Время говорить. Ч. 2. Глава 16. Высший закон

Никитин с Малеевым прощались на автовокзале. Приятели стояли возле автобуса, ожидая посадки. Обещали друг другу звонить, приезжать в гости. Славик сжимал в ладони маленькую фигурку крокодила Гены с Чебурашкой, гладя её большим пальцем. Двое мужчин сдружились, стали хорошими товарищами, и Петру Петровичу было горько прощаться со Славиком. Даже мысли о Юле отошли на второй план. Никитин видел, что и Славику трудно расставаться. Асфальт на автовокзале был тщательно выметен, но ветер откуда-то нагнал жёлтых сухих листьев, жалобно шуршавших, и этот шелест увеличивал тоску.
Небо затянула серая пелена. Оставалось минуты две до отправления. Из автовокзала выбежала кондуктор и бойко начала проверять пассажирские билеты, надрывая их. Люди уже поднимались в салон, и два приятеля по-мужски скупо попрощались.
Никитин дождался, когда автобус тронется, и медленно пошёл домой. Порывистый прохладный ветер трепал волосы, продувал насквозь, так что чувствовалась зябкость. Снова насквозь пробирало прежнее одиночество.
Учитель шёл по пустой асфальтированной дорожке и думал, что человеку невозможно предсказать свою судьбу. Он, Никитин, и подумать раньше не мог, что с его увлечённостью учебниками, конспектами, «внеурочкой» можно поехать летом к кому-нибудь в гости. А вот случилась же поездка. Но для этого он должен был потерять мать и серьёзно заболеть. Крутые повороты судьбы, один за одним, изменили его жизненные планы.
Сейчас он страстно хотел найти настоящего друга, мужчину или женщину – не столь важно, который бы жил рядом и мог бы в любой ситуации поддержать и помочь. Но откуда он вдруг возьмётся? Славик живёт далеко, и Никитин может рассчитывать только на Славкины редкие телефонные звонки. Обсудить и решить проблемы – не с кем. «Почаща молися Богородице, Царице Небесной. Яна жа уседа чаловека уважить, ежли ён с добрай душою просить», – вспомнил Никитин совет Михал Егорыча, и икона «Умягчение злых сердец» встала перед глазами.
«У меня ведь есть икона, а я забыл о ней», – обрадовался и одновременно огорчился учитель.
И он каждый день стал молиться о друге перед иконой Семистрельной Божьей Матери, которая стояла на компьютерном столе в его комнате. Вначале свой голос казался ему слабым, нерешительным, будто он подбирал ноты для распевки. За неделю молитвенный голос окреп, зазвучал, как настроенная гитара.
В молодости Никитин не раз пытался завести приятелей, но, как и в детстве, не везло. Дружба длилась не больше трёх-четырёх дней. Новые «приятели» хотели общаться по принципу «ты – мне, я – тебе». Например, поставить их чаду или ребёнку влиятельного человека в городе отличную оценку по математике. Пётр Петрович предлагал «приятелям» позаниматься с учеником, но те отказывались. И «дружба» шла на спад.
Несостоявшиеся приятели говорили между собой: «Подумаешь – учитель, велика птица! Убожество, а возомнил себя чуть ли не богом». До слуха Никитина доходили неприятные слова. При встрече он видел насмешливые взгляды этих людей. Некоторые коллеги завидовали дружбе учителя математики с влиятельными людьми, не зная, что дружба с ними уже расстроилась. Так у Петра Петровича появились недоброжелатели и завистники. И тогда он замкнулся, полностью посвятив себя образованию детей. Хорошо, что была надёжная опора – мать, и Пётр Петрович не чувствовал себя одиноким…
Оставалось меньше двух недель до начала нового учебного года и выхода на работу. На Петра Петровича, как пресс, давил всё тот же вопрос: остаться на работе или уйти на пенсию? Пенсия по выслуге лет у него небольшая, так что на эти скудные средства он не проживёт. И в то же время нет сил работать. Как быть? Неопределённость пугала.
После отъезда Славика жизнь потекла в прежнем русле: квартира, компьютер, магазин, почта. Он иногда встречался на улице или в магазинах с коллегами, знакомыми, и беседы с ними мало приносили радости, чаще тревожили.
