыл свой блокнотик, и только собрался позвонить, как тут же раздался телефонный звонок. Он поднял трубку и после его «алё, алё» положил ее, поняв, что абонент не желает с ним разговаривать. Через минуту снова раздался звонок телефона, и ситуация повторилась. С Лысым говорить явно не хотели.
- Послушай, Седой - отодвинувшись от телефона, смущенно заговорил Лысый - Давно хотел тебе сказать. Знаешь, мне как-то неловко, но, правда, давно хотел тебе рассказать нечто для меня важное. Да вот с чего начать – не знаю.
- Ты о чем? – повернув голову, спросил Седой. Он отошел от окна, сменил кассету и присел к журнальному столику.
Из магнитофона вдруг послышались песни военных и послевоенных лет, странным образом сотканные в некое попурри.
- Да так, извини – ответил Лысый – Что-то вдруг некстати из прошлого накатило. Скажи, а что это за кассета со странными фрагментарными мелодиями?
- Когда-то с радиоприемника специально записывал звукоряд для работы над киносценарием, но так и нереализованного. Качество, конечно, не очень, а вот для души хоть что-то из прошлого осталось.
- А что за сценарий? – спросил Лысый.
- Сейчас это уже никому не интересно – ответил Седой.
- Мне-то хоть расскажи.
- Да о детстве военном.
- О чьём-то конкретном, или вообще? - поинтересовался Лысый.
- Повторяю – это сейчас уже никому не интересно.
- Понятно - грустно произнес Лысый - Вот и ёлка твоя, видно, словно из тех времен. Зелёная, без звезд, как солдат в гимнастерке без погон. Ты вот говоришь, что ёлка тебе как памятник, а я вижу в ней странную зелёную свечу, освещающую безвременье.
Из магнитофона все продолжались литься песни военных и послевоенных лет.
- Эта кассета твоя, похоже, уникальная. Слушать и странно, и грустно, и приятно. Словно попадаешь в те далекие годы юности. Она как бы записная книжка памяти прошлого в этом изменившемся мире. Знаешь, а у меня часто бывает, что вдруг вспомню мелодию старой песню, а слова, увы, подзабылись – сказал погрустневший Лысый.
- Вот именно. Песен-то наших старых уже почти не передают. И такие уже никто не пишет. Никому, видать, они уже не нужны, собственно, как и мы старики – ответил, позевывая Седой – Слушай, а давай попьем чайку, перекусим и сходим тут неподалёку к одному очень одинокому человеку, захватив с собой рябиновую наливочку да с закусоном. Давненько не был у него
- Это к кому?
- Увидишь.

3

Домик старика Михалыча, из-за навалившего снега на крышу, стал похож на нарядный белый гриб с расписной ножкой. Тёмные окна дома беспокоили Седого.
Он постучал в окно, затем в дверь. Никто не отвечал.
- То ли спит, или не слышит и просто лежит в темноте со своими грустными мыслями. А может совсем разболелся – подумал Седой.
Постояли, и уже собирались уходить, как дверь после долгого ожидания, со скрипом открыл хозяин в том же утреннем наряде.
- Михалыч, ты уж извини нас. Очень хотелось пообщаться.
- Извините, не сразу услышал, со слухом хреновато. А вы молодцы, что пришли! Заходите-заходите! Всегда рад любому гостю.
И встретила гостей, на удивление, большая комната, вся увешанная картинами от пола до потолка, и скорее была похожа на галерею, чем на мастерскую. Хотя у окна стоял мольберт с большим белым холстом и кипа картин к нему прислоненных. Посреди комнаты располагался большой деревянный круглый стол  на одной резной ножке с деревянными табуретами. В его середине стоял большой керамический вазон с широкой горловиной, заполненный множеством кистей разного размера, и тюбиками красок рассыпанными вокруг него. А над столом висел выцветший оранжевый абажур с тесёмками. Высокая круглая печка, обитая жестью, обогревала комнату и кухню. А кухня была оборудована трёхярусным стеллажом, полностью забитым картинами. Там же, рядом с плитой и маленьким столиком у окошка, располагалась железная кровать хозяина.
- Присядем к столу, и с удовольствием поговорим – с улыбкой произнес Михалыч.
Лысый быстренько достал из сумки наливочку, несколько блюдец с хлебом и всякой нарезанной снедью, затем вилки, рюмочки, и аккуратно разложил на столе.
- Ну вы даёте! – удивлённо сказал старик, увидев этот сервис.
Седой наполнил рюмочки и встал:
- Дорогой Михалыч, извини, что пришел не один, а со своим старинным другом. И хочу сказать, что я очень рад видеть тебя, живую душу, занесенную в эти края. Так что – за встречу и знакомство!
После тоста, рюмочек и закуски потекла беседа как обычно о том, о сём.
- Михалыч, смотри, что получается – всзял слово Седой – Знаемся мы тут уже немало лет, а живем как бы по касательной. В силу своего воспитания, никогда не расспрашивал о твоём житие-бытие. И творчестве…
- Да ладно – перебил Михалыч – Чего уж там. Расскажу как на духу.
Он, так и не сняв с себя тулупчик, несколько задумался и начал:
- В семь лет встретил Революцию, живописи обучался у великолепного Филонова, затем закончил Суриковскую, был знаком с многими творческими знаменитостями Ленинграда. Застал и даже общался с тем самым Малевичем, но идеи его не принял, и про черный квадрат не спрашивайте. Потом прошел жуткую финскую, и вскорости - страшную Великую Отечественную от Сталинграда до самой Праги.
Михалыч замолчал и, как бы встрепенулся – Простите, ради Бога! Забыл чайник поставить.
- Дался тебе этот чайник – улыбнулся Седой – И без чая хорошо сидим. Ты, вот вспомнил про войну. А мне ведь тоже досталось хлебнуть ее с пяти лет в Смоленских краях.
- Как интересно! – отреагировал старик – Наш полк с боями продвигался к Смоленску по старой дороге, по которой некогда Наполеона гнали.
- Вот как! А наша деревня как раз стояла на этой дороге – Обрадовался Седой – Мы пацанами бегали к дороге, провожая колонны солдат криками Ура! Может тогда и тебя мог увидеть.
- Всё возможно. Воистину пути Господни неисповедимы – улыбнулся в ответ старик и продолжил – Так вот. Вернулся демобилизованным по ранению в Ленинград. Квартира с мастерской исчезла вместе с разбомбленным домом, что был на Васильевском острове. Долго искал жену с двумя детьми. Сказывали, что утопли при эвакуации вместе с машиной под провалившимся льдом Невы. Горевал-бедовал, но постепенно жизнь наладилась. Выдали мне коммунальную комнату на Лиговском. Долго жил одиноким, пока не встретил красивую молоденькую женщину блокадницу с похожей судьбой, с которой позднее переехал в квартиру в новые районы города.
