Вихрь времени и пространств. Часть 2. Глава 7

Глава 7. На СВО наступление

Всё, слава Богу, пошло примерно так, как и ожидалось — словно сама судьба расставила фигуры на доске, и теперь оставалось лишь сделать решающий ход.

Сначала — водосвятный молебен пред мироточивой иконой «Умягчение злых сердец». Капли маслянистой влаги, будто слёзы, медленно стекали по тёмному лику Богородицы, собираясь в крошечные лужицы на бархатной пелене. Воздух был густ от запаха ладана и сырой земли, а тишина — такая плотная, что каждый вздох отдавался в груди. Батюшка Иоанн бодро подключился: голос его, низкий и уверенный, звенел над притихшей толпой, перекрывая даже отдалённый гул далёких разрывов. Молебен, таинства крещения, соборования — везде он поспевал с батюшкой Игорем, будто не знал усталости, только время от времени вытирал рукавом выступившую на лбу испарину.

Женщины помогали раненым и заболевшим: перевязывали, поили горячим чаем из термосов, шептали слова утешения, а если слов не хватало — просто держали за руку. В их движениях была особая, выверенная годами забота: ни лишней суеты, ни дрожи в пальцах, только твёрдость и тепло.

Потом мои солдаты быстро, но без суеты разгрузили приготовленное для бойцов. Коробки, ящики, чехлы — всё это с глухим стуком опускалось на влажную от утренней росы траву. Особенно их поразила накидка с функцией невидимости.

— Новейшие разработки, и вы первые здесь попробуете. А так они уже испытаны, — сказала я, разворачивая ткань, которая казалась почти невесомой, будто сотканной из сумерек.

Бойцы переглянулись: в глазах одних — недоверие, в других — азарт, в третьих — усталость, которую не скроешь даже под маской бравады.

— Выйди сюда, — показала я на крепкого бойца с лицом, обветренным до коричневой корочки, с глубокими морщинами у глаз, словно он всю жизнь щурился от ветра и солнца.

— Хочешь попробовать или боишься?

— А чего бояться? — он легко накинул накидку, будто это был обычный плащ, и даже усмехнулся, будто всё это — какая-то шутка.

Я протянула ему пояс — тяжёлый, с батареей и комплектом батарей в кармашках, прошитых прочной нитью. Он браво нацепил его, щёлкнул пряжкой, и этот звук прозвучал неожиданно громко в притихшей полянке.

— А теперь накинь капюшон и нажми на загоревшуюся кнопку, — спокойно сказала я.

И на глазах у всех он исчез. Не растаял, не расплылся, а именно пропал — будто кто-то стёр его ластиком с холста реальности. На том месте, где он стоял, осталась только едва заметная рябь в воздухе, как над горячим асфальтом в полдень.

Я в своей одежде тоже исчезла. Тишина на полянке стала звенящей, почти осязаемой.

— Видите нас? — мой голос прозвучал будто ниоткуда.

Тишина ответила мне. Потом я первая появилась на глаза — медленно, словно выныривая из воды.

— Снова нажми на ту же кнопку, — сказала я бойцу.

И он снова возник — будто шагнул из тени. На лицах бойцов застыло изумление: кто-то приоткрыл рот, кто-то машинально перекрестился, кто-то просто смотрел, не веря своим глазам.

— Казак? — не спросила, а скорее утвердительно сказала я, вглядываясь в его лицо, в эту упрямую линию подбородка, в глаза, в которых читалась готовность к любому приказу.

Он браво кивнул, и в этом движении было столько внутренней силы, что даже воздух вокруг будто стал плотнее.

— Где, покажите на карте, оккупанты, фашисты находятся?

Мне указали — пальцем ткнули в точку на потрёпанной, в пятнах грязи и кофе, карте. Я быстро переслала данные на истребитель, который невидимо снова завис над нами — его не было видно, но я чувствовала его присутствие, как чувствуешь взгляд со спины. Передала, чтобы парализовали их. Послала фото: вот так выглядят наши, а вот — оккупанты. И добавила, что они, как щит, могут использовать даже детей. И последних надо невидимо оттуда переместить.

Скоро всё было исполнено.

Сначала охотники из вольного поселения, мастерски двигаясь в невидимости, убили верхушку укронацистов — тихо, без лишнего шума, как убирают сорняки с грядки. Все, кроме Зеленского, которого парализовало облучением: он застыл, будто статуя, с искажённым лицом и широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

Сотни детей было освобождено. В их глазах почти не было жизни, только опустошение — чёрная пустота, которую не заполнить ни едой, ни объятиями. Это была страшная картина: дети стояли, сбившись в кучки, как птенцы, потерявшие гнездо, молчаливые, с посиневшими от холода пальцами.

