А жизнь продолжатся. Гл. 23 30

23. В небольшой землянке недалеко от обрывистого берега Оки – полумрак. Два подслеповатых оконца, затянутых рыбьим пузырём, едва пропускают дневной свет. В переднем углу длинный, грубо сколоченный стол, но образов нет. У входа навалены мешки, котомки, армяки. Наверху широкой печи в несколько рядов лежат домотканые половички, давно не стиранные. На полатях в исподнем спят два мужика, нечёсаные и с длинными бородами. Тот, что погрузнее, мощно всхрапывает. Худой изредка всхлипывает. Открывается низкая дверь, и в землянку врывается яркий поток летнего света: входит чернобородый мужик, ставит на стол полную добра котомку, прищуриваясь, вглядывается в спящих.
 – Будя дрыхнуть-то. Новость свежая: выселки на сеножати собираются. Надел от князя получили у Бычка, далече от поселения. В гости надоть наведаться, у них и от бортей сбор уж первый есть, и в леднике  куски вепря во льду лежат, да глухари ощипанные. Да и рухлядь имеется. Мужики, которы воями у Коловрата были, косить пойдут. Старик один с внуками останется. Повяжем да на сеновал побросаем. И не поймут, кто пограбил-то. И без смертоубийства обойдёмся.
 – Тебе бы всё без смертоубийства, Ворон, чего боишься-то? Итак Господь от нас отшатнулся, когда дал город пожечь, да людишек побить. Теперь уж мы ему без надобности, грехи кругом, не отмолишь, – сплюнул сквозь зубы худой долговязый с морщинистым лицом Дрын, почёсываясь и позёвывая.
 – Не нам решать, – отозвался хрипло грузный, красноносый Трюхайло – Хорь с Бобром возвернутся, обсудим, что и как. Да и новое добро надоть в пещеру спрятать, чтоб в избе чисто было, пока княжья дружина не подошла проверять. А ты почто сзади весь белый, аль в пещеру заглядывал?
 – Да припрятал там инструмент, что смог добыть. Садитесь снедать.
  Сели на лавку за стол, вынули из котомки липовку с мёдом, пироги с рыбой, жбан с квасом и другие припасы.
 – Расторопная  баба у тебя, стережётся, чтоб не почуяли? Не обскажет про нас-то?
 – Ничто, Дрын, перед битвой-то сама помогла мне сбежать с заборол, вывела лесочком. Что зря помирать-то? Что Батыга, что князь – одно ярмо. Ладно, пойду, порты сполощу, о бел-камень замарал. 

24.   С первым неярким утренним светом обитатели выселок двинулись вдоль старицы Оки к Бычку, на сеножати. Две телеги со скарбом и полусонными ребятишками, мужики на кониках, подростки и жёнки рядом с телегами. Под раскидистыми липами, возле угомонившегося после широкого половодья Бычка, надобно поставить шалаши, приготовить кострища, чтоб варить луговую похлёбку и уху, наносить воды, распределить работу между людьми. Хоть и трудное это дело – заготавливать сено на зиму, но для жителей Приокских мест оно всегда праздник, возможность дружного общего дела, задора и радости. Впереди несколько дней жизни на природе, общения и понимания.
    И только инок Серафим, постоянно помогающий насельникам выселок, старый Илейка, да два отрока, Ждан и Белян, остались сторожить жильё, получив наставления от Бирюка и Скворца, как действовать, ежели лихие люди позарятся на их добро. Отроки перебрались из нижней избы в светёлку, откуда было хорошо видно всю округу. Под хитро устроенной крышей в верхней горнице совсем не было жарко: на нижний слой тёса накладывали много бересты, затем – второе покрытие тёса. Такая хитрость помогала и просушить кровлю после дождей, и проветривать во время жары, и всегда поддерживать в светёлке ровный лёгкий дух.  Илейка спустил с привязи лохматого пса Дружку, а шустрый Брёшик побежал вместе с Красавой на сеножати. Начиналось  утро  первого дня.