Однажды, выходя из «Пятёрочки», он встретил Кирилова, коллегу из соседней школы. Тот, припарковав на площадке машину, шёл навстречу, в магазин.
- Ну, что, халявщик, всё филонишь? – по-доброму посмеялся Кирилов, поднимаясь по ступенькам. – Когда работать начнёшь? – подал руку для приветствия.
- Тяжёлые вопросы задаёшь,– засмеялся в ответ Никитин, протягивая руку. 
- Самому работать не хочется, – признался Кирилов. – Непонятно, что с образованием делают, кого хотят воспитать из детей. Застряла страна в каком-то безвременье.
Два учителя встали возле перил, чтобы не мешать спешащим людям заходить в магазин и выходить оттуда.
- Знаешь, за то время, пока я не работал по болезни, было много времени обо всём хорошо поразмыслить. У меня складывается мнение, что там, в верхах, не хотят дать детям повзрослеть, – сказал Никитин. – Вроде бы на словах хотят воспитать думающих, творческих людей. Но это не совсем так.
- Как это? – заинтересовано посмотрел коллега.
- Пятьдесят на пятьдесят. Такая уловка, чтобы народ сразу не распознал настоящую их цель.
- Какую?
- А ты как думаешь?
- Да все по-разному говорят, – усмехнулся Кирилов. Никитину показалось, что за усмешкой он что-то скрывал.
- Вот этого они и хотят: чтобы общество разделилось и ни в коем случае не смогло объединиться. А ты сам думал об этом?
- Да разные мысли приходят на ум, – облокотился коллега на перила. – А что в твоём понимании значит «повзрослеть»? Мне кажется, что ты вкладываешь в это слово свой смысл.
-  Я вкладываю тот смысл, который был в советское время, когда детей со школьной парты готовили к большой жизни.
Кирилов внезапно засмеялся, запрокинув голову, а затем так посмотрел на Никитина, что тот почувствовал себя первобытным человеком.
- Что ты, Пётр Петрович? Твоя позиция – это даже не вчерашний день, а позавчерашний. Это глубокая старина, канувшая в Лету. Нигде не говори об этом. Засмеют.
- Я, по-твоему, питекантроп? – обиделся Никитин.
- Я этого не сказал, – спохватился коллега.
Пётр Петрович решил, что не нужно раздувать неприязнь и быстро оправился от обиды.
- Для меня «повзрослеть», – сказал он, – означает «приобрести жизненный опыт и не теряться перед незнакомой ситуацией». Я о взрослом человеке, но не по возрасту, а по умению ориентироваться в мире, новом обществе, в новых обстоятельствах. 
- Это другое дело, – облегчённо выдохнул коллега. – Согласен.
- Вот как раз таких детей сейчас мало. Всё взрослое население бросилось, как на Западе, зарабатывать деньги. Хотят иметь стандартные три кита: дорогой дом или квартиру, машину и заграничный отдых.
- Чем плохо иметь три кита? Я «за». А дети… Так они сейчас быстрее взрослых ориентируются в новом обществе.
- Не хочу сказать, что все эти люди не обращают внимания на своих детей, – продолжил Никитин, оставив без внимания слова практичного педагога. – Но их мысли направлены на благосостояние семьи. Многие живут в кредит. О духовности нет времени думать.
- А что тут такого криминального? У меня тоже кредиты. Это прекрасно, что есть возможность жить лучше. Не соглашусь с тобой ни на грамм, – категорично объявил о разногласии Кирилов.
- Разве ты не понимаешь, что кредиты высасывают все соки из людей? Жизнь превращается в зарабатывание денег. Душа замолкает. Разве не понимаешь, что настоящая жизнь проходит мимо?
Но Кирилов был глух к этим призывам. Он стоял, широко расставив ноги, и думал: «Да ты действительно питекантроп, если такую дичь несёшь». А вслух самодовольно ответил:
- Никто не знает, какой должна быть настоящая жизнь. Каждый придерживается своего понимания жизни. И это лучше, чем жить чужим умом.
