Силезские пересуды. Пан Лещиньский. 4

                ***
           Великое счастье жить в мире и спокойствии. Приученный с ранней своей молодости к парадному строю и тревогам я, тем не менее, отдавал себе отчёт, что ордена и радость побед это хорошо, но мира вокруг меня они не стоят. Потому, наверное, при первой же возможности и вышел в отставку аккурат в годовщину позорного Портсмутского мира. Но другой мир, в столице, после опалённой Маньчжурии и Владивостокской крепости, куда я был переведён после падения Порт-Артура, однако, никак не соответствовал тому, что я готов был узреть. Ещё в день, когда прибывший из Владивостока офицер, не помню какого ранга, зычным голосом зачитывал перед вытянувшимся вдоль бетонного траверса Новосильцевской батареи строем долгожданную выписку о прекращении службы моей и моих товарищей меня вдруг охватило странное чувство. Передо мной среди каменистых сопок и слева и справа были признаки державной мощи, бетонные казематы и артиллерийские дворики с огромными железными дверями и, в дополнение к сему, окованные скалой самого острова. За другими скалами, поросшими невысоким лесом были такие же могучие батареи.
           «Я ухожу. На волю, -думал я. -А как же враги? Пока я здесь самураи не подходили ни разу, а уйду- кто поручится, что враг не проникнет сюда?»
Вдруг показалось, что все эти грозные батареи Русского окажутся одиноки и беззащитны. Правда, за островом всё пространство захватил океан, а он тоже защитник русской земли. Но сможет ли он защитить Русь вместо меня?
          Отбросив казавшуюся мне тогда лишней сентиментальность я переключился на другие, более приятные мысли. В обеих столицах месяц или два пребывал я в опьянении от них самих с их сумасшедшей после Востока жизнью, равно и от друзей по кадетскому корпусу и равно же наслаждался предвкушением, что всё то, что впереди- то всё к лучшему. Запах свободы и мысли о каком-то новом времени, о котором то и дело приходилось слышать во время застолий в гостиных, до меня, несомненно доходили, но они же заглушались радостью встреч и открывавшимися возможностями сугубо гражданской жизни. Действительность, несмотря на мою тогдашнюю невосприимчивость ко всему, что омрачало радость начавшейся гражданской жизни, всё же проникала в меня странными новостями в выкриках уличных продавцов газет и толками в коридорах столичных и земских учреждений, где я ожидал в очередях к столоначальству правок своих бумаг к моему ближайшему будущему. От новостей об очередных покушениях на царственных особ, громких судебных процессах и поимке революционеров было не скрыться, а скрыться хотелось -душа моя требовала спокойствия. Почему-то казалось, что если в Великороссии что-то и затевается, то вдали от столиц всё должно быть спокойно.  Предпринятая мною поездка в университетский Гейдельберг мало дала моим ожиданиям и больше того- дала повод к нехорошим предчувствиям.
            На вокзале в Варшаве по дороге в Европу я узнал, что вся русская Польша бурлила негодованием. Благодарственные митинги, организованные в Варшаве Романом Дмовским на Манифест 17 октября 1905 года за несколько лет до того не нашли никакого отклика ни у католического духовенства, ни у польских революционеров. За Дмовским, как мне сообщили уже позже, в мою бытность в Гейдельберге, шла большая часть польского городского общества, не говоря уже о том, что его взгляды разделялись и многими варшавскими русскими либералами. Сей деятель увидел возможность переговорами добиться дополнительных уступок от правительства Его Величества и личность его приветствовалась и теми, кто их ждал, и теми, кому они были излишни. К последним относились те поляки, по большей части образованные, кто ясно видел свою печальную будущность от таких агрессивных личностей, каким был известный многим  уже тогда пан Пилсудский. Особенно встревожились поляки после какого-то события. Все вновь вспомнили предавнишнюю историю о злобном покушении на Великого князя, а ещё более -о подлом выстреле на любимого в армии Лидерса. Ведь если кто-то вставляет револьвер в руку подмастерья, чтобы устранить таких популярных лиц, против кого потом будет направлен револьвер и что станет вслед за тем с другими неугодными, когда руки для террора будут вконец развязаны?