Когда старик заговорил о женщине, голос его стал дрожать, и он замолк. И только шум усилившейся метели нарушал тишину. Гости понимающе переглянулись, и Седой, наполнив рюмочки, разрушил молчание:
- Дорогой Михалыч! Давай подымем рюмки и выпьем за уходящий старый год, в котором, Слава Богу, наши друзья нас не забывали!
После тоста  Михалыч с грустью выдохнул:
- А мои друзья давно уже там – показав рукой на потолок.
- А ваша жена? – спросил, не выдержав, Лысый.
Старик встал, и принес картину с обнаженной моложавой женщиной с русой косой, купающейся в пруду:
- Вот она. Этой картине более двадцати лет.
- Какая она красивая! А почему ее сейчас нет рядом с вами? – спросил Лысый.
- Я жену написал тогда, когда наши отношения уже дали трещину.
- А из-за чего? – снова спросил Лысый.
- Скажу я вам, что любил ее очень. Правда детей так и не завели. Но вела она со мной весьма странно. Говорила редко, что любит меня, но я любви её не чувствовал. Да и не всегда на это внимание обращал. А со временем стал понимать, что ей не интересно моё дело, которому посвятил жизнь. Ей всё денег не хватало, и часто настаивала переехать жить у теплого моря, чтобы я там зарабатывал деньги на портретиках массово отдыхающих и туристов.
- Жаль, что она не декабристкой оказалась – вставил Лысый.
- Верно говоришь. Но я не мог по ее желанию бросить друзей, любимый город, и тем более целыми днями писать халтурные портретики, зная, что так умирает в художнике творческая энергия. Этого она не хотела понимать. К моему сожалению, мы расстались. Квартиру продали. Жена укатила на юга, а я не смог остаться в городе, и, купив этот домик, оказался здесь в полной тишине во всех смыслах. И странным образом вокруг меня образовалась как бы зона умолчания, отчуждения, что ли.
- Погоди, Михалыч! Когда я некоторое время проживал в Ленинграде, из кратких газетных сообщений узнавал о твоей творческой деятельности. И было понятно, что ты известный художник, с выставками в стране и за рубежом – сказал Седой.
- О как это было давно! – горько, с увлажившимися глазами ответил Михалыч – И уже много лет как никто мной не интересуется. Ни Минкульт, ни Союз художников. Никто не пишет, и телефон давно молчит. Знать, никому уже не нужен девяностолетний художник. Но самое тяжкое, это одолевающие меня мучительные сны о моей уже бывшей жене - то до боли жгучие, то упоительно томительные.
Михалыч замолчал. И было в его бледном бородатом лице с большими голубыми глазами, выцветшими от времени, нечто страдальческо-иконописное.
Лысый попытался сменить ракурс темы и спросил:
- Михалыч, а были у вас женщины после неё?
- Что говорить. Конечно были. Но, к сожалению, я не смог ни у одной из них стать героем их представлений о совместной жизни – с горечью признавался старый художник.
Седой, чувствуя момент, снова налил всем рябиновой, и поднял рюмочку:
- Конечно, всё это очень грустно, Михалыч. Но только ты не поддавайся хворям, и тоскливому одиночеству. Да! Все мы в этом мире одиноки. И знаю, что сны одолеть невозможно. Но у тебя есть главное: пока есть хоть какие-то силы, пока жива душа, можешь высказываться в живописном искусстве.
Попрощавшись, друзья возвратились домой.
 
4

Лысый в спальной комнате стал разбирать свои сумки, а Седой пошел убираться на кухне. Неожиданно в дверь постучали. Лысый недоуменно спросил:
- А кто это?
- А Бог ведает кто – с удивлением ответил Седой и пошел открывать незваному гостю.
Вошли Седой и подвыпивший кряжистый красивый пожилой человек, слегка сутулясь, с роскошными седеющими усами и густыми бровями. Он был в валенках и распахнутом латано-перелатанном овчинном тулупчике, из-под которого виднелся несколько помятый костюм.
- Знакомьтесь, господа! Это Лысый, а это Усатый – и, обращаясь к Лысому, Седой продолжил - Я тебе про Усатого немало рассказывал – вечный юноша, вечный университетский ученый и вечно под хмельком. Так и не женился ни разу, и все ходит по миру в поисках той, да чтобы на всю оставшуюся. А в таком возрасте – сам понимаешь – проблема.
- Да ладно-ладно! Будет тебе! Рад знакомству! Наслышан-наслышан о тебе! – улыбаясь, перебил Усатый Седого, и протянул руку Лысому - Слушай, Седой, так налей же маненечко по случаю встречи!
- Да ты сначала хоть тулупчик сними, а то твоим тулупьим рукавом до губ не достанешь – сказал, улыбнувшись Седой – А как ты добрался в эту метель? И почему без традиционной ёлочки?
- Да не той дорожкой шел к тебе нынче, никак ёлочки не попадались. Добирался к тебе перекладными электричками. А ёлка-то у тебя уже есть! – ответил Усатый, усмехаясь.
Он скинул свой тулуп и с улыбкой присел к журнальному столику:
 - Ну, так что? Присаживайтесь, господа хорошие! На носу новый год, а скатёрка ваша почему-то еще пуста?
- Ты не спеши – ответил Седой, присаживаясь к столику – Тут у нас разговор намечается, а у тебя всё одно на уме.
- Что еще за разговор? Опять про политику или про футбол с биатлоном? – недоумевая спросил Усатый.
- Не угадал. У нас всё одна и та же тема – ответил Лысый и пошел за вскипевшим чайником. Затем он выставил на столик три аллюминиевые солдатские кружки, сахарницу и плетенку, усыпанную баранками и печеньем.
- Про любовь что ли? – заикнувшись спросил Усатый, поглядывая на незатейливую чайную сервировку.
- Ты не отвлекайся, и ответь нам, друг наш ситный, где был, с кем пил, женился ли, наконец, на своей тайной пассии? – с улыбкой спросил Седой Усатого.
- Да ну вас! Достали! Далась вам та пассия – отмахиваясь руками, ответил, улыбаясь, Усатый.
- С тобой всё ясно – сказал Седой, и, обратившись к Лысому, спросил:
– Да, кстати, ты вроде чего важного сказать хотел?
Лысый, садясь к столику и разливая чай по кружкам, ответил:
- Да вроде о поездке в свой городок детства – Он помолчал, собираясь с мыслями – Знаете, брожу по улицам юности и старому кварталу, а навстречу – ни одной знакомой души. Словно всё вымерло. Неожиданно ноги сами останавливают меня у одной трехэтажки, напротив того самого знакомого мне подъезда.
Лысый смутился, а потом почти чуть слышно:
– Господи, как я тогда впервые в жизни целовался! Было начало декабря. Ударили сильные морозы, гулять было невозможно, вот мы и укрывались в том подъезде, где на полу проходила труба теплосети.
