Юность мушкетеров Глава XIII Шевалье Мезонфор

Глава XIII

ШЕВАЛЬЕ МЕЗОНФОР

Туман, коварный сообщник ночи, сгущался у заставы Сен-Дени. Он поглощал свет факелов, превращая их в призрачные, тусклые пятна. Апрель, упомянутом нами году, обманул всех: недавняя летняя жара, успевшая прогреть парижские мостовые, внезапно сменилась пронизывающим холодом. Лошади, чуя сырость, неспокойно прядали ушами и всадники с трудом удерживали их на месте. Сами люди, закутанные в тёмные плащи, застыли в сёдлах как каменные изваяния. Ни резкий ветер, ни промозглый дождь не могли поколебать их железную решимость.

Их предводитель, шевалье Мезонфор, затаив дыхание, вслушивался в темноту. Монотонный шорох капель мешал уловить чужие шаги.

В груди шевалье клокотала холодная ярость, копившаяся годами. Клятва, данная когда-то покойному графу де Бушару — беречь его сына, — теперь жгла душу раскалённым клеймом. Филипп стал единственной преградой на пути к тому, что Мезонфор считал своим по праву: к богатству, власти и титулу.

Мысль о сестре виконта, гордой мадемуазель де Бушар, будила в нем опасную страсть. Ее красота пленяла, но куда сильнее манило колоссальное наследство. Оно могло вознести шевалье на ту ступень, где он мечтал стоять с юности. Но Филипп, верный долгу старшего брата, ревностно оберегал сестру, разгадав хищные намерения опекуна. Взгляды Мезонфора на девушку становились все откровеннее, а намерения — всё опаснее.
.
И вот, пробиваясь сквозь эту унылую завесу, со стороны сердца города донёсся далёкий, но стремительно нарастающий ритмичный стук копыт. Он приближался, становился всё чётче, всё грознее, будто сама судьба несла гонца к погибели.

Одинокий наездник мчался к заставе, не щадя ни себя, ни коня, словно преследуемый фуриями. Его согбенная спина и рука, время от времени судорожно прижимающаяся к боку, безошибочно выдавали раненого человека, превозмогающего боль, но движимого отчаянной необходимостью.

— Это виконт де Бушар, — без тени сомнения произнёс Мезонфор.

Убедительность его слов возросла многократно, когда раненый всадник, осадив взмыленного коня, остановился перед караулом. На грозный окрик: «Стой! Кто едет?» — он не стал тратить время на слова, а лишь молча протянул сложенный вчетверо пергамент. Начальник стражи, развернув послание под дрожащим светом факела, узнал тяжёлую сургучную печать канцелярии кардинала. Даже в неверном свете пламени она казалась зловеще внушительной, предвещая нечто важное, нечто, что могло изменить ход событий. Документ предписывал беспрепятственно пропускать предъявителя сего в любое время суток, невзирая ни на обстоятельства, ни на час, — воля всемогущего Ришелье, не терпящая возражений.

Тяжёлая кованая решётка ворот со скрипом поползла вверх, будто неохотно уступая воле представителя Бога. Виконт, едва дождавшись щели, достаточной для прохода коня, пришпорил животное — и мгновенно растворился в кромешной тьме и густом тумане Фобура Сен;Дени. Решётка же, едва он исчез из виду, с глухим ударом опустилась на землю, наглухо заперев проезд.

— Без пропуска нас не выпустят, — нахмурился старик, бросив взгляд на бдительную стражу.

— Не беспокойтесь, сударь, — ухмыльнулся Ла Буш. — В сотне шагов отсюда, у старого вала, есть потайная потерна. За пару пистолей караульный откроет нам калитку, и мы выскользнем из города прежде, чем виконт успеет оторваться.

— Пока мы доберёмся до этой калитки, пройдёт время, — мрачно заметил Мезонфор, сжимая эфес. — Так мы упустим Филиппа, и тогда его уже не догнать.