Пётр Петрович вздохнул:
- А разве те, кто берёт кучу кредитов, не живёт чужим умом? Ведь кто-то уже подумал, как, не нарушая закона, отобрать у него деньги. Понимаешь, существует психотехнология лжи. Суть её в том, – начал объяснять Никитин, – что вначале внимание человека привлекается нормами, которые хорошо известны и принимаются в обществе за истину, и тут же, как бы вскользь, даётся внушение лжи, обёрнутое, как конфетка, в общепринятые выражения. Многие ведутся на эту приманку. И потом попробуй человеку доказать обратное. Внушение лжи уже в его сознании, ложь перешла из области интеллекта в область веры. Всё, человека поймали на удочку. Таким образом была изобретена шоковая терапия и применена в России в девяностых годах. Пойми: человеческая психика так устроена, что переоценка ценностей возможна лишь в экстремальных ситуациях.
- Да ладно тебе, – поморщился оппонент, будто от боли, и отмахнулся. – Не разводи демагогию.
- Самое страшное, Александр Васильевич, что эта технология создана по принципу матрёшки. «Благодаря» этому «проекту» происходит искусственное расслоение общества. И неизвестно, чем ещё «порадует» нас этот хитрый «проект».
- А тут мы что можем сделать? – выпятил грудь осмотрительный учитель.
- Воспитывать детей, а не только им знания по своему предмету давать.
- И что это даст?
- Новое поколение будет лучше, чем теперешнее. Осторожнее в выборе инноваций.
- Пусть родители воспитывают, а то некоторые совсем устранились от своей прямой обязанности. Соглашусь с тобой: только деньги зарабатывают.
- Они воспитывают, как могут. У них же нет специального образования, как у нас с тобой.
- Ну, знаешь… Родить детей ума хватило, – отпарировал Кирилов.
- Не только состоятельные, но и бедные семьи не формируют духовность детей. У бедных другая беда: научить своих детей выживать в обществе потребления. А для этого нужно быть резким и циничным. Одним словом, хамом. И что получается? Ни состоятельные, ни бедные не могут быть априори духовными членами общества. Ни принципов, ни чести – ничего. Голяк, а не личность.
- Ну да… – неуверенно согласился коллега. И тут же всё перевёл в шутку: – Вот такие учителя, как ты, пишут в министерство и в другие инстанции, а потом страдает учительство всей страны.
- От чего?
- От этих… ваших, – покрутил Александр Васильевич пальцами над головой, – идей. Покоя ни себе, ни другим не даёте. – Засмеялся: – Не живётся вам, реформаторам, спокойно.
- Тебе ли не знать, что реформы идут не снизу, а сверху. Когда за последние тридцать пять лет верхи к простому народу прислушивались?
- Что толку об этом говорить?– снова махнул рукой Кирилов. – Меня больше нынешняя религиозная политика волнует.
- Почему?
- Да моду на религию ввели. Настоящей веры в Бога нет, а в церкви все стоят со свечками. Особенно начальство разных мастей.
- Не нам судить об этом.
- Да ладно тебе. Не будь ханжой. Идут в храм, чтобы просить у Бога денег побольше. – Увидев недоверчивый взгляд Никитина, проницательный учитель выпалил: – Серьёзно тебе говорю. Я ж со многими на эту тему разговариваю. Сами мужики признаются. И что тут такого? Государство на стороне богатых. А они живут по негласному закону: если ты богат, то всегда прав. Поэтому когда деньги появляются, всем сразу же власти хочется. Такой соблазн! Мужики смеются: всё равно выше района пробиться не дадут. Все этажи небоскрёба до самого верха заняты. Так что, Пётр Петрович, сейчас без посещения храма на хорошей должности не дадут работать. Политика, – засмеялся Александр Васильевич. – Не согласен? – спросил он Никитина, видя, что тот отодвинулся от него.
Пётр Петрович вяло пожал плечами и нахмурился.
- И в то же время в школе говорят о Христовых заповедях: милосердии, сострадании, справедливости, – осмелел Кирилов. – Но в реальной жизни дети не видят этих заповедей. В жизни всё по-другому. О любви к ближнему вообще лучше молчать. Кого мы воспитаем с тобой – лицемеров и циников?
- Да уже воспитали, – задумчиво проронил Никитин. – Ученики девяностых сами стали родителями. Им всё равно, кто перед ними. Любого затопчут, чтобы добиться цели.
- А ведь дети повторяют своих мам и пап. Дети ещё не могут сострадать. Их нужно учить этому, а родители сами не знают, что такое сострадание.
- Согласен. О каком сострадании можно говорить, если люди своим близким большую стирку устраивают, – вздохнул Пётр Петрович.
