Попутчица

Ту проклятую машину обнаружили буднично, совершенно скучно, во время планового патруля.
Ещё издалека, когда свет непогашенных фар озарил темноту ночи, Бенджамин понял, что дело плохо, но он надеялся, что в этот раз всё-таки дело в другом, в конце концов, здесь могли и сломаться, и заблудиться! Сердце, конечно, подсказывало, что дело совершенно в другом, ведь это было то место, но ум, измотанный рабочей сменой, подкидывал варианты, от которых было чуть легче.
Сломавшийся водитель – это пустяк. Помочь, записать данные, быстренько проверить, если что, дождаться в ночи эвакуатор, пожелать доброго пути.
Заблудившийся путник – помочь, записать данные, подсказать дорогу, может даже сопроводить, пожелать доброго пути.
И то, и другое – было хлопотно, но не сулило неприятностей. Однако подъезжая всё ближе к неподвижной машине и не видя никаких фигур, мельтешащих возле неё, Бенджамин всё отчётливее понимал – спокойно завершить смену не удастся, это оно, то самое.
Он чертыхнулся заранее, тормозя, когда ещё не видел салона машины и того, что осталось от четырёх её пассажиров. Его замутило ещё до того как он увидел содержимое их растерзанных нечеловеческой яростью тел, и рука потянулась к рации ещё до того, как мозг всё осознал.
Бенджамин вызвал подкрепление. Он знал, что конкретно сейчас в безопасности и ему, строго говоря, ничего не может угрожать. Он знал себя, знал то, что здесь произошло и даже то, что будет дальше – всё это было пройдено им, несчастным, не составившим приличной карьеры патрульным, не в первый раз.
Бенджамин ушёл в свою машину, нужно было дождаться парней, часы смены уже текли к концу, но он знал – уйти нельзя, да и что он мог сделать сейчас? Кому помочь? Никому. Оставалось завершить всё как следует, потом приехать домой, принять горячий душ, такой, чтобы тело едва-едва могло терпеть, и выпить виски.
И забыть, как забыто было им множество плохих дней перед этим и будет забыто ещё чёрт знает сколько после.
***
– Что, опять? – Чарльз никогда не был другом Бенджамину. Он вообще ни с кем особенно не дружил, хотя приятельствовал со многими и никогда не говорил ни о ком ничего дурного, да и в целом, сработаться мог с кем угодно. Этим часто пользовались и ставили Чарльза в пару с теми, от кого отказывались другие или кто нуждался в обучении.
В некотором роде Бенджамин был рад, что приехал Чарльз, что именно его смена была сегодня, в тот день, когда не нужно было лишней бюрократии и подковырок, не нужно было взвешивать слова и можно было чётко сказать – что же тут произошло. Второго, впрочем, державшегося чуть поодаль, Бенджамин не признал, хотя и вгляделся в него со всей честностью.
Какой-то очень молодой, но при этом смотрит так, что молодость его кажется какой-то цинично-оценивающей, никакого настороженного любопытства или жажды проявить себя, скорее какой-то немолодой совсем взгляд человека, который привык к расчётам.
– Новичок, – подтвердил догадку Бенджамина Чарльз. – Зовут Марком. Толковый малый, на самом деле, один из лучших выпускников.
– Похвально, – не стал спорить Бенджамин, – только… грязно тут для новичка.
– Я видел картины и похуже, – Марк, тот самый новичок, не остался в стороне. Это Бенджамину не понравилось, всё-таки говорили двое его более опытных и заслуженных коллег, а он влез.
Чарльз усмехнулся, заметив некоторое неодобрение в лице Бенджамина.
– Ничего, – сказал он, – потому я и взял его сюда. Знал же куда едем, как только адрес увидел. Пусть учится тому, что не расскажут в академиях.
Марк выслушал эту фразу с недоверием и настороженностью, ожидая явного подвоха, но не услышал того, за что можно было зацепиться. Оно и ясно – в академиях не учат тому, что происходит на пятом повороте Анкер-Авеню, на том самом разъезде, что ведет на кладбище.