— Мы его тем более упустим, если останемся здесь и будем ждать неизвестно чего, — возразил Ла Буш, и в его голосе прорезались стальные нотки, не свойственные обычному наёмнику. — Так что в путь, шевалье! Я знаю ближнюю дорогу через предместье, у аббатства Сен-Дени мы его перехватим.

Мезонфор кивнул. Ла Буш отдал приказ своим людям готовиться к выступлению. Они должны были действовать быстро и решительно, пока ночь ещё скрывала их от глаз стражи. Каждое мгновение было на счету, ведь любой неосторожный шаг мог привести к провалу всей операции.

Отряд беззвучно тронулся с места, растворяясь в переулках, словно стая ночных хищников. Ла Буш вёл их уверенно, минуя широкие, освещённые редкими фонарями улицы и углубляясь в лабиринт узких, зловонных проездов, где даже в ясную погоду царил полумрак. Здесь, в чреве Парижа, туман смешивался со свежей, только оживающей после зимних холодов зеленью и напитанной влагой землёй. Копыта лошадей глухо стучали по грязной брусчатке, и этот звук тонул в общей тишине спящего города, нарушаемой лишь скрипом вывесок да отдалённым лаем собак.

Мезонфор ехал рядом с Ла Бушем, и его подозрения крепли с каждой минутой. Этот наёмник с повадками придворного и глазами убийцы знал город слишком хорошо. Он не просто вёл их — он двигался по этим трущобам как по собственному дому, предвидя каждый поворот, каждую опасную тень. Шевалье нутром чуял, что за личиной простого солдата удачи скрывается нечто большее, но сейчас было не время для расспросов. Общая цель — Филипп де Бушар — связывала их крепче любого договора.

Наконец они выехали к старому крепостному валу в паре сотен шагов от заставы. Потайная потерна — узкая железная калитка, врезанная в каменную толщу стены, — выглядела неприступной. В неверном свете тумана у полузаброшенной караулки виднелась лишь пара сонных стражников, кутавшихся в плащи, да их начальник, лениво греющий руки у жаровни.

— Несколько пистолей, сударь, — сказал Ла Буш, остановив коня и протягивая Мезонфору руку, — и эта железная дверца уступит нам с той же лёгкостью, с какой падает платье с уступчивой красотки.

Мезонфор насупился. Но, взглянув на стену и прикинув, что ещё немного промедления — и он действительно упустит де Бушара, достал из кошелька несколько монет и подал их лекарю своей грядущей победы.

Кивнув, Ла Буш тотчас спешился и, оставив коня на попечение одного из своих людей, решительно направился к караульным. Мезонфор и остальные замерли в тени ближайшего дома, превратившись в безмолвные изваяния.

Разговор был недолгим. Ла Буш что-то негромко сказал начальнику караула, тот сперва нахмурился, но затем, после звяканья монет, пересыпаемых из одной руки в другую, его лицо разгладилось. Он лениво повернул тяжёлый ржавый ключ в замке и толкнул узкую створку потерны. Скрип железа, открывающего путь на свободу, показался Мезонфору лучшей музыкой.

— Поторопитесь, шевалье, — бросил Ла Буш, хватая своего коня под уздцы. . — Щедрость моего приятеля не безгранична.

С этими словами он пошел под сводами арки потерны. Его люди, чертыхаясь и пригибая головы, гуськом повели лошадей в поводу сквозь узкий проход. Мезонфор шёл следом, испуганно оглядываясь и стараясь не вляпаться в жидкую грязь у косяка. Едва оказавшись по ту сторону крепостного вала, в кромешной темноте предместья, Ла Буш первым легко взлетел в седло. Шевалье же пришлось изрядно покряхтеть и попотеть, цепляясь за луку, прежде чем он сумел взгромоздиться на свою кобылу. Наконец весь отряд перестроился и пустился в быструю рысь, растянувшись цепочкой тёмных силуэтов.