25. После трудного, но радостного дня сеножатей, Настёна, покормив и уложив в шалаше сынишку Добрика, вышла омыться и поговорить с Красавой. Молодая женщина и юная девушка за последние годы сблизились и хорошо понимали друг друга.         
Новое, неведомое доселе чувство, и пугало Красаву, и волновало, и требовало выхода наружу. Всегда внимательная, смелая и  уверенная в своих действиях, девушка  после поселения в монастыре, а потом и в выселках, была заводилой в ребячьих играх и делах. Так уж вышло, что кроме неё и малышки Мирославы, дочки Скворца, девочек в поселении не было. А мальчики во всём слушались Красаву, считая своим вожаком. И вот настало время и ей испытывать непонятный трепет, странное волнение при виде молодого, но сурового, побывавшего в битвах Третьяка. Не было в ней той девичей застенчивости, к которой приучают все матери дочек на Руси. Ведь самой близкой наставницы она лишилась десяти лет. Беляна Демидична погибла, защищая родную Рязань, но успела спасти мужа Прокла, приказав ему сесть на коня и скакать со всеми выпущенными в ворота лошадьми города. Конская лавина на какое-то время ошеломила нападавших ордынцев, промчалась по крутому берегу к замёрзшей реке и дальше по старице на запад. И когда после долгих мытарств Прокл с конём Гнедком, младенцем Клещиком за пазухой и рыжим котом появился в трапезной монастыря, Красава первая узнала в заросшем щетиной и измученном человеке родного отца. Робкий по натуре, Прокл стал во всём слушать рассудительную не по годам дочку. Так и выросла девушка без женской ласки и наставлений, командуя мальчиками и отцом.
 – Расскажи мне, Настёна, как у тебя и Петра всё так хорошо сладилось. Как ты узнала, что желанна ему? Всё по ночам пытаюсь себе представить, да никак не получается.
 – Знаешь, как вспомню, так кажется, что в другой жизни было это, да и не со мной, вроде, – задумчиво проговорила Настёна, – А ведь и случилось всё  на последних перед войной сеножатях. Подошёл ко мне во время отдыха полуденного Третьяк, да передал, что Петруша будет ждать меня у старой липы возле озера, как месяц выглянет. Боялась я, что матушка прознает, да остановит. И от людей было совестно, что сама пошла к парню. Но всё-таки решилась. А он, только подошла я, сразу спросил, люб ли он мне, можно ли сватов засылать? Сказала, что подумаю, а уж потом, убегая, прошептала: «Присылай». Вот и всё.
 – А было ли тебе страшно, когда слушала его? Желанен ли он тебе был?
 – Конечно, и страшно было, и сердечко замирало, и руки холодели. Да мы с ним почти всю весну при встречах переглядывались, да подсмеивались друг над другом. Даже дедушка Илейка замечать стал. Потом сосватали нас, стали на посиделках встречаться, а как орда напала, все мужики и парни в ополчение ушли, Петруша тоже. Как же мне помочь вам с Третьяком поговорить? Может, мужа попросить? Сам-то Третьяк недавно на вопрос Петра ответил, что ты молодая да баская, а он стар для тебя, да израненный весь.
 – Нет-нет, не надо Петрушу просить. Эка беда – изранен. И силён, и воин славный, и умён, и молчалив. Всё в нём, что в муже быть должно. Матушка, царствие ей Небесное, говаривала, что сама тятеньке предложение сделала, когда он ходил вокруг да около. Отвага воину подстать, да мне её тоже не занимать. Благослови, подруженька, будь наречённой матушкой. А я уж и сама постараюсь, помолясь.  Завтра к концу дня и решусь. Пойдём отдыхать, немного осталось до рассвета.
Но на завтра их ожидали совсем иные дела.