Бенджамин не успел ответить – подъехала, отчаянно пугая округу сиренами и мигалками, вся оперативная группа. Начиналось самое мерзкое, самое привычное, но уже заученное…
Чарльз кивнул Бенджамину в знак поддержки и понимания, когда весь состав подкрепления хлынул им навстречу, торопясь к месту чудовищного преступления.  Бенджамин в очередной раз ругнулся про себя – ну что за вечер?
***
Через четверть часа всё стало приходить в норму. Тела извлекли из машины – телам было уже всё равно, хуже останкам бы явно не стало, но следствие должно было быть чистым, ясным, хотя и не должно было ни к чему привести.
Оттаскивали машину…
– Ну что, живой? – Чарльз первым заметил приближение Бенджамина.
– Живой, но не до конца, – шутить не получалось, но не шутить было ещё хуже. Бенджамин ненавидел оказываться на местах преступлений, он знал по своему опыту, как тяжело рапортовать обо всём, как трудно отвечать на одни и те же вопросы своих же коллег, повторяя как попугай, что нет, ничего он не видел, не слышал, просто совершал объезд, а если точнее – завершал патрулирование, когда увидел машину с непогашенными фарами, а в ней уже обнаружил четыре тела, после чего сразу же вызвал подкрепление.
История была простая, но они растянули её на четверть часа, заверили его же подписями и Бенджамин знал по опыту – это не конец, его ещё допросят.
– Знаю, – заверил Чарльз, – сам всегда сочувствую свидетелям, честно, сочувствую. Это тяжело, а ещё и заставляют детали вспоминать. Как стоял, куда смотрел, чего видел, а почему ты это видел… ну куда нам без этого?
– Дай закурить, – попросил Бенджамин. Сам он  был в том периоде, когда бросил курить, но эта ночь не должна была считаться.
Чарльз не удивился и не воспротивился. Дал закурить молча. Да и что тут говорить? Они оба знали что произошло.
– В крови троих из них есть следы алкоголя. Нехилые следы, – сказал Чарльз.
Марк явно не одобрял обсуждения такого рода на улице, да ещё и непонятно с кем, со свидетелем! – пусть и патрульным, но ничего не говорил, топтался рядом.
– Не удивлён, – честно ответил Бенджамин. Он и правда был не удивлён.
– Марк считает, что это какой-то маньяк, причем местный, хорошо знающий наши городские легенды, совершил убийство этих четверых, – Чарльз не издевался над новичком, вовсе нет. Он улыбался вполне благожелательно, вспоминая самого себя, свою молодость.
Да и как бы ему было сразу поверить в призрака, который убивает своих попутчиков? Даже не так. Городскую легенду о девушке, которую не надо подвозить, и которая в белом платье всегда ловит машину на обочине Анкер-Авеню знали, вроде бы все, но как было в это всерьёз верить?
Когда Чарльз поступил на службу, он тоже не верил. Он верил в зло в исключительно физическом воплощении – грабители, наркоторговцы, хулиганы, насильники, убийцы… призраки сюда не вписывались.
Но теперь Чарльз знал, как и знали опытные старожилы, как было дело этой ночью. Он мог почти видеть наяву как развесёлая четвёрка ехала по этой трассе, куда ехала – в принципе можно было угадать, через Анкер-Авеню можно было проехать почти без опаски, патрули тут были редко, потому что само направление не пользовалось популярностью по официальной версии. Разумеется, каждый патрульный знал, что это лазейка для тех, кто пьян или того хуже – и за рулём, дальше зависело от добросовестности патрульного.
Сам же объезд Анкер-Авеню – места весьма редко посещаемого по официальной версии, был делом редким, так что если четвёрка была пьяна и ехала дальше, то она должна была поехать здесь, ведь только здесь это можно было провернуть с большей вероятность не попасться.