Они выехали за городские стены — и тут же словно попали в иной, неведанный мир. Париж остался позади, укрытый густым саваном тумана, а здесь, в предместьях, ночь казалась ещё глубже, ещё непрогляднее. Влажный, пронизывающий холод пробирался под плащи, оседая на стальных частях сбруи мелкими, холодными каплями росы. Даже лошади, привыкшие к любым невзгодам, шли теперь с настороженностью, чутко поводя ушами, словно предчувствуя недоброе, таящееся в этой непроглядной мгле.

Ла Буш уверенно вёл отряд, сворачивая с большого тракта на едва заметные тропы, петляющие меж низких живых изгородей и заброшенных огородов. Он выбирал такие места, где не было ни стражи, ни случайных путников. Мезонфор, ехавший следом, всё чаще хмурился, вглядываясь в темноту, словно пытался прочесть в ней скрытый умысел проводника.

— Вы ведете нас какими-то звериными тропами, — пробормотал он наконец, наклонившись к Ла Бушу. — Не слишком ли мы удаляемся от пути на Сен;Дени?

Ла Буш лишь коротко усмехнулся, не оборачиваясь:

— Мы прилично сократим дорогу, шевалье. А если Филипп де Бушар мчится напрямик по тракту, то мы перехватим его там, где он меньше всего будет ждать засады.

Мезонфор стиснул зубы, заглушая очередной стон во славу своего ревматизма. Слова звучали разумно. Но спокойная уверенность Ла Буша заставляла трусливое сердце старика сжиматься. Ему казалось, что наёмник нарочно заводит его в эту глушь, чтобы прирезать и забрать остатки золота.

«Он знает эти трущобы как свои пять пальцев, — в панике думал Мезонфор, покрепче прижимая локтем кошелёк к боку. — А вот я здесь совершенно один…».

Час тянулся мучительно долго. Туман то расступался, открывая на мгновение поблёкшие очертания полей и редких хижин, то снова смыкался плотной стеной, скрывая даже всадников, ехавших в двух шагах друг от друга. Звуки ночи становились отчётливее: где;то неподалёку ухала сова, в придорожных кустах шуршали невидимые зверьки, а вдалеке, словно стон погребённого заживо, глухо и заунывно скрипели крылья заброшенной мельницы.

Наконец тропа вывела их на небольшую возвышенность, откуда сквозь прорехи в тумане проглядывали очертания аббатства Сен;Дени. Его массивные стены и башни, тёмные и молчаливые, возвышались над окрестностями, словно застывший страж веков. Но дорога перед аббатством была пуста. Ни следа одинокого всадника, ни отзвука торопливых копыт.

Мезонфор осадил коня и, сняв перчатку, провёл ладонью по лицу, стирая с кожи капли мороси.

— Никого, — произнёс он глухо, и в этом слове прозвучало не просто разочарование, а горькое осознание того, что время, возможно, уже упущено. — Филипп либо успел проскочить мимо, пока мы петляли, либо выбрал иной путь.

Ла Буш молча огляделся, прищурившись, будто пытался проникнуть взглядом сквозь пелену тумана. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска, на мгновение дрогнуло, отразив тень сомнения. Но лишь на мгновение.

— Он не мог выбрать иной путь, шевалье, — ответил Ла Буш, и его голос звучал ровно и твёрдо, словно он говорил о давно решённом деле. — Ибо здесь пресекаются все три дороги, ведущие на север. Мы опередили его, шевалье. Теперь остаётся только ждать.

Он указал на небольшую рощицу, темневшую у обочины дороги, словно сгусток ночного мрака.

— Там мы укроемся. Место идеальное: дорога как на ладони, а нас не видно ни со стороны аббатства, ни со стороны Парижа.