Лысый замолк, как бы вспоминая.
- Как интересно! И что дальше? Я же о юности твоей ничего не знал – сказал заинтересованно Седой.
- Ой, а я первый раз поцеловался в метро, в день похорон вождя народов! – воскликнул Усатый – Была такая давка, и всех так прижало друг к другу! И я лицом к лицу оказался прижатым к очень смазливенькой грудастой девчонке. А ее яркие полненькие губки так и тянули меня! Ну, вы сами понимаете, что организм мой не выдержал, и губы мои сами полезли целоваться! Было так необыкновенно хорошо и томительно от неожиданно возникшего желания, что до сих пор вспоминаю с юношеским содроганием!
- А она тебе оплеуху не отвесила? – спросил, улыбаясь, Седой.
- Да вот руки ее, как и мои, тоже были зажаты, и поднять их она не смогла!
- И сколько лет тебе было? – смеясь, спросил Седой.
- Ну-у, кажись, шестнадцатый пошел – наморщив лоб, вспоминал Усатый – Ой, извини, что перебил – сказал он Лысому.
- Стояли мы тогда на трубе, тесно прижавшись, как две птички, словно над пропастью судьбы. Ни взлететь, ни улететь – Не обращая внимания на реплику Усатого, продолжил Лысый – После школы меня по призыву в морфлот забрили на три года. Любимая обнимала-целовала- провожала, но вдруг замолчала после нескольких писем. От друзей ничего толком о ней узнать не смог. Вернувшись из армии я ее не нашел, как и ее родных, которые переехали в другие места. И душа надолго заныла.
Лысый резко прекратил рассказ, закурил.
- Если трудно говорить, давай помолчим – сказал осторожно Седой. 
- Господа, а кроме чая у вас ничего не подают? – прервав молчанье, спросил, ёрзая, Усатый.
- Погоди-ка, дай ему выговориться – тихо ответил ему Седой.
- И вот как-то мы неожиданно встретились, но уже в другом городе, у наших общих знакомых – продолжил Лысый – Она честно призналась, что сейчас в разводе, но была замужем за военным летчиком и жила с ним заграницей. Прощаясь, сказала, что мы больше не должны бы пропасть друг для друга.
Лысый остановился и тяжело вздохнул. В наступившей тишине слышалось завыванье ветра и стук капель, стекающих в таз. 
Седой внимательно посмотрел на Лысого:
- Во как! Слышал я про эту даму из твоих давних воспоминаний, но я и не знал, что вы из одной юности!..
Усатый осторожно встал, поглядывая на часы:
- Ну, я вижу тут у вас серьезно. Я ведь проведать пришел, чтобы повидаться перед новым годом.
- Ты куда? – спросил Седой, одергивая Усатого за лацкан пиджака – Погоди чуток, дело есть.
- Да мне-то уж пора бы, а то опоздаю на электричку.
- Да погоди ты со своей электричкой! Слушай, Лысый, товарищ вот-вот сбежит, займись-ка, наконец, столом.
Лысый занялся нехитрой сервировкой, а Седой, скрылся в другой комнате, и тут же вернулся с тремя рюмочками и старинной большой темно-зеленой бутылью. Разлил по рюмочкам и произнёс:
- Ну, что, мои дорогие, давайте за нее! – Подняв рюмочку, сверкнув глазами, произнес Седой.
- За нее! – ответил Лысый, поддержав друга.
- Это за кого за нее? – удивленно спросил Усатый, поглядывая то на одного, то на другого.
- Да за встречу, дорогой ты наш, а вот за нее – это уж потом! – улыбаясь, ответил ему Лысый.
Они дружно рассмеялись, выпили, закусили и почему-то притихли. Седой, прерывая тишину и наливая всем по второй:
- А вот сейчас, давайте таки за нее.
- Опять за нее? – удивился Усатый – Нет прямо сказать за кого, а то всё загадки загадываете.
Седой, внимательно посмотрел на Усатого:
- Скажи, дорогой, а как там твоя пассия? Уже столько лет прошло, но ты нам ее ни разу не показывал, ничего о ней не рассказывал.
С лица Усатого сползла улыбка. Он немного помялся, как-то виновато посмотрел на каждого, и произнес:
- А давайте лучше выпьем за уходящий год, за то, чтобы все мы были здоровы, и чтобы новый принес нам только радости и удач. И еще хочу сказать, что я очень тороплюсь, скоро пойдет обратно последняя электричка.
- Ну, понятно – ответил Седой, улыбаясь – Опять к пассии спешишь по своей привычке отметить очередной наступающий. Ладно, тогда выпьем за нее, за твою тайную страсть.
Усатый выпил, виновато посмотрел на друзей и пошел одеваться.
- Давай его проведем до станции, чтоб не заблудился в темноте – сказал Седой Лысому.
Наступившая темнота, мерзкий холод и метель легко встретила эту троицу за дверями теплого дома. Они медленно шли, глубоко проваливаясь в снежные заносы. Дойдя до платформы, хоть как-то освещенной фонарями, они остановились. Сквозь метель с трудом виднелась едва светящаяся станция.
- Ну, что, дорогой наш Усатый – произнес Седой, обнимая его – С наступающим тебя! Желаем тебе удачной дорожки к твоей цели.
Усатый, сгорбившись, ушел по платформе. А Седой и Лысый все еще смотрели сквозь темноту снежной круговерти в след уходящей электрички.
- Эта последняя туда, да и сюда тоже. Ладно, айда к теплу – тихо произнес Седой.

4

В доме было тепло и уютно. Так же мерно капала со свитера вода, отбивая своим интервалом время. Седой включил магнитофон, заиграли его любимые мелодии. И эта комнатная капель, вперемежку со стуком быстрых колос несущихся поездов, и эти грустные старинные песни – удивительно гармонично сплетались в необыкновенно щемящее звуковое кружево. Седой закурил, подошел к темному окну, словно продолжая провожать последнюю электричку с другом, стремящимся к своей тайной любви.
В плите догорали дрова. Лысый, подбросив поленьев, присел к журнальному столику:
- Что застрял у окна? Или ждешь кого-то?
Седой, повернувшись от окна:
- Заметь, я давно уже никого не жду.
В очередной раз зазвонил телефон. Лысый, сидя спиной к аппарату, оглянулся на трезвон.
- Снимай-снимай! Сегодня ты в доме хозяин – пошутил Седой – И, кажется, это звонят тебе.
- С чего ты взял, что мне? – удивленно спросил Лысый и взял трубку:
- Слушаю. Здравствуйте. Не узнаю. Меня знаете? Откуда? По голосу? Что-то вас не помню. Извините. Да что вы? Ну, конечно есть. Ну, куда мне без него. Спасибо и вам! Трубку передаю.
