Григорий Понгин

«И песня громкая моя 
Стучит по сердцу, 
А душа сломя 
Выбирает путь Творца»

Пролог
Мне не забыть и эту песню, 
Как ещё один урок, 
Но сжимаю и тесню 
Всё, что было среди строк. 

Всё, что страх оставил после, 
Как-то очень наследил, 
И присущей оболочке 
Взял и что-то открепил. 

И ничто я не пытаюсь — 
Нечего тут поправлять, 
И не с кем не соглашаюсь, 
Что не надо управлять. 

Всех когда-то задевают 
Тех, кто выше, 
И ярлык закрепляют, 
И говорят: «Тише». 

Но песня громкая моя 
Стучит по сердцу, 
А душа сломя 
Выбирает путь Творца. 

Так Григорий говорил — 
В этом суть романа, 
И не воду лил с утра, 
Действуя без обмана. 

А отец в то утро пил свой чай 
И думал: сын — не городничий. 
Но вслух молчал, и эта тайна 
Легла меж ними, словно ключ. 

И с той поры, как день за днём, 
Отец смотрел, но не входил. 
Он знал: не выйдет стать путём, 
Который сын не находил. 


Глава 1
Самолюбие в нём и гордость — 
Превыше всего. 
Эта не скромность, 
Что есть сего. 

И песни бы петь, 
Но горло сдавило — 
Стал голос поэта сипеть. 
Что было, то было. 

Их не жалеют, 
А бьют наотмашь, 
И что-то довлеет, 
И это за блажь. 

Он в зеркало смотрел по утрам — 
Не узнавал черты. 
Казалось, кто-то чужой там 
Смотрел из пустоты. 

А в детстве было всё иначе: 
Он помнил первый стих, 
Когда отец, нахмурясь, плакал, 
И говорил: «Твой слог — как вскрик». 

Тогда Григорий не понял, 
Что в том вскрике была печаль. 
Он думал: «Отец мной гордится», — 
А тот боялся, как за свечу. 

И с той поры меж ними стена 
Росла невидимо, но верно. 
Отец молчал, а сын — в окна 
Смотрел на город, где всё скверно. 


Глава 2
И это ли страх, Григория, 
Как раба дара, — 
Словно раб лампы, 
Он там, где нора, 
А не у тропы. 

И ночью часто он вставал, 
Садился у окна, 
И тишина его качала, 
Как будто бы луна. 

Но дар не просит — он берёт, 
Когда не ждёшь, — и душит. 
И Григорий сам не знал, 
Что этот дар его погубит. 

Он слышал в тишине аккорды, 
Которые не мог сложить. 
Они звучали — дико, гордо, 
Но не давались, чтобы жить. 

И он шептал: «Ещё немного, 
Ещё одна строка — и всё», 
Но выходила только дрога, 
А не дорога, не жильё. 


Глава 3
Напустив пара — 
Как трудно дышать, 
Как и чай для заварки 
Не отыскать. 

Который день Григорий 
Не пьёт, 
Но друзей 
К себе не зовёт. 

Но та же крепость, 
Та же боль, 
И лишь нелепость 
Похожа на соль. 

Ему исполнилось двадцать лет — 
Нигде не учился, 
Не работал — нет. 

И только что-то 
Ведал всем, 
И каждому из друзей 
Давал совет. 

Отец вздыхал за дверью, 
Слышал эти речи, 
Но не входил — боялся 
Перервать беспечность. 

«Пусть сам, — шептал он, — 
Пусть найдёт дорогу. 
Я дал ему всё, кроме 
Трудного урока». 

А в тот же вечер Наташка 
Пришла к нему во двор. 
Она смеялась, и рубашка 
Белела, как позор. 

«Григорий, ты всё пишешь? — спросила, — 
Брось, это глупо. Пойдём гулять». 
Он посмотрел — и что-то остыло. 
Она не верила в его тетрадь. 

С тех пор он знал: она — чужая, 
Хотя и целовал в плечо. 
И в этой боли, затихая, 
Росло то самое кольцо. 

 Глава 4
Это не песня — 
Его крик души, 
Который оглушит 
Всё в тиши. 

