Вихрь времени и пространств. Часть 2. Глава 6

Глава 6. Назад, на Землю.

Настал день, которого я ждала столько времени — день, когда тонкая грань между мирами дрогнула и дала трещину. Корабль вышел над землёй, словно из самого воздуха: сначала — лёгкое мерцание, будто горизонт поплыл в знойном мареве, а потом из ниоткуда проступила исполинская тень. Спутники заметили, и пошла информационная волна — сначала сдержанные отчёты, потом тревожные сводки, а следом — панические заголовки. Особенно всполошило всех, когда на экранах, на корпусе пятикилометрового корабля, увидели чёткие символы России и одноимённое название, сияющее холодным светом. Он медленно достиг того места, где шли бои, и завис, не нарушая тишины, но меняя само ощущение пространства вокруг. В других странах поднялась паника, ленты новостей захлебнулись от противоречивых версий, а здесь, на земле, всё было иначе — здесь каждый звук имел вес, а каждое движение могло стать последним.

А тем временем на земле, в зоне СВО — а как по мне, настоящей войне между нами и марионетками в руках невидимого врага, — жизнь текла по своим жёстким законам. Где-то около Донецка воздух был густым от запаха гари, пыли и металла, а небо казалось натянутым до предела, словно вот-вот лопнет от напряжения. Истребитель в разведывательной версии висел невидимо надо мной и большой группой собравшихся людей, в том числе бойцов. Его не было видно, но я чувствовала его присутствие — холодное, расчётливое, как взгляд хищника. У многих из собравшихся висели ордена — потёртые, с потемневшими от времени лентами, но от этого ещё более значимые. Они не носили их напоказ, но и не прятали: это была их история, выстраданная и оплаченная дорогой ценой.

На улице, у современной полевой кухни, творил свои кулинарные шедевры повар Максим. Кухня выглядела как сплав технологий и простоты: гладкие металлические поверхности, компактные модули, работающие от переносных генераторов, и при этом — настоящий очаг, над которым витал густой, согревающий аромат. Максим снова, как когда-то, готовил борщ из лосося — постный, но такой, что запах его пробивался сквозь все остальные запахи войны и заставлял на мгновение забыть о холоде и усталости. Он двигался уверенно, привычно, будто и не было этих лет, будто он всё так же стоял у плиты в своей студии на канале «СПАС», а не здесь, на границе жизни и смерти.

— А мне, уважаемый Максим, можно такой борщ попробовать?

— Конечно, — он быстро окинул взглядом мою машину-вагон, словно оценивая, сколько ещё ртов предстоит накормить. — Ангела за трапезой!

— Невидимо предстоит, — ответила я.

— И их тоже пригласи, — кивнул Максим на большую группу, вышедшую из «вагончика».

— С благодарностью примем, уважаемый шеф-повар, — на чистейшем русском ответили из группы, и в этом ответе было столько тепла, что оно на мгновение растопило ледяную корку напряжения.

Максим удивлённо поднял бровь, продолжая готовить, и с интересом смотрел на прибывших со мной. Его взгляд был цепким, внимательным — он замечал всё: и то, как люди держатся, и как смотрят, и даже то, как дышат.

— Бойцы, так вы на передовую?

— Сначала здесь. Хочу выступить перед бойцами и приехавшими.

— Так, значит, я вижу перед собой певицу? — бросая рыбу в уже почти готовый борщ, спросил Максим Сырников.

— В какой-то степени. Петь и станцевать могу.

Максим отвлекся на секунду, будто пытаясь совместить в голове два несовместимых образа: эту женщину, стоящую посреди войны, и ту, что когда-то улыбалась с экранов, рассказывая о рецептах и тепле домашнего очага. Потом он снова вернулся к борщу, но взгляд его то и дело возвращался к нам.

Он стал звать всех попробовать приготовленное. Среди бойцов я заметила очень молодого парня — он смотрел в камеру, снимавшую нас, каким-то подавленным, словно потерявшим всякую надежду взглядом. В нём не было злости или отчаяния — только тихая, выжженная усталость, будто он уже смирился с тем, что впереди нет ничего, кроме бесконечного повторения одних и тех же дней. Я не стала подходить, чтобы спросить имя, но запомнила его лицо. Бог Сам знает, как его звать, а мне достаточно было просто увидеть эту тень в его глазах и пообещать себе, что сделаю всё, чтобы она хотя бы на мгновение рассеялась.

От еды никто из прибывших со мной не отказался. Все ели с большим аппетитом, и в эти минуты на лицах людей проступало что-то давно забытое — спокойствие, ощущение, что о них кто-то заботится, что они не одни. Я мысленно просила Божию Матерь, чтобы Бог по Её всемощным молитвам покрыл нас, чтобы дроны или какой-нибудь вражеский снаряд не смог повредить нам. Пусть хоть на эти полчаса небо будет мирным, а воздух — чистым.

Насытившись и попив душистого чая, заваренного на травах, я вновь и вновь ловила на себе, на отряде со мной, на машине любопытные взгляды. Особенно внимательно смотрел Максим — весёлый в общении, но не балагур, а когда нужно — умеющий молчать.