- Всё в помоях бултыхаемся. – Кирилов обернулся. Небольшие продовольственные, промтоварные и строительные магазины плотной стеной окружили супермаркет «Пятёрочка». – Где ж родителям и детям в таком изобилии о духовном думать?
- В советское время, – задумчиво проговорил Никитин, – детям объясняли, показывали, как другие сопереживают. Приучали к состраданию. Сколько детских фильмов, книг, песен было создано! А сейчас на Запад оглядываются. Одобрят ли там?
- Потому что всё продажно в нашей стране.
- На Западе давно всё продаётся. Теперь и у нас то же самое…

Шёл домой Никитин с тяжёлым сердцем. «И кому нужны порядочные люди при капитализме? А может, и капитализм ни при чём. Всё дело в людях, не имеющих нравственного стержня».
Поговорив на следующий день с учителем биологии из своей школы, Пётр Петрович совсем упал духом.
- Неужели меня выбросят из школы?
- А ты сомневаешься? Открой глаза, наивный человек, – резонёрским тоном проговорил коллега. – В девятой школе учительница истории заболела раком и никому об этом не сказала. Думаешь, почему таилась?
- Ты о Раисе Васильевне?
- О ней. Потому и таилась, что её отстранили бы от работы под любым предлогом, – щёлкнул языком учитель биологии. – Они найдут, как это сделать. Только жить ей как: питаться, лекарства покупать?
- Но я уже несколько лет как единоросс, – ухватился Никитин за членство в партии, как за последнюю надежду.
- Когда это ты успел, пострел? – удивился учитель биологии. – Я и не слышал.
- Да было дело, – замялся Никитин. – Вступил ещё года три назад, до болезни. 
- Ты единоросс, а я коммунист, – отозвался на искренность Никитина коллега.
- А ты когда успел? – засмеялся учитель математики.
- Успел. Сумели убедить. Ну, я и…Ты единоросс, я коммунист, а разницы между нашими партиями ровно никакой. Разница только в одном: «Единая Россия» – правящая партия, а КПРФ – официально оппозиционная. Но оппозиции нет. Это болтовня, – снова щёлкнул языком коллега. – А мы, рядовые коммунисты, нужны для массовости. Я раньше смотрел политические новости. Теперь понял, что это пустая потеря времени. Ничего от этого не изменится к лучшему в моей жизни. Больше не смотрю новостей и не хожу на заседания партийцев. Если хотят, пусть исключают. Хотя вряд ли.
Эти разговоры подтолкнули Петра Петровича оставить школу. Он бесповоротно решил, что лучше самому уволиться, чем терпеть унижение от директрисы, когда она скажет: «Вы мне не подходите».
На следующий день Никитин написал заявление об увольнении. Директрису его уход накануне учебного года нисколько не смутил. «Значит, – догадался Никитин, – замена уже есть. Я лишь опередил Жилову. Видимо, Вера Михайловна знала, что начальство ищет на моё место другого человека. Не зря она предлагала мне побыстрее выйти на работу».
Вздохнув с облегчением, Пётр Петрович вышел из школы. Остановился на широких ступеньках школьного крыльца. Наконец-то ничего не давило на него, ничего не волновало, как камень с сердца свалился. Из старого сквера, находившегося напротив школы, доносился детский смех. Свободный, как вольная птица, бывший учитель поспешил туда.
Он сел на скамейку, глядя вокруг себя. Сквер был полон молодой жизни. Смеясь и визжа, маленькие дети забавно бегали возле скульптурных фигур сказочных героев, прятались за потрескавшимися стволами высоких лип, собирали букетики из трёх-четырёх опавших листьев. Радостные мамы улыбались, рассказывая друг другу о «фокусах» своих детей дома.
Пётр Петрович словно смотрел на свою прошлую счастливую жизнь. Представлялось ему, как он в детстве прогуливался с молодой мамой по песчаным дорожкам сквера, как осенью с одноклассниками сгребал на субботниках листву.
Сейчас липы медленно роняли жёлтые листья. Никитин почувствовал, как что-то скребёт внутри. Он ещё не мог понять что: тоска по прошлому или, может, подступившее одиночество?