         (Прим.: покушение в Саксонском саду на находящегося в отставке Главнокомандующего 1-й армией А.Н. Лидерса, принципиально перемещавшегося без охраны произошло  15 июня 1862. Покушение на наместника Царства Польского  Великого князя Константина Николаевича 21 июня 1862 предпринял подмастерье Ярошинский, при выходе наместника из театра). Ведь это сейчас, считали они, в руках террористов вновь русская карта. Но потом козыри поменяются и что тогда?
         Всего этого я знать не хотел, голова и сердце противились всему этому, но были полны надежд. Потому, когда уже устроившись в клиническую часть учреждения, где  работал господин Бехтерев я вдруг узнал, что могу поехать с окончившей полный курс группой в Силезию я был непомерно счастлив. Силезия в действительности казалась райским местом, лишь угольная пыль и заброшенность рабочих окраин по моему прибытию оттеняли этот рай с прекрасной природой и дружелюбным населением из немцев, поляков и чехов.
         В этом чудесном мире закружилась и моя личная жизнь, которой рано или поздно должен был прийти конец. Да, всё это я осознавал и не могла не знать этого и источник моего кратковременного но ещё живущего счастья черноволосая и неизменно жизнерадостная Элишка. Но мои переживания, как оказалось, были лишь подобием тени того, что составляло самою основу существования на то время двух других моих героев. Пока мы с Элишкой блаженствовали в поездках по долине и в Бреславль на выходные и вечерними прогулками в буковый лес по обычным дням, одаривали друг друга тем, чем могли и на что сподвигнул нас Всевышний, Герберт и Агнешка уже решали свою судьбу. Мне и в голову не могло прийти, что Лещиньский, который ещё вчера добивался моей помощи в знакомстве с моей подопечной, уже смог настолько проникнуть в чувства очаровательной польки, что между обоими уже сложились некие обязательства.

          Узнал об этом я так.
          Лещиньский как-то пригласил меня к своему знакомому у которого мы пробыли час или два. Знакомый оказался пруссаком, да ещё и кайзеровской закалки, что мы прочувствовали на себе. Герберт за столом неосторожно затронул тему русско-польских отношений, а хозяин видимо имел на сие такую точку зрения, которую считал ни под каким соусом до нас не доводить. Нами было понято лишь то, что давняя встреча Вильгельма и царя в Ревеле, и недавние в Балтийском порту и на яхтах в Бьёрке должны были яснее ясного сказать, что в отношениях двух держав воцарился мир, который лично он, немец, не поддерживал бы ни при каких обстоятельствах. Особенно его зацепил факт, о котором ни я, ни Герберт не знали.
           -Его Величество, если вспомнить тихоокеанскую войну, заранее информировал вашего царя, -он медленно повернулся с надменнейшим выражением в лице ко мне и почему-то к Герберту, хотя тот не был русским подданным,- ещё за неделю проинформировал, обратите внимание господа, о том, что войска японские готовы к нападению на русские позиции и порт в Маньчжурии. Его Величество слово в слово зачитал царю телеграмму имперского резидента в Чили и ничего не скрыл. Это ли не пример высочайшего доверия?
            Вовсе неизвестно, так ли это было на самом деле, мы с паном того не знали ни тогда, ни позже, но его жёсткая немецкая речь и особливо тон уверяли: факт сей был в действительности и он крайне неприятен пруссаку.
Всё это приходилось выслушивать от хозяина в присутствии чопорной прислуги и сие для нас, смело отношу это и на пана, выглядело так, будто мы не у знатного бюргера, а в полупустом зале синематографа на Петроградском острову в ранний сеанс.
            До третьей передачи и десерта обед не дошёл. Мы с Лещиньским одновременно почувствовали неловкость и воспользовавшись паузой сдёрнули с себя салфетки и, попросив прощения у хозяев, ретировались под каким-то предлогом. Немец проявил себя вне национальной традиции, он предложил своё авто и шофёра. Герберт взглянул на меня- ему было дальше моего- но давать лишний повод к превосходству пруссаку не хотелось и я отказался за обоих.
            На улице мы шли какое-то время молча, словно мыслями мы были с тем, что витало вместе с рассуждениями германца в гостиной. На Рыночной площади пан предложил присесть и мы устроились на скамье.