Не дожидаясь ответа, Ла Буш направил коня к деревьям. Наёмники последовали за ним, их лошади ступали по мокрой траве почти бесшумно. Мезонфор, скрепя сердце, поехал последним. Ярость в его груди сменилась ледяным напряжением ожидания. Он ненавидел эту зависимость от наёмника, чьи мотивы оставались для него загадкой, но отступать было поздно. Ставки были слишком высоки.

В роще царил полумрак. В роще царил полумрак. Наёмники спешились и туго перевязали морды лошадям ремнями, чтобы те не выдали засаду случайным ржанием. Сам Ла Буш, словно тень, скользнул к опушке и залёг в кустарнике. Его люди рассредоточились вокруг, сливаясь с ночными зарослями. Мезонфор остался у своей кобылы, испуганно вслушиваясь в гробовую тишину и зябко кутаясь в плащ.

Шевалье стремительно терял остатки терпения. Ноги онемели от холода, а мокрый парик противно лип к шее. Мысли, одна мрачнее другой, роились в его плешивой голове. Что, если Ла Буш ошибся? А вдруг этот проходимец нарочно завёл его в глушь, чтобы обобрать до нитки и бросить подыхать в канаве?

Опасения шевалье крепли по мере того, как ночь уступала место серым предрассветным сумеркам. Серая мгла по-прежнему не приносила ни единого звука. Они простояли в ледяной сырости до первых признаков утра. Небо на востоке чуть посветлело, но тракт так и не ожил ни стуком копыт, ни окриком. Дорога оставалась мёртвой и пустой.

— И всё;таки он нас опередил! — брызгая слюной от злости, прошипел Мезонфор. — Мы попросту теряем здесь время!

— Исключено, сударь, — хладнокровно возразил Ла Буш, не сводя с него спокойного, почти бесстрастного взгляда. — Ибо первое, что я сделал, добравшись сюда, — это осмотрел тракт. Под этой непрерывной моросью глина размокла, стала податливой, как тесто. Если бы виконт промчался здесь на взмыленном коне, колея была бы изрыта свежими комьями грязи, испещрена глубокими выбоинами от подков. Но дорога чиста. Из этого следует, что ваш воспитанник…

— С меня довольно! — перебил его шевалье. — Пока мы торчим, как истуканы, в этой сырой глуши, Филипп, должно быть, уже приближается к Сенлису, а то и к Компьеню!

— Шевалье…

— Нет, нет, дорогой капитан, ничего не говорите. Вас просто подвело ваше хвалёное чутьё, согласитесь? В общем, я принял решение: я расторгаю наш договор и возвращаюсь в Париж.

— Как вам будет угодно, шевалье, — ровно произнёс Ла Буш, и на его губах промелькнула едва уловимая, циничная ухмылка, будто он заранее предвидел такой исход. — Вы вольны ехать хоть в Париж, хоть к самому дьяволу. Мои люди повернут назад по первому вашему слову. Но помните об одном: задаток остаётся у меня. За ночные прогулки по трущобам и часы бдения в этой промёрзшей роще я плачу своим людям сполна, и возвращать вам ни единого пистоля не намерен.

Мезонфор на мгновение лишился дара речи от столь чудовищной наглости. Кровь бросилась ему в лицо, а в груди вскипела обида, смешанная с яростью. Отступать было поздно — гордость уже взяла верх над разумом, и любое слово примирения теперь звучало бы как признание слабости.

Отряд двигался молча: шевалье угрюмо погрузился в свои мысли, стискивая поводья так, что побелели костяшки пальцев, а Ла Буш и его головорезы ехали следом, ничем не выдавая усталости — лишь по тяжёлой, отработанной посадке в сёдлах чувствовалось, что ночь изрядно потрепала даже этих закалённых людей.