Я попросила отца Иоанна переместить их в городок и привести в норму. Он кивнул, с болью глядя на детей. Наклонился к самому маленькому, что цеплялся за рукав чужой куртки, и тихо, ласково что-то сказал — так, как говорят только те, кто умеет слышать тишину. И повёл их за собою — не спеша, давая каждому время привыкнуть к свету, к звукам, к тому, что опасность отступила, пусть и ненадолго.

— А теперь добровольцы, идите вот сюда, — я махнула рукой в сторону платформы на антигравах, которая тихо гудела, едва заметно подрагивая, будто живое существо в предвкушении движения. — Наденьте накидки. Вот платформа — соберите их, этих марионеток под властью сил зла.

А остальным я приказала:

— Тишина. Устроим им концерт.

Я дала команду начать воздушное шоу.

Над нами в небе вспыхнул огромный флаг — Российский, с золотым свечением, который переливался, будто сотканный из огня. А следом возникла большая голограмма святого императора — он стоял в мундире парадном, с мечом, направленным в землю, и его голос, усиленный до громовых раскатов, прогремел над полями, лесами, окопами:

— Это исконно русская земля. С нами правда, с нами Бог. Если оккупанты не хотят навечно остаться здесь и больше никогда не увидеть своих родных — то убирайтесь отсюда.

Ветер подхватил эти слова и понёс их дальше, туда, где ещё держалась тьма, обещая, что и до неё дойдёт этот голос.


Переход был уже совсем близко от зоны СВО — воздух здесь будто сгустился, пропитался гарью, пылью и чем;то ещё, неуловимо тревожным, словно сама земля ждала, что случится дальше. Небо висело низко, серое, тяжёлое, будто готовое рухнуть на головы; редкие лучи солнца пробивались сквозь пелену, ложились косыми полосами на выжженную траву и покосившиеся столбы линий электропередачи. Вдали, за редкой полосой кустарника, темнели силуэты брошенной техники — немые свидетели недавних боёв.

А на земле наши диверсанты собирали парализованные тушки врагов. Движения у них были отработанные, быстрые, без лишней суеты — будто делали это не в первый раз. Они сноровисто укладывали тела на металлические платформы, щёлкали фиксаторами, проверяли крепления. Потом сбрасывали на транспортёры — те с глухим лязгом уносили груз дальше, в глубину временной воронки, где реальность искривлялась и теряла привычные очертания. Скоро на земле, в ближайшем радиусе, не осталось никого живого из вражеской группы.

— Их — в приготовленное им место, откуда сами не смогут выбраться, — сказала я одному из солдат, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

Тот коротко кивнул, не поднимая глаз — только крепче сжал рукоять автомата, будто черпая в этом уверенность. Бойцы переглянулись, и по этому едва заметному обмену взглядами стало ясно: они всё поняли. Плавно, но без промедления, они переместили пленников сначала в бронированный транспорт, а потом — в то самое помещение, вырубленное в скале, с тройными запорами и глушителями сигналов. Здесь время текло иначе, и выбраться отсюда самостоятельно было невозможно.

Загремел гимн России — громко, торжественно, будто пытаясь перекрыть даже вой ветра. Колонны динамиков, расставленные по периметру, разносили звуки на километры, и от этого становилось одновременно и страшнее, и спокойнее: мы были не одни.

— А теперь, — произнесла я, когда последние аккорды растворились в воздухе, — по окончании гимна надо забрать детей, проданных женой Зеленского… И самих извращенцев. Их — туда же, где и эти горе;вояки.

Слова прозвучали жёстко, но в груди всё равно что;то ёкнуло. Я на секунду прикрыла глаза, пытаясь собраться. И тут…

— Тётя Настя, это вы? — услышала я со спины.

Голос был тихий, надтреснутый, но такой знакомый, что по спине пробежал холодок. Не веря своим ушам, я резко оглянулась.

Перед мной стоял Максим — старший сын моего соседа. Он сильно осунулся, стал тощим, будто ветер мог бы его унести. Лицо посерело от усталости, под глазами залегли глубокие тени, а в уголках рта застыла горькая складка, какой раньше не было. Но глаза… в них всё ещё жила та самая мальчишеская искра, которую я помнила с тех времён, когда он приходил ко мне по соседски, помочь, либо попросить о ней.

— Максим, это ты?! — я шагнула к нему, не думая о протоколах, о дистанции, о том, что здесь вообще не место для объятий. Но остановиться не смогла. Схватила его за плечи, будто проверяя, настоящий ли он. — Как я счастлива, что ты жив! И твой папа… он иногда заходит, просит Ваню помочь ему, всегда с гостинцами. В последний раз даже жареного карпа принёс — сам поймал. Сын мой рыбу не любит, а я с таким удовольствием умяла… Ты не представляешь, как он будет рад услышать тебя, увидеть на видео!