Патрулю они не попались. Зато не смогли проехать мимо одиноко бредущей девушки в светлом платье…
Помнится, когда Чарльз только-только начал верить, он недоумевал и спрашивал у своего наставника, когда они стояли у такой же весёлой компании, растерзанной загробной местью:
– Почему им не пришло в голову, что это что-то неладное? Чем они думали?
– Думали? – гоготнул наставник, – не головой, поверь. Для них это была какая-то обдолбанная девица, потерявшая связь с реальностью. Молодое тело, попавшееся на пути. Идеальная жертва. Если она под чем-то, она их даже не вспомнит.
Должно быть так было и для этой четвёрки. Они и сами были не в трезвости, девица на пути показалась им настолько доступной, что проехать мимо было преступлением. Силой они её усадили в машину, а может быть уговорили – этого Чарльз не знал. В принципе, он и не старался знать как это каждый раз происходит…
Он знал, что она всегда оказывалась в машине. Всегда оказывалась там, куда её усаживали или уговаривали сесть. А дальше находились тела. Растерзанные тела несостоявшихся насильников.
– Потому что Марк не верит в призраков! – Марк, задетый за живое неверием, старался держаться строго и холодно, но расчётливо-циничный вид дал трещину и Бенджамин явственно увидел, что ничего по-настоящему строго в этом пареньке нет, он просто копирует кого-то, кто стал ему кумиром. Может какой-то сериал, а может книга? Или молодёжь не читает? Бенджамин не интересовался современной жизнью, ему хватало своего привычного мира.
– Да кому нужна твоя вера или невера? – сухо спросил Бенджамин. – Призраки есть. И она ходит здесь. Убивает тех, кто имеет на неё свои, паршивые планы. Мстит.
– Ага, призрак! Мир материален. Я вообще атеист, – Марк прямо взглянул в глаза Бенджамина, ожидая вызова, спора, надеясь на него.
– Да хоть кто! – разрешил Бенджамин.  – Мир материален, и призрак в нём тоже. Ну или может не призрак, а полтергейст, я слабо понимаю.
– Полтергейст не привязан к определённому виду, помнишь? – встрял Чарльз, но влез он не со стороны заступника здравости, а так, как Марк совершенно не ожидал. – Полтергейст – это шум, активность, суетливость, не имеющая чёткой формы. Призрак – это конкретный призрак. К тому же, он привязан к месту. Она здесь, и он тоже.
– Точно! – Бенджамин кивнул, – призрак, да. А привидение – это тоже самое?
Марк смотрел на них во все глаза. Они не издевались, нет. Они точно забыли про него и говорили о вещах из потустороннего мира, полагая, что вещи из потустороннего мира могут убивать в мире реальном! Это ли не было безумием? Это ли не было халатностью и должностным преступлением? Нет, назавтра же он пойдёт и попросит перевода! Пусть его поставят в пару к кому угодно, но он попросится вести дело. По-настоящему вести дело! Он выйдет на убийцу, на психопата из плоти и крови, и журналисты…
Марк заставил себя остановиться. Нет, надо быть холодным и сосредоточенным. Надо быть твёрдым в своей воле, надо не поддаваться на амбиции, просто трудиться, расследовать, не гоняться за славой. Слава для глупцов и стада. Он не глупец и не стадо. Он выше этого. Он стоит за чистый и ясный интеллект.
Он не его родители, что ходят в церковь, точно там их услышат. Он не его бабушка, которая до самой смерти твердила, что будет присматривать за ним с небес. Он – разум, рациональность, истина!
И он ненавидит, воистину ненавидит этих двоих, которые могут стоять и спокойно размышлять о том, кто там кого убил – призрак или привидение? Да как их вообще в полиции-то держат?!
– У тебя аж глаз дёрнулся, – заметил Чарльз, – ты, наверное, хочешь нас покинуть, да?