Уже находясь дома, к вечеру, после мучительных раздумий, он понял: это комплекс невостребованности. «Ничего, Бог не выдаст – свинья не съест, – ободрил он себя. – Бог укажет дорогу».
Утром Пётр Петрович проснулся рано. Рассвело, но было сумрачно, словно собирался пойти дождь. Часы показывали начало седьмого. Никитин лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и ни о чём не думая.
Неожиданно посетила мысль поехать в Фансово, в молитвенный дом. Нет, не ради того, чтобы встретить там Юлю, а помолиться.
Никитин тщательно побрился, быстро надел выглаженные белую рубашку и серые брюки с идеальными стрелками (он всегда заранее готовил одежду), лёгкий бежевый свитер, сверху накинул светлую ветровку, положил в её карман бумажник, взял с полки зонт и поспешил на остановку.
В молитвенном доме лелеяла душу тишина, приветливо потрескивали свечи. Святые лики так же пристально смотрели на него, как и в прошлый раз, когда он был здесь с Луниным. Сегодня, кроме свечницы и двух певчих на клиросе, молящихся не было.
Как всегда, неожиданно в алтаре раздался начинающий возглас священника…

Отец Иоанн всё чаще думал о святой Ксении Петербуржской, в честь которой был поставлен молитвенный дом.
Эта святая казалась греховным людям ненормальной, потому что продала всё имущество, даже дом, и бродила по Петербургу в обносках, называя себя именем покойного мужа. Эти люди были больны гордыней и тщеславием, а значит, и любить не умели. Их «вера» помогала им обрести лишь мещанское счастье.
«До сих пор многие люди не понимают, – размышлял отец Иоанн в свободное время, – что юродивый Христа ради и простачок в миру не одно и то же. Юродивый не теряет разум, только гасит в себе гордыню и тщеславие, поэтому на нём благодать Божья. Простачок же по-настоящему глуп».
Святая Ксения, в отличие от «нормальных» жителей Петербурга, прониклась любовью к Богу и ближнему, отринув условности «нормального» общества. Норма всё усредняет, отрубая «лишнее», но земная жизнь не терпит середины: не могут добро и зло находиться в равновесии. Добра обязательно должно быть больше, иначе жизнь превратится в существование! На Земле добро и Свет прорываются сквозь плотный кордон обывательских правил приличия. Богу же не нужны эти правила. У Него законы мироздания, которые прочно удерживают Вселенную от гибели…
- Никто из нас не должен мириться со злом, – говорил сегодня отец Иоанн на проповеди. – Вот тут и нужна активная жизненная позиция, сила личности. Божественные заповеди – это высший закон человеческого бытия. Без соблюдения заповедей не могут быть преобразованы ни бытие человека, ни земной мир вообще. Зло не только с внешней стороны нас окружает, оно – в наших душах. Страсти – это и есть внутреннее зло. Надо бороться не только с внешним злом, но и со злом в наших душах. Для этого необходимо делать добро за пределами своих семей. Нельзя делать добро только в семье, а о ближних забывать. Церковь Божия потому и называется воинствующей, что борется за преображение этого мира. Зачем преобразовывать земной мир? Затем, что преображённая физическая природа, существующая в вечности, преображается уже на Земле. Так же произошло преображение плоти Спасителя на горе Фавор. Свидетелями Преображения явились ближайшие ученики Иисуса Христа: Пётр, Иоанн и Иаков. Нужно исправлять грехи, а потом каяться в них, – призывал иерей. – Человек слаб, потому и дано ему Господом покаяние. Да, Господь нас спасает. Но мы должны понимать, что такое спасение. Спасение означает, что спасаемый изменяется, становится похожим на Христа. Переписать жизнь перед смертью не успеем, поэтому важно, как можно раньше заглянуть внутрь себя и честно ответить себе на вопрос: «Каков я?» И начать изменяться. Если только говорить «Бог милостив и простит меня» и продолжать жить по-прежнему, то это будет грехом – чрезмерным упованием на Бога. Иллюзией. А надо жить с открытыми глазами, чтобы быть по-настоящему верующим человеком. Ни в одной мудрой книге вы не сможете отыскать ответ, как спастись именно вам. Вы должны найти собственный путь в жизни, который и приведёт вас в Царствие Божие…
Слушая священника, Никитин ликовал: он на правильном пути.


Светлана Грачёва
2024 год
Воскресенск