Ночь уже шла на убыль, и в туманной мгле начали угадываться первые признаки скорого рассвета — бледные, едва заметные просветы, словно кто-то осторожно раздвигал тёмный занавес. Впереди, у самой обочины тракта, замаячили тусклые огни постоялого двора. Название «У сломанной подковы», едва различимое на покосившейся деревянной вывеске, как нельзя лучше подходило этому глухому, забытому Богом месту — ветхому, неприветливому, будто готовому в любой момент раствориться в оседающем тумане.

— Стоит сделать привал, сударь, — Ла Буш поравнялся с Мезонфором и кивнул на темнеющее здание таверны. — В Париж мы до рассвета всё равно не попадём, ворота ещё заперты. Лошадям нужен отдых, да и моим людям не помешает кружка вина после этих проклятых кустов.

Мезонфор неохотно кивнул. Силы действительно были на исходе, а продолжать бессмысленную скачку во мраке не имело смысла. Усталость тяжёлым плащом ложилась на плечи, притупляя даже гнев.

Они медленно приблизились ко двору. Скрипучие ворота приоткрылись, и из полумрака конюшни вышел заспанный, хмурый конюх в засаленном фартуке. Он окинул всадников тяжёлым взглядом, в котором читалось не столько подозрение, сколько привычная усталость от ночных гостей, но, увидев монеты, которые Ла Буш небрежно бросил ему в ладонь, тут же стал куда приветливее.

— Располагайтесь, господа. Свободные стойла найдутся, да и хозяин в таверне как раз печь растапливает. Сейчас всё будет.

Пока наёмники сползали с сёдел, тяжело ступая по раскисшей земле, Мезонфор задержался у входа во двор, рассеянно поводя плечом, чтобы сбросить оцепенение усталости. Его взгляд скользнул по ряду лошадей у коновязи — уставших, с обвисшими головами, покрытых мелкой дрожью от ночной сырости. И вдруг среди них он заметил одну, сразу выделявшуюся своей статью даже в предрассветных сумерках: крупную тёмно;серую кобылу в яблоках, со снежно;белой головой.

Сердце Мезонфора на мгновение замерло, а затем забилось чаще, отдаваясь гулким стуком в висках. Он слишком хорошо знал эту лошадь. Знал фамильное старинное седло Бушаров с серебряными бляхами на луке и эту редкую, приметную масть. Это был личный скакун Филиппа.

«Значит, он здесь, — пронеслось в голове шевалье, и ледяная ярость вспыхнула в нём с новой силой, смывая даже усталость. — Заехал перевязать раны или переждать туман… Какая удача!».

Седло, всё ещё покоившееся на спине уставшей кобылы, было украшено гербом де Бушаров — серебряным львом на лазурном поле. Мезонфор провёл кончиками пальцев по тиснёной коже, ощущая холодную гладкость металла и серебряных блях. То, что скакуна даже не расседлали, говорило об одном: Филипп спешил и собирался сделать лишь короткую передышку. Всё внутри шевалье напряглось, словно тетива лука перед выстрелом.

— Что;то нашли, шевалье? — тихо спросил подошедший Ла Буш.

Мезонфор не ответил сразу. Он продолжал смотреть на седло, на знакомые очертания, на едва заметные потёртости, оставленные временем и дорогой. Затем медленно поднял глаза и встретился взглядом с наёмником.

— Это его лошадь, — произнёс Мезонфор глухо, и в голосе его прозвучало не торжество, а холодная уверенность, почти предвкушение. — Филипп был здесь. И, скорее всего, ещё не уехал.

Ла Буш прищурился, скользнул взглядом по седлу с гербом, по следам свежей грязи на боках лошади — будто считывал немые знаки пути.

— Значит, он задержался не просто так, — пробормотал наёмник, чуть наклонив голову. — Либо ждёт кого-то, либо сам раненый и не может ехать дальше.

Мезонфор стиснул зубы. Мысль о том, что Филипп может быть ослаблен, разожгла в нём ту самую упрямую решимость, что годами питала его замыслы.