            -Что скажете, любезнейший пан Оленич? -спросил через минуту поляк тоном, предполагающим полное доверие к тому, чтобы я ни сказал.
            -Вы о разговоре с N?
            Жестом руки Лещиньский дал понять что да, и что он весь растворился во внимании.
            Я в то время по моде ходил с тростью и взяв её таким образом, чтобы можно было процарапать ею на пыли перед скамьёй стал рисовать условную границу германских, русских и английских интересов в Европе.
            Разговор этот мне вовсе был не нужен, но поляк всем своим видом давал знать, что разговор мой чрезвычайно важен для него. Минуты четыре я занимал его внимание а потом неожиданно для себя спросил:
            -Не знаю, дорогой Герберт, удовлетворил ли я Ваше любопытство да и зачем Вам всё это? Уж не собираетесь ли Вы переезжать?  Неужели в Катовицах Ваших наскучило? У Вас же здесь дом, права, и Вы, помнится, единственный наследник?
            -Всё так, всё так. Но, видите ли, милый друг, я не без Вашей помощи в отношениях с известной Вам госпожой. А там всё разворачивается так, что мы, если всё сложится- он сложил ладони и устремил взор ввысь, упомянув тихо Деву Марию- или мы перебираемся в Лодзь, или едем под Петербург, поближе к её единственной родственнице. Про Катовице я ей однажды намекнул, но она деликатно дала понять: Лодзь или Гатчина под Вашим Петербургом, а, может и сам Петербург, если...- пан осёкся и посмотрел на меня. -Но как я понял только что из Ваших заключений, дело идёт войне. Согласитесь, пан Оленич, во фронтовой полосе оставаться молодой семье никак нельзя.
            -Я вовсе не говорил о войне-с, дорогой пан. Я говорил о растущих противоречиях между державами, -возразил я Лещиньскому.
            -Противоречия между державами- это всегда война. Мы в Силезии это знаем. Маленькие страны как зерна в жерновах. Останется ли Силезия после войны такой, какая она есть- уверенности, согласитесь, никакой.
            -Вы правы-с. Но Вы упомянули, как я догадываюсь, нашу бывшую студентку, дорогой пан. Неужели всё идёт так, как Вы желали-с?
            -Я ежечасно молю об этом.- Пан опять сложил ладони, опять бросил взгляд в небо с сокровенным выражением и опять упомянул Деву Марию.
Наступила заминка. Наконец пан открылся:
            -Госпожа Огинская -милейшее создание. Её мир хрупок и чист. Я всеми помыслами с тем, что хотела бы она видеть в себе и вокруг себя.
            Мы снова погрузились в молчание. Наконец он повернулся ко мне, положил свою руку на мою, ту самую, что теребила тростью и спросил:
            -Но и Вы, любезный друг, не одиноки уже? И, кажется с нашей совместной поездки к фон Плесси?
            -Да, Герберт, -я непроизвольно едва не перешёл на «ты». -Что-то со мной творится с той встречи, что устроили Вы. Всё было чудесно: и замок, и графиня  Плевская и наши дражайшие гостьи. И всё благодаря…
            -Полноте! -перебил Лещиньский. -Это благодаря Вам я счастлив безмерно. Безмерно- так у вас говорят?
            -Именно так-с. Право, Вы хорошо знаете наш язык.
            -Но как же Ваши дела?- вновь перебил меня пан.
            -Знаете, у меня ощущение счастья, которое я заслужил ровно вполовину и то, что оно скоро закончится. Я ведь старше намного Элишки. Отдаю себе отчёт, да и вряд ли она вернётся в наш сумрачный петербургский климат. Она из местных, где-то тут рядом, в  Тешинской Силезии её мать. Но я купаюсь в радости и буду радоваться до конца. (Прим.: Тешинская Силезия была захвачена Польшей одновременно с захватом Гитлеровской Германией Судетской области в Чехословакии. С первых дней аннексии подверглась насильственной полонизации и притеснению чешского и словацкого населения).
            -Слова настоящего мужчины, -засмеялся пан и поднялся.
            Я встал за ним, мы пожали друг другу руки как давние приятели и откланялись.