- Добрый-добрый. Я всем рад. Нормально. С кем? Как всегда, с ним. Да. Мы? Как обычно. На месте. Говоришь, будешь? Эти двери всегда открыты. Да. Для всех. Без исключения. Ждем. Ну, а как же! До встречи! Пока-пока.
Седой кладет трубку и повернулся к Лысому:
- Ну, вот хоть кто-то прозвонился в этот непогодный день. А то либо не дозваниваются, либо не слышно, либо трубку кидают. Слышь, Лысый, а пока она доедет, если доедет, наливай, брат, и брось грустить!
- В трубке сказали, что знают меня?
- И это правда.
- Откуда?
- Вот у нее и спросишь.
- Но я-то ее не знаю!
- Зато она – всех знает.
Лысый, возбужденный от телефонного звонка, осторожно заговорил:
- Вот ты говоришь, что прошлое твоей души куда-то вытекло. Скажи, а способен ли человек вообще забыть то, чем он долгие годы жил, мучился, дышал?
Седой внимательно посмотрел на Лысого:
- Что задумался, философ? Сам ведь и ответ знаешь – Седой наполнил рюмочки – Давай за нашу встречу!
Вкусив рябиновой наливочки, они замолчали и долго смотрели друг другу в глаза, и оба тихо затянули песню «Когда мне невмочь пересилить беду. Когда наступает отчаянье»
Лысый, перебивая песню:
- Скажи, а во сколько она обещала быть?
- А-а-а. Вот ты о чем, неуёмный ты наш. Может статься, что вообще не явится – отрезал Седой.
- Любопытно-любопытно. Но, погоди, но она же пообещала приехать!
- Откуда ты взял, что мне она что-то пообещала?
- Но я же слышал твои слова: «двери открыты», «ждем», «до встречи» и все такое прочее.
- Смотри, мой дорогой, что получается. Я не смотрю на часы. Продолжаю жить в своем режиме. И выходит так, что ждешь ты, а не я. А вид у тебя, братец, словно с базара приехал. Взъерошенный, суетный. Успокойся и радуйся.
- Чему радоваться? Не пойму я тебя.
- Вот то-то, что никак не поймешь. А ну, налей-ка маненечко, новый год же на носу, вот и сказать хочу – произнес Седой – Давай всё же за нее!
- За кого?
- Ну, ты как Усатый. Да за любовь!
Лысый, опрокинув рюмочку, с легким разочарованием произнес:
- Так бы сразу и сказал, что за любовь. А я-то подумал. Послушай, Седой, время, уже позднее, непогода разгулялась, как доберется она?
- А вот об этом, мой дорогой, не беспокойся. Да и непогодь такая, что вряд ли кто-либо рискнет к нам добираться.
- Скажи, друг мой – не успокаиваясь, спросил Лысый – А когда она последний раз была у тебя?
- А с чего ты взял, что это была она? Может, вовсе и не была. Может, вовсе и не она – иронизировал Седой - А если она и была, то не помню, когда. Да имеет ли это вообще какое-либо значение?
- Да, впрочем, какое мне дело вообще до этого всего – произнес Лысый, повернувшись к стене, где висела картина с прохожим. Долго разглядывал:
- Если б ты знал, друг мой, как я похож на этого нарисованного. Одинокого, гонимого.
Седой подошел к Лысому, посмотрел на картину:
- Это моя самая любимая картина. И как-то самому странно, но мне всегда кажется, что это я там изображен, что я живу не здесь, не в этом помещении, а там, в картине. И почему-то мне там хорошо, и всегда нравится там быть. Как она мне нравится! И если бы ты знал, как я тебе завидую.
Лысый с недоумением отошел на шаг от Седого:
- Странные твои слова о картине. Но не менее странно, что ты мне завидуешь.
Седой, всё еще глядя на картину, не обращая внимания на реплику Лысого:
- Как она мне нравится! – и после долгой паузы, с чувством – Если бы ты знал, как она мне нравилась! – помолчал и продолжил - Давно это было, и был я тогда очень влюблен в одну очень красивую женщину.
Седой замолчал, затем вернулся к окну, всматриваясь в даль темноты:
- Как-то я оказался на Кавказе, в творческой командировке. Так вышло, что с ней я давненько не виделся. Неожиданно она позвонила в гостиницу, где я находился, и сказала, что тоже в командировке, и что мы находимся в одной горной республике, и назвала место своего пребывания. Представляешь? Посмотрел я на карту, и, оказалось, что разделяет нас всего лишь небольшой горный перевал. На первый взгляд, горная дорога показалась мне пёхом в несколько часов. Подумаешь перейти перевальчик! Ну, я с утра и двинул. И вот с непривычки, с огромным трудом дотянул до вершины перевала. Начинало смеркаться. Вымотанный донельзя, не то что присел, а просто лег. Лежу себе, отдыхиваюсь, и вдруг увидел, на уровне глаз, в густой траве цветы необычайной красоты. И подумал, что надо бы к любимой с цветами. Даже вспомнилась известная песенка Высоцкого про цветы и пограничную полосу.
Седой замолк. Затем он нервно закурил:
- А они, цветы эти, красоты необычайной. Целое семейство. Ну, прямо у самых глаз, так и уставились на меня, будто о чем-то вопрошая. Гляжу на эту их небесную красоту и вдруг. Знаешь, и вдруг начинаю понимать. Может быть, самое главное в своей жизни тогда просеклось. Так вот, лежу и размышляю. Чтобы подчеркнуть свои чувства к женщине, пусть ради самой глубокой любви, я зачем-то должен лишить жизни этих цветов! Но ведь, думал я, это их жизнь, тут их дом, здесь они живут и любят друг друга! А я тут – пришелец, да еще со своей мыслью о цветах для своей любимой. Но, возможно, они, как и я, тоже кого-то любят? И почему я имею право лишить их жизни и любви? И кто мне давал такое право? Не помню точно, что в моей душе тогда происходило, но рука совершенно не слушалась и не хотела срывать цветы.
- Удивительная история! Нет, брат, не история, а это скорее притча!
Седой помолчал, затем ответил с легкой иронией:
- Притча, не притча. Просто внимательней всматривайся в жизнь, и притча тебе раскроется. И все же, мой дорогой, как я тебе завидую!
- Как-то очень странно слышать от тебя о зависти.
- Но ты же не знаешь, почему я тебе завидую. А завидую тебе потому, что ты, в отличие от меня – еще можешь любить! Вот ведь в чем фокус. Понимаешь?
Лысый, взволнованный рассказом, встал и подошел к плите, подбросил дров в огонь:
- Да, верно, что всё исчезает, но любовь остается. Слышишь? Остается только любовь!