— Нам нельзя медлить, — сказал он, не сводя глаз с двери постоялого двора. — Если он внутри, мы должны его прикончить.

— Тогда надо действовать тихо, — добавил Ла Буш. — Раз он тут, шум нам ни к чему.

Мезонфор кивнул. Усталость на мгновение отступила, вытесненная азартом погони. Он чувствовал, как в груди разгорается тот самый огонь, который столько лет гнал его вперёд, заставляя забывать о долге, о клятвах, о чести. Сейчас для него существовал только один путь — убить Филиппа.

Он отправился в трактир.
 
Внутри трактира царил густой полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом чадящей масляной лампы да редкими отблесками углей в очаге. Воздух был тяжёл и плотен от запахов дешёвой похлёбки, едкого чеснока и въевшейся в брёвна стен сырой промозглости — казалось, сама старость и нищета пропитали эти стены. За стойкой, усердно протирая сальным полотенцем глиняные кружки, стоял увесистый кабачник с багровым, словно опалённым жаром печи лицом. При виде вооружённых наёмников и благородного дворянина с орденом Святого Михаила на груди он испуганно замер, а затем поспешно согнулся в угодливом поклоне, будто хотел сделаться меньше и незаметнее.

Мезонфор не спеша приблизился к стойке. Весь его азарт погони сменился леденящим спокойствием великого интригана. Он опёрся о деревянный прилавок и, заглянув в глаза кабатчику, произнёс своим тихим, шуршащим голосом:



О ТОТ, КАК МЕЗОНФОР РЕШИЛ ПОДЗАРАБОТАТЬ БОЛЬШЕ ДЕНЕГ, НО ЧУТЬ НЕ ЛЕШИЛСЯ ГОЛОВЫ И ССНОВА СОВЕРШИЛ ГЛУПОСТЬ

— Доброй ночи, любезный. Скажи-ка мне, не останавливался ли в твоей скромной обители молодой человек… высокий, стройный, в вишнёвом плаще? Он должен был прибыть сюда.

Хозяин трактира мгновенно закивал головой, но его лицо тут же приняло скорбное выражение. Он с печалью посмотрел на лестницу, ведущую на верхний этаж, и со вздохом ответил:

— Как не быть, ваша милость, останавливался! Где-то в первом часу этот благородный господин прискакал... И, кажись, у меня он теперь и испустит свой последний вздох...

— Испустит свой последний дух? — Мезонфор с трудом подавил улыбку. — Но что могло случиться?

— Кабы мне знать самому, сударь, — трактирщик горестно прижал руку к груди. — Этот несчастный юноша ворвался ко мне и рухнул прямо здесь, где вы стоите. На нём не было лица от бледности, а рука судорожно прижимала кровоточащую рану в боку. Похоже, его ранили ещё в городе, а во время этой безумной скачки в тумане рана открылась.  Мы едва дотащили его до постели. Сейчас у него начался страшный жар, он бредит, мечется и никого не понимает. Боюсь, до рассвета он не доживёт. Смерть уже близко.

В глазах шевалье Мезонфора на мгновение вспыхнул торжествующий, зловещий огонёк. Он бросил кабатчику мелкую монету, чтобы тот проводил его к больному.

Тот поклонился и повёл его по тёмной и скрипучей лестнице.

Каждая ступень отзывалась глухим эхом, но шевалье шёл уверенно. В его груди билось мрачное торжество — судьба сама шла к нему в руки.

Поднявшись на второй этаж, хозяин подошёл к двери, надавил на ручку и пригласил Мезонфора войти в комнату первым.

Кивнув, шевалье переступил порог и огляделся.

Комната оказалась небольшой, душной и насквозь пропитанной запахом уксуса и дешёвых лекарственных трав. На узкой кровати у стены  лежал Филипп де Бушар. От его былой гордой стати не осталось и следа. Лицо юноши было бледным как у покойника, на щеках горел нездоровый, багровый румянец. Потрескавшиеся губы непрерывно шептали бессвязные слова — он бредил, то и дело повторяя имена Мари и Лукреции.