            Прошло две недели. Нет, для меня они не прошли, они пролетели. Так пролетают ласточки высоко в небе над тобой, чертя молниями траектории полёта и звенящим дружным криком возвещая, что лето и его радость рядом. На одном из общих сборов нашей группы я не увидел Агнешки. Что меня дёрнуло спросить Мочалова не знаю, с некоторых пор имена пани Огинской и Элишки при профессоре старался не упоминать. Но по окончании собрания передал журнал группы профессору с замечанием:
            -Сегодня не было из физиологической группы пани Агнешки Огинской.
            -А. да, да… Я отпустил её. У неё какое-то очень важное дело-с,- потёр переносицу Мочалов.
            На выходе из маленькой аудитории, которую предоставил нам магистрат с разрешения самой Плевской выделил в её только что отстроенной больнице я поймал глазами Элишку. Та сделала вид, что управляется со своими книгами и записями и дождалась ухода остальных. Выждав пока голоса слушателей и профессора с ассистентом переместятся во двор ещё незаселённой больницы я взял её ладони в свои.
            -Какие у тебя горячие ладони! Соскучился? Говори чесстна- да или нет!? – с забавным акцентом и улыбкой полной лукавства спросила Элишка.
            -Как же нет? Я твой раб, милая.- ответил я насколько мог сдержанно.
            -Раб или нет -не знаю. А вот Огинская просит Лещиньского заступиться перед Ясногорской Девой. Ты знаешь Ченстоховскую святыню.
            -Знаю, -ответил я, хотя всего лишь слышал о какой-то Ченстоховской иконе.
            -По глазам твоим бесстыжим вижу, что не знаешь, ткнула Элишка пальчиком в мой нос. -Зайдёшь в городской костёл, там на доске о Ченстоховском храме прочиташь. Впрочем, вечером вместе сходим.         Только ты приходи к концу службы, вдруг за мной кто-нибудь увижи... увяжицца. И умоляю, не целуемся здесь. Хорошо?
            Она снова ткнула пальчиком по моему носу и знаком ладони дала понять, что расходимся.
            На удивление, на службе в храме было мало прихожан. Всё же рядом с моей чешкой стояла её бывшая одногруппница и подходить я не решился. Я покинул центральный неф и стал искать у входа стол или стену, где могли бы быть нужные тексты. Наконец я увидел среднего размера текст на польском с литографическим изображением высокого готической, как мне показалось, архитектуры костёла. Огромной высоты изящная башня в средокрестии обратила моё внимание и я стал разбирать текст под гравюрой. По-польски я говорил очень мало, в том не было нужды. Но тексты газетные на великопольском разбирались мною с некоторым усилием и в этот раз я одолел и этот. Согласно которому говорилось о некой иконе Ясногорской Богоматери, и к которой каждый благоверный католик может приложиться в очередное воскресенье. Речь шла о поездке паломников.
            Целых полчаса я ждал, когда Элишка освободится от своей спутницы и составит мне компанию н наше излюбленное место в буковом лесу.
По дороге я и узнал о значении иконы, которая была знаменита и почитаема у нескольких народов, но важнее было другое. Как я узнал из эмоционального и сбивчивого рассказа, к Ченстоховской, то есть Ясногорской Богоматери ездили просить любви.
           -Теперь наш пан Оленич понял, отчего это Агнешка отправляет пана Лещиньского так далеко?
           Что-то стало доходить до меня. Я стал возражать своей чешке: мало ли чего и что не только за этим ездят в дальние храмы. Может, просто по случаю. Но нам обоим было ясно- всё неспроста.

           Вот мы и приблизились к развязке. В сим месте придётся сделать краткий перерыв, заминку. Удостоверимся, любезнейший читатель мой, в том, что тобою движет в моём словотворчестве не только праздное любопытство. Я же питаю доверие и надежду, что намерение моё будет верно понято тобой, особливо, женской частью общества. Уверяю, что не буду потчевать моралью и частными поучениями, а всего лишь лелею мысль вместе с нашими читательницами разобраться, отчего это Господь приблизил некоторых из них к себе, дал им те качества, что лишают нас мужчин на долгое время ума и осмотрительности и даже самоё право дышать как дышит весь род человеческий. И вместе с тем, непонятно с какой целью, наделил их такой хрупкостью, что в самый неожиданный момент ломает всё то, что построено на взглядах полных любви и дыханием обоих.
                ***