Седой, кивнув на портрет девушки:
- Ты прав. Единственное, что заставляло меня жить, несмотря на гибель дочери. это память о любви к той, к которой шел через горный хребет. И вот, что очень любопытно. Совсем недавно, совершенно нежданно, после разрыва почти в двадцать лет, она позвонила. Представляешь? Попросилась на серьёзный разговор. Встретились. Говорили, говорили, говорили. Сутки провели, сидя за столом, и у нас рты не закрывались – Седой замолчал, как бы продолжая вспоминать ту долгую ночь – И вот, туда-сюда, намеками всевозможными, так и этак, все давала мне понять о желании возобновления нашей совместной жизни. А вот представь себе, что все те долгие годы после нашего расставания, снилась она мне постоянно. И никак от нее не мог освободиться – ни в мыслях, ни даже во снах мучительных, желанных и сладких, до безумия реальных.
Седой замолчал, зашагал их угла в угол, затем остановился:
- И, представь себе, что никакие женщины. Понимаешь? Никакие распрекрасные замечательные женщины не смогли в эти годы разлуки вытеснить ее во мне.
- Скажи, а ты кроме неё ещё кого-то любил?
- Какай же ты нетерпеливый – Подосадовал Седой – Ладно, раз уж перебил, то вкратце скажу, что была у меня первая яркая любовь с одноклассницей. Я даже за речкой на большом камне высек ее имя. А необычное имя ее мне очень нравилось, и для наших краев было редким. Но выбрала она всё же заезжего сына московского юриста и укатила с ним в столицу. Признаюсь, что очень долго переживал. И след ее для меня давно простыл. Хотя это давно в прошлом, но иногда она мне и сейчас бывает снится.
Седой сел, достал сигарету и досадливо ее помял:
- Но я тебе все же о другой толкую. И вот в ту бессонную ночь я ей и говорю, что ради неё я никогда не покину женщину, некогда приютившую меня бездомного. С которой мы давно уже делим все проблемы и тяготы жизни.
- Кажется, догадываюсь о ком речь! – воскликнул Лысый – Ты меня с ней как-то знакомил. Ну, так эта у тебя просто Декабристка.
- Конечно, знаешь, но, поверь, что той самой близости у нас с ней никогда не было. Понимаешь?
- Это как?
- Да вот так! Потому что в сердце моем почти двадцать лет проживала другая. Разве не понятно? И только после этой нежданной встречи она у меня вдруг пропала из снов. Представляешь? Как рукой сняло. Пропали сны и мысли о ней. Как-то даже отлегло на сердце. Сначала не поверил своему новому состоянию. Даже пытался перед сном как-то вызвать образ ее, но ничего не помогало. Понимаешь, сознанье сознаньем, а, видимо, сама душа успокоилась и вытеснила ее. Вот ведь штука-то какая – жизнь.
Седой замолчал, затем встал и вышел.

5

Лысый, посмотрев ему в след, включил радио, но на всех программах были надоевшие рекламы, и, он, наконец, выключил. Снова стал звонить, подолгу вслушивался в бесконечный зуммер, словно пытаясь пробить непроницаемый эфир. Затем встал, подошел к окну, открыл форточку. Снежная замять рванула в комнату. Не обращая внимания на влетающую в кухню снежную пыль, он упёрся лбом в стекло и замер, вглядываясь в темноту деревенского заоконья.
Седой, вернувшись, принес старенький проигрыватель и потертый конверт с какой-то пластинкой, подключил проигрыватель к сети, открыл крышку, вытащил пластинку из конверта, достал очки и стал внимательно читать наклейки с обеих сторон. Все это он проделал молча, медленно и сосредоточенно.
- Не грусти, дружище. Сейчас я тебя позабавлю – сказал он загадочно – И затем осторожно поставил пластинку на диск проигрывателя и запустил рычаг звукоснимателя.
Послышалось сильное шипение вращающейся пластинки, и, словно издалека, сквозь шипенье и стертое время, начал прорываться негромкий грудной женский голос в сопровождении удивительно щемящей скрипки. Певица – Ева Демарчик – пела по-русски медленно, несколько растянуто, чувственно и проникновенно «Давай поедем в Томашув, хоть на один день, мой милый…». Легкий акцент певицы лишь усиливал горечь от невозможности соединения двух человеческих душ. Лысый, прислушиваясь, повернулся от окна и медленно осел на корточки:
- Кто это поет?
- Ты что, не слышишь?
- Слышу, что не Кристалинская – с ехидцей ответил Лысый - Какие-то странные у тебя загадки с именами. И, вообще, я слегка запутался с твоими дамами.
Седой ответил с легкой иронией:
- Не с ними, и не с моими, а запутался ты с самим собой, мой дорогой. И закрой форточку, а то тепло выветришь. А песню все же – дослушай.
Лысый закрыл форточку, налил себе простывшей заварки. Пластинка замолкла, голос исчез. Седой всё стоял, как завороженный, продолжая смотреть на пластинку – молчащую и вращающуюся. Лысый с укоризной посмотрел на Седого:
- Извини, конечно, но я всего-то хотел узнать кто эта певица. А ты мне в ответ про меня, якобы в себе запутавшегося. И что вдруг тебя на нотацию понесло?
Седой сел, закурил, прищурился от дыма:
- Извини за мои воспоминания.
Лысый взял потертый конверт пластинки:
- Гляди. Прочтению не поддается! Написано какая-то Ева, а фамилия почему-то специально затерта. То ли от вредности, то ли от ревности – А затем, вращая конвертик пластинки, язвительно добавил - Может еще и следы губной помады обнаружатся? А? Как думаешь? А слезками этот конвертик не подмочен? И кто такая Ева бесфамильная, да еще с акцентом?
- Не язви. И что ты такой въедливый и дотошный! Далась тебе эта фамилия. Меня вот всё допрашиваешь, а о своей поездке толком так и не рассказал.
- А что рассказывать? Поездка, как поездка. Повидался с роднёй, поел домашнего, прошёлся по городу, что вымер для меня. Да еще сходил на могилки родителей.
- Ну-ну. Поел, повидался, сходил. А ведь ты всё не о том. Ты вроде как бы всё еще внутренне живешь той, что была у тебя, или она всё еще заграницей? Чует моё сердце, что ты все еще ждешь ее.
- Ждать вроде бы уже не жду. Устал. Но мне очень интересно, что за дама с акцентом тебе звонила и обещала быть сегодня.
Седой усмехнулся тайным волнениям друга:
- Лысый, ты хочешь узнать ее имя?
- Да. И мне показалось, что тебе ее приезд необходим.
- А мне показалось, что тебе - съехидничал Седой – И, как я понимаю, это все же надо тебе, а не мне. Вот в чем разница!
- Хочешь сказать, то ты ее не ждешь?