Максим слабо улыбнулся, и эта улыбка была похожа на попытку вспомнить, как вообще улыбаются.

— Вы, тётя Настя… Хотя мне сейчас трудно вас так называть. Я ведь теперь гораздо старше выгляжу, чем вы, — прошептал он, опуская взгляд на свои руки — на сбитые костяшки, на тёмные полосы въевшейся грязи, на шрам, которого раньше не было. — Только, пожалуйста, не показывайте на видео нашей части. Не выдавайте нашего расположения. Вот здесь мы оптимально стоим: сзади нет ориентиров, только голая степь да редкие валуны. Покажите это папе. Можно, я обращусь к нему?

— Даже нужно! — ответила я твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Он кивнул, подошёл к камере, на секунду замер, собираясь с мыслями, а потом заговорил — тихо, но чётко, так, чтобы отец точно услышал каждое слово. Когда запись закончилась, Максим почти беззвучно, не хрустя ветками и камушками, скромно отошёл в сторону, сливаясь с тенью разрушенного сарая. Он понимал важность того, что я совершала, и не хотел мешать. Просто стоял там, в полумраке, и смотрел, как сгущаются сумерки над выжженной землёй, будто надеясь, что завтра рассвет всё;таки наступит.

А теперь пришлось заняться освобождением детей из рук извращенцев — тех, кого жена Зеленского продала им для развлечения. Эта операция затянулась: каждый шаг приходилось выверять до миллиметра, ведь ставки были выше, чем когда-либо.

Участие принимали Сирах, которого она по какой-то внутренней привычке всё чаще называла Митхуном, несколько его проверенных сотрудников, бармен, успевший доказать свою надёжность в самых тёмных переулках, собранная им разношёрстная, но удивительно сплочённая группа — и, конечно, Артур. Артур, с детства закалённый в жёстких тренировках под надзором своего боевого деда, руководил этой ювелирной операцией с холодной, почти пугающей точностью. Он не повышал голоса — ему хватало одного взгляда, чтобы все понимали: здесь нет места ошибкам.

Детей выводили по одному, через скрытые коридоры, где даже воздух казался пропитанным страхом и пылью забытых лет. Их вели мимо камер, чьи объективы давно покрылись паутиной, мимо запертых дверей, за которыми слышались сдавленные всхлипы. Каждый ребёнок цеплялся за руку спасателя, будто боялся, что мир снова разверзнется и утянет его в темноту.

Потом их доставляли на острова и в другие места в России, кроме тех, кто будет ухаживать за ними, обучать, показывать своим примером, что есть Любовь, чтобы сердце их оттаяло и забыло пережитые ужасы, куда почти невозможно было попасть, — на стремительных истребителях;разведчиках, чьи двигатели ревели, разрывая плотные слои атмосферы. В этих укромных уголках, скрытых от чужих глаз штормовыми фронтами и магнитными аномалиями, наконец можно было перевести дух. Там, среди солёного ветра и криков чаек, дети впервые за долгое время чувствовали себя в безопасности.

Шумиха поднялась мгновенно — настоящий вой, прокатившийся по столицам. Англия, США, Франция и другие страны захлестнула волна заявлений, громких слов и фальшивого возмущения. Дипломаты метались между кабинетами, журналисты набрасывались на любые слухи, соцсети бурлили, выплескивая потоки противоречивых версий.

И тогда голограмма святого императора появилась вновь — под торжественные аккорды гимна России. Её контуры мерцали, будто сотканные из света и древней силы, и в этом сиянии было что-то неумолимое. Голограмма произнесла, что было совершено преступление против человечности, — и каждое её слово сопровождалось видеокадрами, обличающими преступников. Кадры сменялись с безжалостной чёткостью: холодные комнаты, равнодушные лица, документы с подписями, которые невозможно было оспорить.

Всё это транслировалось напрямую на канал «Царьград. Первый русский». В студии Юрий Пронько и Елена Афонина сидели, словно прикованные к своим местам: они пытались вставить несколько слов, прокомментировать, направить разговор, но поток событий сметал любые попытки удержать контроль. Трансляция длилась несколько часов, и за это время, казалось, весь мир замер перед экранами, не в силах отвести взгляд.

Арестантов показали тоже — их фигуры в серых комбинезонах выглядели странно безвольными перед лицом такой огласки.

— Никто не издевается над этими, так сказать, людьми, — прозвучал спокойный, но стальной голос императора. — Выйти из этого места сами они не смогут. Это, как видите, не на Земле. Решения будет принимать, если будет так ему угодно, президент России, — закончил свою речь император.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом аппаратуры и редким шорохом бумаг. Где-то далеко за окнами первые лучи рассвета коснулись крыш, но здесь, в этом моменте, время будто застыло, удерживая всех в напряжённом ожидании того, что будет дальше.


Глава заключительная http://proza.ru/2026/07/06/20