Рядом с постелью, на низком топчане, сидела юная дочь трактирщика. В её руках была мокрая тряпка, которой она осторожно, едва дыша, вытирала капли пота с лба умирающего. Но едва послышался скрип двери, она от испуга вздрогнула, словно застигнутая за чем-то тайным, поспешно поднялась, низко поклонилась знатному гостю   и тут же робко скрылась за широкой спиной отца.

Мезонфор не спеша приблизился к постели, разглядывая своего поверженного врага. Запах уксуса и дешевого зелья бил в нос, но для шевалье этот аромат казался слаще самых дорогих парфюмов Парижа. Филипп де Бушар — некогда гордый, недосягаемый и дерзкий воспитанник, — теперь беспомощно метался на сбившихся простынях провинциального трактира.

— Мари... Лукреция... — сорвался с сухих губ раненого очередной бессвязный шепот.

На лице старика была маска сострадания, но в душе его был лед. Он положил свою руку на лоб. Он был горячим, как раскалённая печь. По всему было видно, жар пожирает юношу.

«Что ж, мой мальчик, — мысленно произнёс Мезонфор, вглядываясь в искажённое страданием лицо виконта, — ты умираешь от глупой раны дуэлянта, как и подобает истинному дворянину. Твоя сестрица поплачет немного, уронив несколько слезинок на шёлковый платок, но слёзы эти быстро высохнут — а утешение она найдёт в моих объятиях».

— Оставьте нас, — не оборачиваясь, тихо, но твёрдо произнёс шевалье. — Я его бывший опекун. Мне нужно побыть с ним наедине и вознести молитву о душе несчастного.

Трактирщик, обрадованный возможностью уйти от тяжелого зрелища, угодливо закивал, взял дочь за плечи и бережно, но настойчиво увлёк её за дверь.

Едва затихли их шаги, благочестивая маска мгновенно слетела с лица шевалье. Он стремительно обернулся к креслу у окна, где небрежным комом лежали вещи виконта. Лихорадочно, но с той расчётливой осторожностью, что отличает опытного хищника, он начал ощупывать плотный вишнёвый кафтан. Пальцы скользили по швам, по потайным карманам и добрались, наконец, до сумки. Порывшись внутри, он, наконец, нашел что искал и чуть не заорал от радости. Да! Это было письмо кардинала Ришелье.

Оставив все как есть, Мезонфор уложил письмо в свою ташку и уже было бросился к двери, но тут же остановился и призадумался:

«А ведь если в Риме узнают, что наш кардинал водит дружбу с протестантским лидером, Его Святейшество Урбан VIII сотрет Ришелье в порошок. А если об этом узнает Людовик XIII… красный герцог потеряет и голову! Герцог Орлеанский заплатит за такую новость целое состояние. Да что там — с этим письмом я стану богаче самого принца!  Нет, Карл Стюарт таких сумм мне вовек не предложит. Поэтому простите, дорогая миледи, но я вынужден отклониться от нашего уговора. Эти бумаги я приберегу для более щедрого господина».

Он решил в последний раз взглянуть на воспитанника. Подойдя к его кровати он склонился над ним и скользнул по его лицу.  Виконт уже не метался, лежал спокойно, слегка запрокинув голову.

« Кажется отходит, -- с улыбкой подумал Мезонфор. -- Что ж, тем лучше. Не придется новые манжеты пачкать. Что ж, Филипп, спи спокойно, все там будем. А о сестре не беспокойся — я о ней позабочусь».

С этими мыслями он круто развернулся на каблуках ботфортов и направился к выходу. Дверь он прикрыл тихо, даже не заметив, как веки виконта дрогнули. Сквозь пелену смертельного бреда к Филиппу де Бушару медленно возвращалось сознание.