Седой ответил слегка раздраженно:
- Жду – не жду. Её – не её. Тебе-то, мой хороший, какое дело? Ставь-ка лучше чайник на разогрев. Хоть мне и нельзя, врачи не рекомендуют, но давай-ка чёрненького, да покруче, да с лимончиком.
Лысый пошел хлопотать у плиты. Послышался шум вскипающего чайника вперемежку с заоконным ветром и пролетающим звуком перестука железных колес. Седой подошел к окну, всмотрелся в него и увидел, что всё окно залепило снегом.
Лысый, разливая чай по кружкам, неожиданно расфилософствовался:
– Бывают же удивительные человеческие истории! Пришла мне мысль, что не все повороты и прочие неожиданности любви нам известны. Ну откуда берутся такие удивительные, порой непонятные, человеческие сюжеты? И вот почему одним любовные сюжеты попадаются полегче, другим посложнее, а некоторым – драма по полной мере?
- Вопрос хорош. Вот и подумай как-нибудь на досуге. И все же, как я рад за тебя! – сказал Седой, прихлёбывая горячий чай.
Лысый усмехнулся, сел, и несколько недоуменно посмотрел на Седого. Молча снял с гвоздя полуразбитую гитару, пальцами едва повел по струнам, наигрывая мелодию романса «Гори, гори, моя звезда».
Седой достал из ящичка стола вату, подошел к ёлке, и стал накладывать  кусочками на еловые лапы:
- Вот тебе, Лысый, и игрушки на ёлку. А рад за тебя я, потому что ты еще способен любить. Понял?
- А я рад за тебя – отпарировал Лысый, поглаживая гитару – Что этой проблемы мучений и страданий, которые ни жить, ни спать не дают, у тебя уже нет!
- Ты, мой дорогой, думаешь, что мне от этого легче? Да ты просто не знаешь, что это за состояние опустевшей души. И никому, слышишь, никому я этого не пожелаю.
За окном слышен заунывный голос метели, и как бы ей, подпевая, Лысый, склонив голову к гитаре, тихо затянул песню про ямщика. Седой пытался подтянуть, но вскоре замолк, и вышел из кухни.
Лысый, обнимая гитару, крикнул вдогонку Седому:
- А ты думаешь мне с моей любовью легче?
Седой, ничего не ответив, возвратился, и, остановившись в дверном проеме, сказал:
- Ладно, кончай посиделки. Давно уже заполночь. Постельки приготовлены. Лысый встал, отложив гитару:
- Слушай, а мы пропустили с тобой новогодний тост президента!
- Давай-давай. Пора ночевать. Заболтались. Какой еще там президент! Скоро утро в окне заполощется. Высиживать больше нечего. А сыплет-то как! Даже окна облепило. Боюсь, что все так занесет, что вообще никому никуда не добраться.
- Кому и куда?
Седой, с усмешкой подталкивая Лысого в спальню:
- Кому – куда, а нам сейчас – по коечкам.

6

В спальне тускло светил ночничок. Седой и Лысый, ворочаясь, лежали на диванчиках. Им явно не спалось. Заоконный ветер мощно играл оконными стеклами. Слышно было как со свистом пролетали ночные экспрессы, озаряя потолок световым мельканьем своих неспящих окон.
Лысый, ворочаясь с боку на бок:
- Не спишь?
Седой, поворачиваясь лицом к Лысому, тихо произнес:
- Разбудил.
- Ладно-ладно, знаю я твой сон. К утру может и заснешь. Говоришь, пропали сны, и на сердце отлегло. А у меня всё крутится картинка: ты и горные цветы.
Седой, кряхтя и нехотя сел на постель:
- Послушай, или спать, или пить.
Лысый сел на свой диванчик и широко зевнул:
- Ты прав, но пить не хочется, а ждать некую даму уже не имеет смысла, и, судя по нашему залепленному снегом окну, сейчас вряд ли какая-либо техника сможет проехать. Но если бы ты знал, дружище, как я тебе завидую!
Седой с нескрываемым удивлением спросил:
- Тебе-то в чем мне завидовать?
- Да всё просто. Крыша над головой имеется, на работу ходить не надо, кучу книг прочитываешь, со здоровьем относительно в порядке, сны сердечные не мучают. Чего еще в жизни надо?
- Нашел чему завидовать. А ты потерпи, даст Бог и у тебя что-либо, наконец-то, сложится.
- Что и как сложится – не знаю. Мне бы вот покою твоего!
- Покой? О чем ты говоришь! – возразил Седой – Какой такой покой, когда душа страдает от исчезнувшего чувства любви! Покоя ему, видите ли, захотелось. Ну, и что бы ты, например, делал со своим покоем?
- Наконец-то погрузился бы в свои дела, которых невпроворот.
Седой встал, поправил постель, посмотрел на лежащего Лысого:
- Ну, так что мешает? Так делай же! Чего ждешь? Чего ноешь? Делай, не взирая ни на что, даже на свои страдания. Бери пример с Михалыча. Как ему ни хреново, но продолжает своё творчество.
Лысый, нахмурившись, встал и ушел на кухню. Подошел к окну, тихо и медленно вдруг стал произносить: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом. Что ищет он в краю далеком? Что кинул он в краю родном?»
Во время декламации Седой незаметно зашел на кухню, сел к столику, и подождав конца стихотворенья, негромко запел «Когда я заболею – к врачам обращаться не стану. Обращусь я к друзьям. Не сочтите, что это в бреду. Постелите мне степь. Занавесьте мне окна туманом…».
Лысый, повернувшись от окна, сказал:
- Вот не ожидал такого продолжения темы одиночества.
Седой грустно улыбнулся:
- То-то. А коль уже начало нового года, и не спится, то чего зря сидеть?
Лысый обрадованно:
- Понимаю! Мысль правильная и своевременная!
Седой глянул на Лысого, и неожиданно предложил:
- А давай – ка в шахматы! Соскучился я по нашим сражениям!
Лысый, косясь на бутыль:
- А я было подумал.
- Думать будешь за доской – ответил Седой, уходя в комнату.
Через пару минут он возвратился с доской и шахматными часами. Оба сели. Разложили фигуры. Завели часы. Седой взял две разноцветные пешки. Манипулируя ими за спиной, спросил, протягивая Лысому сомкнутые ладони:
- Мальчик? Девочка?
- Девочку хочу.
Седой, размыкая ладони, с иронической улыбкой произнес:
- Девочку ему, видите ли, подавай! Не угадал. Будешь с мальчиком.
- Не везет мне что-то - ответил Лысый с грустью.
Седой протянул Лысому черную пешку, лежащую поверх белой, и осторожно развернул доску. Их головы опустились, взирая на шахматное поле. За окном завывала метель. Иногда стучали, словно спотыкаясь, пролетающие колеса вагонов. Продолжала редко капать вода со свитера.