И я громко, чтобы люди на улице все услышали, сказала:

— Не бойтесь, нас покрывает покров Всевышнего, и совсем немного прикрывает космический корабль.

Люди невольно засмеялись — нервный, облегчённый смех, который всегда рождается там, где напряжение достигает предела. Все, кроме тех, кто был в моей группе: они знали, что это не шутка. Влад с Валентином подошли ко мне и с удивлением спросили о причине веселья.

— Всё дело в том, что на Земле нет таких пока технологий. Вот они и приняли всё за шутку, — тихо ответила я и вновь увидела, как Максим снова кинул заинтересованный взгляд в нашу сторону.

— Так значит, мы имеем дело с космической принцессой или гостьей из будущего? — весело спросил Максим, но в его голосе уже не было прежнего легкомыслия — теперь в нём слышалось искреннее любопытство.

— Так точно. И то, и другое.

И опять негромко засмеялись бойцы — даже тот молодой парень, на которого я обратила внимание. И теперь в его взгляде что-то изменилось: тень усталости не исчезла, но в ней появилась искорка, словно кто-то зажёг внутри него маленький, но упрямый огонёк надежды.

«Надежда просыпается», — с удовлетворением подумала я.

А вслух сказала:

— Мне пора. На выступление.

— Смотри, никого не задень лазерными мечами, — улыбнулся Максим. Люди уже похватались за животы, смех снова прокатился по площадке, и на секунду стало легче дышать.

— У меня не мечи, а казацкие сабли. Постараюсь никого не покалечить.

— Хорошо, посмотрим, — весело сказал Максим, продолжая насыпать и раздавать приготовленное, и в этот момент он был не просто поваром, а тем самым человеком, который умеет согревать не только едой, но и словом, и улыбкой, и верой в то, что даже здесь, на краю мира, можно найти что-то хорошее.

Владимир и Валентин с другими охотниками летели в истребителе. Они будут за снайперов. Женщины были в отдельном отсеке - их подготовили, как сестер милосердия. Помогут во врачебной части помогать, а для кого - использовать полевые автоматические аптечки, давая регенерирующее питье. Работы им прилежной предстоит много. Как и мне.

Я вошла в здание — и тут меня накрыло. Нет, не страх перед людьми и камерами сковывал грудь, а тяжесть ожидания, копившаяся столько дней, недель… Сама не знаю, сколько времени прошло в этой бесконечной подготовке. Просто вдруг поняла, перед кем мне придётся выступать.

В зале сидели израненные — не все телом, а душой. В их взглядах застыла близость смерти в самом разном её обличье: в грохоте разрывов, в тишине после боя, в глазах товарищей, которые уже не вернутся. Эти люди фальшь чувствуют кожей, за версту чуют любую неискренность. Мне стало больно до спазма в горле, чуть не заплакала — но я уже разучилась проливать слёзы: они будто высохли где-то между переездами и бессонными ночами. Встряхнулась, расправила плечи и подошла к какому-то человеку в пятнистой куртке с нашивками:

— Подскажите, куда мне идти? Где те, кто приехал сюда выступать?

Он кивнул в сторону коридора, где мелькали силуэты, и, не задерживаясь, пошёл дальше по своим делам. Мимоходом я заметила в толпе знакомое лицо — бывшего юриста Павла Астахова. «Слава Богу, не узнаёт», — мелькнуло в голове, и я ускорила шаг.

Там, в гримёрке, пахло пылью и чаем из термосов. Стены были заклеены картами и листками с пометками, а на столе лежал раскрытый блокнот с торопливыми записями. Ко мне подошли и уточнили насчёт выступления. Я рассказала, какие песни собираюсь спеть, и твёрдо добавила:

— Мелодии будут с моего устройства.

Такой ответ, кажется, даже обрадовал слушавшую женщину: она едва заметно кивнула, будто оценила эту самостоятельность, и отошла, чтобы заняться другими делами.

И вот настало время. Перед выходом я успела заметить девочку без кистей рук — она стояла у стены, крепко прижимая к груди свёрнутый в трубку лист. Когда наши взгляды встретились, она протянула мне портрет Бориса Корчевникова, нарисованный, не понятно как, с той особенной старательностью, когда каждый штрих даётся усилием всей души.

Люди и бойцы в зале молчали. Ни перешёптываний, ни шорохов — только тяжёлое, собранное молчание тех, кто привык прислушиваться к каждому звуку. Потом зааплодировали — не бурно, не восторженно, а сдержанно, по-мужски, но от этого аплодисменты звучали ещё весомее.

Я вся отдалась танцу, который стал для меня молитвой к Богу. Движения рождались сами, будто не я вела их, а что-то большее двигало моими руками и ногами. А весь зал был наполнен мелодией, проникавшей под кожу, в самую глубь уставших сердец.

Добавила песню Виктора Цоя про то, что между небом и землёй война, — и в зале будто стало тише, хотя музыка звучала громко. Песни «Русский» и казачья с танцем с саблями тоже произвели впечатление: в них была и сила, и горечь, и надежда — всё то, что эти люди знали не понаслышке.