26.     – Ну, не могу я просто так сидеть без дела в светёлке, ждать не поймёшь чего, – с досадой проговорил Ждан. – Давай разделимся с тобой. Пока солнце дойдёт до сосны, ты будешь дозорным, крикнешь мне. Потом я буду ждать, пока оно опустится до куста калины. А сейчас пойду хоть щепы настрогаю для разжижки летней печки.
          – Ладно, давай по очереди смотреть. Хорошо тебе: топорик от отца остался, память добрая. А у меня совсем ничего нет из сгоревшего дома. Иди, разомнись. Да дедушку успокой. Сильно загрустил старый, что сеножати пропустит. И нам обидно: все на луговом раздолье с кониками, копна возят, ушицу варят, а мы тут как бирюки сидим. Кому нужны наши выселки?
          – Но зато только нам доверена тайна погреба и лаза. Что ж мы, дети что ль какие, не понимаем важность секрета? Ну, я пошёл вниз. Смотри зорче!

27. Звёздной ночью на берегу Оки, закрытые высокими кустами вербы, горели три небольших костра, на которых весёлая ватага лихих людей жарила добытых в дальней деревне Исады кур. Братина с медовухой гуляла по кругу.
     – Ну, чаво ты, Бобёр, чаво ты напиться не даёшь досыта.
     – А ты, Дрын, больно долго напиваешься-то, всем надобно под  кура хорошо хлебнуть, всем повеселиться охота.
    – Цыц! Ну - ка, Трюхайла, поскоморошничай, потешь обчество, сплюнув через гнилые зубы, приказал атаман Хорь.
Неряшливый красноносый мужик поднялся, чуть отошёл от  костра и, слегка приплясывая, запел чуть гнусавым низким голосом:
   У Рязанских мужиков
   Кушаки поверх портков,
   В кушаках топорики,
   Расступись, соколики!
    
   Эх, Рязанский мужичок,
   Косопузый на бочок.
   На боку висит топор,
   До работы больно скор.

  Мы, Рязански мужики,
  Нам избу срубить с руки.
  Нам ни гриди, ни баскаки
  Не страшны: забьём их в драке.

– Стой! Стой, сизоносый, – прервал плясуна Бобёр, – погорела твоя Рязань, какие вы теперь «Рязански мужики»? Ты теперь со всеми нами лихой тать.
– Ну, испортил потеху, – проворчал долговязый Дрын.  – Это тебе наутро через Оку плыть, разведывать, как там дела. А мы-то погулять ещё могём, рано не вставать.
Хорь и Бобёр отошли за кусты вербы, тихо что-то обговорили и опять присоединились к ватаге. Веселья не получилось. Захмелевшие мужики жадно рвали зубами и руками зажаренные на костре тушки кур, запивали медовухой. С укоризной смотрели на них мигающие звёзды и рогатый месяц, неспешно и грустно лизала прибрежный песок Окская волна, осуждающе покачивали коричневыми ветками кусты верб. Даже лупоглазые лягушки попритихли в прибрежных камышах: недоброе затевается у костров, ой, недоброе. Но остановить задуманное лихими людьми уже было невозможно.