После нескольких ходов Седой встал, открыл холодильник, достал блюдце с мелконарезанным сыром. Наполнил рюмочки, сел и стал смотреть на шахматную доску. Лысый, во время манипуляций Седого, искоса поглядывал, ерзал, но виду не подавал.
 Седой все же заметил косой взгляд Лысого, и назидательно сказал:
- Ты на доску смотри, не отвлекайся, и не забудь, что твой ферзь под боем.
Лысый, повернув голову к Седому, с грустной улыбкой ответил:
- Не подсказывай. Вижу, но вот что-то мысли не там лежат.
Седой взял рюмочку, другую протянул Лысому, встал и тихо произнёс:
- Мой товарищ Виктор Колпаков, Царствие ему Небесное, в трудных житейских ситуациях, говорил. И с тех пор среди моих друзей повелся еще один прекрасный тост. Так вот – и Седой почти торжественно произнёс – Стоять, мужик!
Лысый от неожиданности вскочил и так же торжественно воскликнул:
- Стоять, мужик!
Седой улыбнулся:
- Вот теперь ты мне очень нравишься! Вот так и стой по жизни, терпи и стой. Терпи и стой. И все придет!
Неожиданно на ёлке погасла лампочка. 
Вот-те раз! – произнес Лысый.
- Перегорела. Вроде бы новая. Ладно, сейчас заменю – сказал Седой, и ушел за запасной лампочкой.
Лысый ему в след:
- А если жизнь перегорела? Чем заменить?
Седой громко, из глубины:
- А заменить лампочку, оказывается не смогу.
Он возвратился, постоял в раздумье, подошел к проигрывателю, и снова поставил пластинку с Евой. И вновь послышалось долгое шипенье, а из шипящей глубины возник тот же полустертый женский грудной голос с акцентом.
Оба сели и закурили.
Лысый, вслушиваясь в песню, тихо произнес:
- Очень красивый голос. И песня грустная до боли. А скрипка-то какая! Как она прекрасно перекликается с голосом. Скажи-ка, наконец, кто поет?
Седой молчал, слегка понурив голову. Лысый, не дождавшись ответа, спросил:
- Послушай, а вот у звонившей женщины акцент ведь точно такой же, как у этой поющей. Не странно ли?
- С акцентами сам разбирайся. А эта пластинка прошла со мной многие квартиры и подвалы, и оставалась со мной все те долгие годы разлуки – сказал задумчиво Седой.
- Знаешь, образ женщины, возникший из твоего рассказа, как-то у меня соединился с голосом этой поющей Евы.
- Не совсем понимаю что ты этим хочешь сказать.
Лысый взял конверт пластинки, долго разглядывал:
- Мысль вот у меня появилась. Неужели твоей любимой женщине хотелось остаться в твоей памяти в образе библейской Евы с надкушенным яблоком? Погоди, погоди, не перебивай. А потому и стерла фамилию певицы. Для чего? А вот будешь как-нибудь без нее слушать, а на конверте, глядишь, осталось только имя «Ева». И тогда голос Евы, и лицо твоей любимой, у тебя ассоциативно сольются в единый образ Евы. Евы зовущей и тоскующей.
Седой ответил, внимательно посмотрев на Лысого:
- Любопытная версия. А если без твоих ассоциаций, то, в реальности, такую Еву, как ты говоришь, у меня отобрали. А вот надкушенный плод в душе точно застрял. Ее мать, как могла, разрывала наши отношения. Зачем тебе этот бессребреник - давила она на дочь. Вот тогда я развернулся, и с одним чемоданом на плече, как сейчас ни смешно, без ручки, ушел в ночь, в никуда. И, как выяснилось – на долгие годы.
- Скажи, а у нее был акцент?
Седой ответил досадливо:
- Не путай голос с пластинки с голосом в трубке. Зацепился зачем-то за акцент, филолог ты наш. А ты не заметил, что акцент звонившей был не натуральный? Тоже мне Шерлок Холмс. Все пытаешься узнать кто она. Одно могу сказать точно, что это была вроде бы знакомая нам женщина. Но вот кто, могу только догадываться. Понятно?
- Ладно, посчитаем, что мне стало понятно – Ответил Лысый весьма озадаченный.
Седой встал, сделал пару шагов, и остановился в некой задумчивости:
- Мой дорогой, ты сейчас находишься в возбужденном состоянии. Но объяснять тебе пока мне ничего не хочется, так как могу ошибиться. Есть только смутные догадки.
- Голова несколько отупела, и в голове всё перепуталось – сказал Лысый.
- Вот и надо было спать, а не вертеться. Далась тебе эта звонившая по телефону! Ночь уже на взлёте, и уже не до визитов. А сейчас предлагаю пойти хоть ноги немного вытянуть.

7

Они снова уходят в спальню к своим диванчикам. Было слышно, как метель успокаивалась. В наступившем затишье редкое паденье капель со старого свитера лишь усиливало ощущенье заканчивающейся ночи и призрачных надежд. Они сидели в полутьме на своих постелях, не раздеваясь, друг против друга.
Лысый, прерывая тишину, тихо сказал:
- Мой друг, если бы ты знал, как я тебе завидую, что к женщинам безразличен.
Седой с удивлением спросил:
- Это кто тебе наплел о моем безразличии?
- Да вот всё твердишь, что сердце успокоилось , и что умерло в тебе чувство влюбленности.
- Говори, да не заговаривайся – осадил Седой – И совсем я к женщинам не безразличен. Да, сердце успокоилось, но только к той женщине, с которой был в двадцатилетней разлуке.
Они замолчали, слушая тишину. Похоже, наступил час больших интервалов между поездами, а потому острее чувствовалось неподвижное и напрочь промерзшее состояние пространства.
Седой, все еще сидя на постели, тихо заметил:
- Кажется, утро подходит. Тело устало, а душа все трудится, трудится, трудится. Говоришь, твоя любимая прожила за границей. Какой-никакой язык знает?
- Вроде бы как должна. А что?
- Да нет, ничего. Просто интересно. Очень интересно. Извини, но у меня тоже иногда мысли всякие бродят. 
- С недосыпу это бывает – пошутил Лысый.
- А душа всё трудится, трудится, а тело устало. Может вздремнем? - предложил Седой.
Лысый, заломив руки на подушке:
- Смотри картинку! Целый вечер и ночь просидели два немолодых мужика. В общем-то – одиноких. Но смотри, сколько женщин их в тот момент окружало: Школьницы из юности. Ева с акцентом. Женщина разлуки. Дама обещаний. И просто Декабристка. Как ты думаешь, кого бы ты сейчас выбрал?
Седой, все еще сидя на постели:
- Ну и завернул!
- А ты подумай.
- А ну-ка, повтори их имена, только помедленнее.
- Школьницы из юности. Ева с акцентом. Женщина разлуки. Дама обещаний. И просто Декабристка.