Поклонилась. Без пафоса, просто склонила голову в знак уважения к тем, кто сидел в зале. И поспешила выйти: пора на передовую.

Батюшка Иоанн тоже был среди слушающих. Он сидел в первом ряду, сложив руки на коленях, и смотрел спокойно, без суеты. После выступления он подошёл ко мне, смиренно улыбнулся и сказал:

— Помочь бойцам — дело праведное. Я тоже поеду. Буду крестить, духовную помощь оказывать, укреплять души и верующих, и тех, кто пока только ищет дорогу к вере.

Я не стала отговаривать — да и не нужно было. Его решение было твёрдым, как шаг солдата.

При нашем с батюшкой выходе меня окликнули:

— Анастасия, а не могли бы вы довести до одной военной части протоиерея Игоря Фомина?

— Конечно, в чём проблема? — ответила я, уже представляя маршрут и возможные риски.

Мне, словно маленькой, терпеливо и по пунктам объяснили, почему дорога стала такой опасной: FPV-дроны летают часто и низко, их рои висят в воздухе, как злые осы. Недавно они сожгли храмовый комплекс «Новый Иерусалим» около Белграда — и своими частыми нападениями не давали погасить пожар: едва подступали пожарные, как снова начинались атаки.

— Эта машина создана по новейшим разработкам, — уверяла я. — Батюшка Игорь сам увидит: дроны не смогут даже долететь.

Было видно, что мне не до конца верят: в глазах собеседника читалась привычная осторожность человека, который слишком часто сталкивался с тем, как хорошие планы рушатся от одной случайной пули или осколка. Но когда машина приподнялась, мягко гудя двигателями, и дверь зафиксировалась наверху, а из неё до земли протянулась лестница с антискользящим покрытием, удивлённо взметнулись брови не только у того мужчины, но и у всех, кто оказался рядом. В этом движении было что;то почти детское — удивление перед тем, что кажется невозможным, но вдруг становится реальностью.

— Значит, то, что кажется невозможным — возможно, — прошептал кто-то рядом.

Неподалёку стояла женщина в полуоборванной одежде, с тёмными кругами под глазами и взглядом, в котором усталость боролась с надеждой.

— А ты, Анастасия, можешь довести солдатикам то, что мы приготовили? — спросила она, и голос её дрогнул.

Вместо ответа я тихо спросила:

— Дети есть?

Она как-то растерялась, будто этот простой вопрос застал её врасплох, и прошептала:

— Трое. Один восьмилетний, а девочки — пять и три года.

Я в гарнитуру коротко проговорила, что надо вынести. Через пару минут рядом поставили контейнер: в нём была одежда, большой набор продуктов, чай, сироп и самое необходимое из бытового.

Женщина расплакалась и ничего ответить не смогла. А мне этого и не надо было. Разве это я помогла? Разве мне самой этого не было дано?

— Ну, не плачь, — я приобняла её, чувствуя, как дрожит её худенькое тело. — Сколько тебе?

— Тридцать три года, — выдавила она, продолжая всхлипывать. От слёз нос покраснел, губы дрожали, а в глазах стояла такая усталость, будто она не спала несколько жизней подряд.

— Ты верующая?

— В храме давно не была, но, конечно, верю и как могу молюсь.

— Вот и поблагодари Господа. Это Он через людей тебе и детишкам твоим помогает.

А я торопилась — время не ждало.

— Давай то, что хотела передать, — поторопила я мягко, но настойчиво.

Загрузившись, я ещё немного постояла около машины и через гарнитуру передала солдату приказ:

— Начинайте полёт вместе с машиной и сбивайте дроны.

Говорила обычно, не тихо, и заметила, как взметнулись глаза Максима Сырникова:

— Значит, точно космическая принцесса.

— Разве что совсем чуть-чуть, — улыбнулась я в ответ, стараясь спрятать за этой улыбкой всю тяжесть предстоящей дороги.

— Стартуем! — скомандовала я, когда за мной закрылась дверь.

Внутри машины пахло металлом и озоном, а приглушённый гул двигателей напоминал ровное биение огромного сердца. Батюшка Игорь был немного взволнован: он сжимал и разжимал пальцы, будто привыкая к непривычной обстановке. Но рядом сидел отец Иоанн, и его мирное расположение, светлый и добрый взгляд успокаивающе действовали на всех.

Владимир и Валентин с другими охотниками летели в истребителе — они будут работать как снайперы, прикрывая с воздуха и отслеживая угрозы, которые не видны с земли.

Машина плавно поднялась, и город внизу стал уменьшаться, превращаясь в мозаику крыш, дорог и крошечных фигурок людей, каждый из которых нёс свою боль и свою надежду. Впереди была дорога, полная опасностей, но сейчас, в эту минуту, я чувствовала странное спокойствие: мы делали то, что должны были сделать. Валентин и Владимир - за снайперов в этой зоне битвы. Женщины из поселения охотников - сестры милосердия и еще чем помочь бойцам.

Глава 1 http://proza.ru/2026/07/05/1977
Глава 7 http://proza.ru/2026/07/05/2216