Он видел всё это в Марке так ясно, как когда-то помнил в себе самом. Он был молод и впереди было множество разочарований и утешительное понимание – загробный мир может быть по-своему справедлив. По сути, кого она убивала? Этот вопрос поднимался и не раз. Тех, кто имел приводы и либо короткие сроки, либо недоказанные эпизоды насилия над теми, кто слабее и оказался под рукой.
К сожалению, Чарльз знал, что преступление может быть, а вот доказать его не всегда возможно. Бывало и другое – бывали высокопоставленные друзья, бывали деньги… всё это было порождено людьми. И то самое зло, та самая сила загробного мира, что караулила таких вот подонков на обочине, а потом оказывалась в машинах – это тоже порождение человеческих рук, Чарльз знал её биографию и знал, как трагически она закончила.
Её звали Виктория. Она пошла из точки «а» – дом в точку «с» – к подруге, но не дошла. Машина, лес, незнакомцы, боль и страшная, долгая смерть в лесу, пока её искали совершенно в другом месте, а что хуже – незначительные сроки для тех, кто совершил преступление. Ошибки процессуальных мероприятий были грубыми, доказательственная база сведена почти подчистую. Викторию похоронили, мерзавцы вскоре снова были на воле…
Призрак появился тогда же.
– Доброй ночи! Завтра же я напишу рапорт о переводе! – Марк и в самом деле почувствовал, как у него дёргается глаз, и как дурнота подступает к горлу.
– Ага, бывай, – не стал спорить Чарльз. Он не сделал ни одной попытки задержать его или уговорить. Знал, что не всё можно решить словами и сразу. Его собственный наставник тоже не удерживал его, а позволил всё узнать самому. И сколько же было разочарования и ужаса в тот чёртов день, когда Чарльз увидел своими глазами камеру дорожного движения, зафиксировавшую двоих в очередной жертвенной машине, и на переднем сидении разглядел ту, которая была давно мертва.
И ту, которая исчезла уже через мгновение, оставив труп.
– У тебя будут неприятности? – спросил Бенджамин, глядя вслед удаляющемуся Марку.
– Не думаю, – ответил Чарльз. Он знал, что завтра Марк пойдёт писать рапорт, расскажет всё шефу в красках и интонациях, а тот, помолчав, достанет из сейфа парочку дел, где есть и видео, и фотографии, на которых запечатлено то, что никогда нельзя выпустить журналистам и то, что нельзя раскрыть людям. Впрочем, оно живёт, живёт легендой, оборачиваясь каждый раз по-новому, новым кольцом этой страшной истории. Чарльз и сам слышал её много раз в разных вариациях, и что Виктория убивает всех мужчин, и что даже женщин, и что орудует не одна…
Всё это было городской страшилкой. Такой, которую рассказывают друг другу подростки, да периодически вспоминает кто из взрослых.
Впрочем, не надо правды. Завтра будет официальная версия – авария. Пьяная молодёжь не справилась с управлением. Так было проще, понятнее. За свои грехи они уже поплатились, их суд был короток и жесток, чего уж больше? А паника ни к чему. Ни к чему и эти новые истории о кровавом и страшном призраке, что ждёт каждую ночь на обочине свою жертву…
Всё это было чушью. Он  сам много раз проезжал здесь, но не был задет призраком. У него не было ни одного криминального помысла, ни одного преступного задела в душе, и он не был ценен несчастному призраку.
– Бен! Чарльз! – к ним спешили свои. Закончившие тяжкий труд, частично знавшие, а может быть наслышанные и предпочитающие делать вид, что ничего не произошло необычного, авария и авария, они торопились сообщить, что всё кончено.
– Ну в этот раз быстро, – заметил Чарльз. Конечно, назавтра было ещё расследование, которое нужно было вести к простому вердикту об аварии и веществах, найденных в крови молодёжи. Но на сегодня было кончено.