- Погоди, погоди. Я заметил, что стоят они у тебя в каком-то своеобразном порядке. Ты что имел в виду?
- Да нет, ничего. Так, невольно получилось. И все же – кого выберешь?
Седой после небольшого молчания ответил:
- Затрудняюсь с выбором. Хотя. Ты знаешь, а ведь порядок весьма логичный.
- Ну, так выбирай!
- Да погоди же. Ты что, предлагаешь мне выбирать без любви?
- Да брось ты! Это же все условно! Извини, думал, что это вроде психологического теста, а ты сразу и закипятился.
Седой встал, медленно пошел между диванчиками, и этак назидательно:
- В моем возрасте все ваши психологические или еще всякие тесты уже не работают. Мне бы с одним тестом справиться – с самим собой. Понимаешь, чувство влюбленности у меня пропало или прошло, или вытекло, как угодно. А без этого чувства – как выбирать? И вообще как жить без влюбленности? Вот потому-то я рад за тебя и искренне завидую, что это чувство в тебе еще живет.
Оба замолкли. Седой подошел к диванчику Лысого, и хитро спросил:
- Ну, хорошо. А если бы я тебя спросил по твоему тесту? Что бы ты выбрал?
- Что бы я выбрал? Ну, ясно - Декабристку.
- Почему?
- Не зря по ночам в голове подчас бродят странные мысли. Помнишь триаду ангелов «Вера», «Надежда», «Любовь»?
- И что?
- Думаю, что в каждой женщине живет один из этих ангелов. Редки случаи, когда все три ангела соединены в одной душе в единую неразделимую гармонию. В декабристках, по-моему, эти три ангела гармонично переплетены. Потому-то они более всего способны на человеческие подвиги.
Седой ответил с улыбкой:
- Я в тебе не сомневался.
Неожиданно послышался дальний рокот приближающейся машины. По звуку мотора становилось понятно, что машина с трудом, с долгими пробуксовками, пробивается сквозь заносы. Мужики замолчали, прислушиваясь к возникшему шуму мотора. Он то слышался громче, то затихал где-то вдали посёлка, словно петляя среди сугробов. Лысый, повернувшись в сторону окна, настороженно произнес:
- И кому охота в такую рань, да по заваленной снегом дороге кататься? Во народ! Ему и непогода не помеха. Хотя, постой! После сытной посиделки, да с замечательным выпивоном-закусоном – чего бы не тряхнуть молодецкой удалью?
- Ты так думаешь? – спросил Седой.
- А что мешает? Слышишь, как мотор ревет? Напился, и за руль – мозги проветривать, или девок катать!
- Все может быть. Все может быть - озабоченно ответил Седой – Кстати, который час?
Лысый с полным безразличием:
- У тебя часов нет, а мои что-то остановились. Да поди, пойми в этой темноте. А зачем тебе время? Спешишь куда?
Неожиданно дальний шум мотора затих.
Седой настороженно прошептал:
- Слышь, машина что ли сломалась. Не гудит.
Лысый равнодушно:
- А тебе не все равно?
Седой настороженно:
- Может, случилось что?
Лысый ответил так же равнодушно:
- Засуетился ты что-то. С чего бы?
Седой подошел к окну. Посмотрел на замурованное снегом окно, постоял, прислушиваясь:
- Во засыпало! Не видать ни зги.
- А всё же который час? – неожиданно спросил Лысый.
Седой, съязвив:
- Да я же тебе еще вчера сказал!
Лысый рассмеялся:
- Смешно! Нас не только снегом завалило, но еще и время отняли!
- Кстати, а точное время мы сейчас узнаем по радиоточке – обрадованно сказал Седой.
- Во-во! Заодно бы и о прогнозе погоды послушать, а если радио работает, то ясно, что уже утро – сказал, смеясь Лысый.
Седой ушел на кухню. Включил радиоточку. Заиграла какая-то музыка, а затем послышались сообщения диктора, закончившиеся рекламой. Неожиданно радио смолкло. Седой возвратился слегка озадаченный:
- Радиоточка что ли сгорела? Странно, но радио замолкло.
- О погоде что-то сказали? – Лысый щелкнул электрическим выключателем – Так электричества нет!
- Все понятно. Хочешь знать о погоде? Передали, что по области грядут очередные снежные заносы. Все трассы просто завалены снегом. В настоящий момент вся техника брошена на борьбу с необычно обильным снегопадом. Есть многочисленные случаи обрывов проводов и зафиксировано множество аварий на дорогах, и даже есть человеческие жертвы в ДТП. Представляешь?
- Вот тебе и радиоответ – обрыв проводов. И мы с тобой оказались в непробиваемой снежной осаде.
- Наверное, только электричкой можно пробиться – задумчиво сказал Седой.
Лысый ушел на кухню, ехидно напевая:
- Или самолетом можно долететь.
Он поставил пластинку. Послышалась мелодия Евы. Седой, постояв в размышлении, пошел к Лысому. Оба сели за столик. Седой наполнил рюмочки. Лысый посмотрел на Седого с удивлением.
Седой странно шмыгая носом, произнес:
- Очень захотелось по капельке.
Лысый, улыбнувшись:
- Тост имеется, или таки с новым годом?
- А ты не спеши, и появится.
Лысый с удивлением:
- Чего тянешь? Кто появится?
- Вот неугомонный! Возможно и тост! Зачем спешишь?
- Не понимаю. Ну, так давай скажи тост!
Они взяли рюмки. Вдруг за окном, в полной тишине послышались шаги, явно приближавшиеся к дому. Седой с Лысым насторожились. Скрип шагов все усиливался. Кто-то явно двигался к их окнам.
Седой тихо и встревожено произнес:
- Кто бы это мог быть, и что ему надо? Что скажешь, Лысый?
Лысый насторожился, прислушиваясь к шагам:
- А Бог его знает. И несет же кого нелегкая, да в такую рань. И выпить не дадут. С пути что ли сбился? Или чернила закончились? – пошутил Лысый.
Но вдруг громкие шаги остановились прямо под окном. Мужики, как были с рюмками, быстро рванули к окну. Недоуменно и напряженно переглянулись. Снаружи чья-то рука начала расчищать окно от снега. Сквозь очищенную часть окна, в нечетком фокусе, проявилось чье-то лицо. Лицо приникло почти вплотную к стеклу и вглядывалось в полутемную комнату. Седой радостно, ткнув Лысого в плечо:
- Ну! Узнаешь?!
Лысый остолбенело:
- Глазам не верю!
Седой радостно:
- А я говорил, что появится тост!
Лысый скороговоркой:
- А я тебе говорил про декабристку!
Оба резко развернулись и устремились к входной двери.
Лысый, споткнувшись:
- А я тебе говорил про акценты?
Седой, открывая входную дверь:
- А я тебе говорил – не спеши!

Стефан Садовников. 2000 год.