28. Папский легат Франческа, запершись в своих покоях, переводил секретное  послание Папы. Несколько капель свечного воска упало на бумагу. Ничего, прочитает и сожжёт всё, что написано его рукою на листке. Только ему следует читать то, что сообщает глава всей католической Европы Папа Григорий 9-й, который возвестил 9 декабря 1238 года о крестовом походе против язычников-финнов и русских, обещав всем участникам борьбы с неверными отпущение грехов, а павшим – вечное блаженство. Но вести из Ватикана не радостные, а, скорее, непонятные: совсем молодой, лет двадцати, князь Александр (в Орде называют его Искандером) в июле 1240 года при впадении Ижоры в Неву одержал победу над сильным войском шведов, а потом отбросил ливонцев, шедших из Тарту, от Новогорода и Пскова. Приказ Папы: пока никаких действий не предпринимать, а ждать. Отец Искандера, великий князь Ярослав Всеволодович, вызван в Орду ханом. Надобно наблюдать, как пойдут переговоры Руси с Ордой. Но Франческа ждать привычен. Сгорает исписанный им листок на огне свечи, превращаясь в серый пепел. Время работает на папского легата. Он подождёт столько, сколько нужно.
29.    Первый день сеножатей для выселок прошёл спокойно. Юные дозорные, чередуясь, наблюдали из светёлки за тем, что происходит вокруг поселения. Тишина утомила их, ослабила внимание. Илейка готовил для дымаря серые грибы, срубленные с берёз: измельчал их, раскладывал по туескам. Счищал с холстинок капельки узы, собирал их в комочки. Первое лекарство от всех хворей – уза, пчелиный клей. Инок Серафим расставлял вдоль ограды капканы и другие ловушки. Потом лёг спать, а ночью продолжил наблюдение, обходя двор выселок.
Утро второго дня разбудило птичек-певуний, ворчливого Дружку, ласково посветило лучиками солнышка в небольшие оконца светёлки.
 – Как там наши в лугах? Уже, небось, первые копёнки сметали. А мы тут прохлаждаемся без дела. Пойдём, Ждан, попросим Серафима отпустить нас хоть вокруг погулять.
 – Да Серафим уже делал обход. Да и ночью не спал, сторожил. А нам надо на огороде репку проредить, Настёна просила, если время будет. Так что пошли, поработаем.

30. За домашними делами проходил и второй день. Послеполуденное солнце ослабило свой дневной зной, неспешно спускалось к горизонту.
 – Ну, ребятки, садитесь трапезничать, – позвал мальчиков дедушка Илейка, – кто знает, что вечер нам уготовил сегодня. Похлёбка с грибами, молодой репкой да просом  душистая, горяченькая, сама в рот так и просится. Идите, идите.
Только все уселись за длинным столом во дворе, как пёс Дружка навострил ушки, тихонько заворчал, а потом и залился звонким лаем. Серафим быстро метнулся к погребу, поднял крышку и исчез  внизу. Илейка приказал мальчикам делать вид, что ничего не происходит, спокойно есть, привязал Дружку.  И тут на частокол ограды были в нескольких местах наброшены верёвочные петли. По верёвкам быстро забрались несколько мужчин в неряшливой  одежде, перебросили их внутрь, спустились по ним же на землю. Один кинулся к воротам, стал открывать калитку, в которую вбежали ещё несколько татей и схватили сидевших за столом, связали им руки и приказали молчать. Другой из разбойников, самый толстый, в засаленной кацавейке, с жадностью схватил мису с похлёбкой и стал рукам выхватывать из неё репу, грибы, капусту. Чёрный бородатый мужик со злобным взглядом грозно крикнул:
 – Цыц, Трюхайло, пузо вспорю! Дед, отворяй закрома, выдавай добро по-хорошему, или щенков твоих порешу!
 – Что ты, что ты, атаман. Всё выдам, всё. С чего начать-то? С рухляди, аль с запасов?
 – Ну, давай с рухляди. А запасы-то в погребе?
 – Так, так, в погребе. А давай-ка развяжи отрокам руки-то, пусть спущаются в погребок, готовят там корчаги. Потом один подавать будет, а другой сюда приносить. А то я-то старый, до вечера проколгочусь. А с мальцами поскорее будет, как прикажешь-то?
 – Ну, Дрын, ступай вместе со щенками, погляди там, что нам надобно будет. Да вместе и доставайте. А ты, старый, веди в сарай, где рухлядь. Да всё по порядку выдавай. На подмогу вам надеяться неча, далековато вашим мужикам до выселок. Да и кто им знак-то подаст, что мы в гости понаведывались? Так что не спеша всё выставляйте, а мы в долблёнки понесём укладывать. Веди в стайку.