– Опыт берёт своё! – Бенджамин злобно сплюнул. Сигарета не утешила его, а привела к новой, яростной мысли о том, сколько же негодяев и подонков просто так запросто ездят в машинах по тем же трассам, что и он? Сколько могут стать их жертвами? И ведь не узнаешь за каким лицом кроется тот, кто подошёл бы Виктории, всех ведь по этой дороге не прогонишь!
А было бы неплохо. Может быть, было бы неплохо, если бы все призраки взяли бы справедливость в свои руки?
– Нет, – тихо ответил Чарльз, и Бенджамин только сейчас понял, что в порыве эмоций задал этот вопрос вслух. – Во-первых, они тоже были людьми. Во-вторых, это не закон, а самосуд.
– У тебя же тоже есть дочь!
это было запрещенным приемом, но Бенджамин и не подумал об этом. Он просто вложил в это восклицание всю несправедливость всех миров, которую знал и принимал без боли, без внешней боли, как ему казалось. Он знал, что правосудие не всегда успевает за подлостью и преступлением, но научился жить с этим.
– Да, – подтвердил Чарльз без бешенства, – есть. И мой долг сделать так, чтобы она не знала о том, что на свете есть призрак, мстящий другим. Мой долг научить её не шататься по ночам в непонятных местах. Да, это не сделает её жизнь безопасной до конца, всегда бывает по-разному, но я должен дать ей умение мыслить, умение верить в закон и порядок, и в отца, который ловит мерзавцев. Иначе мы будем жить в хаосе и страхе, в ещё большем беззаконии.
Бенджамин промолчал. Он не знал что сказать. Его размышление было простым и ясным ему, слова Чарльза казались враждебными и слишком запутанными, но он не хотел ссоры, больше того – он не хотел ссоры здесь и при ней.
– Сорвался, – буркнул Бенджамин, сминая невысказанное.
– бывает, – принял Чарльз, не развивая то, что хотел сказать и не объясняя до конца. Зачем? Да и место ли?
Не сговариваясь, они пошли по знакомому пути. Не так уж и часто они объявлялись здесь, но бывало, чёрт возьми, бывало! Это было не только их ритуалом, и объяснять ничего не нужно было – к чему скрываться друг перед другом?
Свернули к кладбищу. Найти могилу Виктории было непросто для тех, кто забредал сюда впервые, но они не были новичками и отыскали знакомую могилу. Чарльз едва заметным движением достал примятый и пожухлый, но всё-таки букетик. Приготовился! Перехватил где-то, видимо, когда узнал куда едет.
– Здравствуй, – Чарльз опустил букетик на могилу. – Ты здесь, наверное. Наверное, злишься. Но не злись на всех. Зло живёт в этом мире во многих обличиях, и не ты должна беречь живых от него. Это мы, живые, должны больше заботиться друг о друге.
Чарльз коротко кивнул плите, точно прощаясь и пошёл прочь. Впереди было расследование – бесплотное и глупое, но нужно было установить, что там числится за погибшими. Впереди были разбирательства с Марком – его недоверие, его рапорт, его шок… все, кто оставался, проходили через это, в Марке же Чарльз видел родную душу.
– Может он и прав, – сказал Бенджамин, глядя на преступно короткий срок между двух дат на знакомой плите, – может и прав. Сколько среди нас убийц, грабителей… если бы всех мертвых поднять на защиту живых, живым не будет покоя, а так для них зло далеко. Ты спи, Виктория, спи. Ты сделала то, что могла.
Он уже собирался уходить, когда заметил на плите несколько капель крови. Безо всякой экспертизы Бенджамин знал чья она, и торопливо отёр холодный равнодушный камень, под которым пряталась и металась загубленная душа.
Оглядевшись, точно кто-то мог его видеть, впрочем, может видеть-то мог, но мог ли сказать? – Бенджамин поспешил прочь. Дело было сделано, пола было добраться до дома, только ехать надо в объезд, ни за что не по прямой! – а там душ и забыть, забыть!
Не было ничего. Авария. Так он и должен запомнить. И гнать мысли про призрачную попутчицу.