И он врывается 
Среди туч — 
Ничто не забывается, 
Как бы ни был могуч. 

И в тот вечер небо было 
Серым, как свинец, 
И Григорий понял: что-то 
Закончилось, наконец. 

Он вышел в поле за околицу, 
Где ветер рвал траву. 
И закричал — так, чтобы сбросить 
Невозможную молву. 

Но ветер уносил слова, 
И никому не стало больно. 
Тогда он понял: голова 
Ему дана для одного — для вольной. 

Но вольной не бывает тот, 
Кто не познал, что значит долг. 
Он сел на камень у ворот 
И понял: он — не Бог, не волк. 

Он просто человек с душой, 
Которая не знает меры. 
И этот вечер был плохой — 
Начало чёрствой карьеры. 

 Глава 5
И зубы сжимает 
До боли, до крика, 
Чьи-то песни слышит, 
Как летит чайка. 

Чтеца разорвана майка — 
Как всегда, что-то не поймёт, 
Не тем набита башка, 
И это недочёт. 

Григорий расскажет 
И быль, и правду, 
Как галстук повяжет — 
И из дома вон. 

Идя по улицам, 
Нос задирает: 
Не простой же парень, 
А сын городничего он. 

Прохожие отворачивались, 
Лавки умолкали. 
Он шёл, как будто все ему 
Должны, а не мечтали. 
А городничий в тот же час 
Стоял у окна второго этажа. 
Он видел сына, видел гримасу — 
И ничего не мог сказать уже. 

В руке его дрожал бокал, 
Но не от холода — от стыда. 
Он сына сам не воспитал, 
А только дал ему еду и вода. 

И думал: «Боже, где я был, 
Когда он рос? На службе, в заседаниях? 
И вот теперь я получил 
Не сына — лишь воспоминание». 


Глава 6
И промахи, и вздохи, 
И эти песни плохи, 
И слышны охи, 
Что все оглохли. 

И жили-были, 
Как в этой сказке, 
Что песни пели, 
Слушались указке. 

И поддались огласке — 
И что это за песня, 
Про какие-то маски 
Трудового дня? 

А Григорий в тот день пил 
В трактире у причала. 
Он песни пел, но в них не жил — 
Он только повторял их. 

Старуха в углу поднесла ему 
Стакан воды, но он не взял. 
«Ты, парень, видно, по уму 
Не знаешь, что и сам пропал». 

Он засмеялся в ответ ей хрипло: 
«А кто не пропал? Скажи, кто жив?» 
И в этом вопросе было липко, 
Как дёготь, что не отмыть, не смыть. 


Глава 7
Сидел задумавшись Григорий. 
Он сам не знал, какого рода 
Был отец-городничий, 
Но ради приличий 
Думу думал. 

Никому ничего не обещал, 
Ответственности не брал, 
На печи спал, 
Песни попевал. 

Отец стоял у двери в тот же час — 
Хотел сказать, но промолчал. 
И в этот миг меж ними проросла 
Стена, что после стала выше скал. 

Отец ушёл в свой кабинет, 
Закрыл дверь и сел в кресло. 
Он думал: «Сын, я знаю, нет 
Ни в чём вины моей, но всё же тесно 

Мне в этой жизни, где я строг, 
Но не для сына, а для города. 
Я дал ему всё, кроме дорог, 
И это главная моя невзгода». 

Он вспомнил, как Григорий в пять лет 
Сказал: «Я вырасту — стану поэтом». 
И смех в ответ, и ложный свет, 
И обещание, что потом ответим. 

А время шло, и сын не стал 
Тем, кем отец его не видел. 
Он сам себя в нём потерял — 
И эту боль никто не вылечит. 


Глава 8
Городничий был строг, 
Но безответственным 
Вырастил сына — 
И вот итог. 

И где-то Григорий 
Не был прав. 
Ему бы работать, 
Но ему лень, неохота, 
И дай поболтать, 
Как и быть на высоте. 

Отец в кабинете листы перебирал, 
На сына глядел сквозь очки. 
Он знал: тот не станет тем, кем он стал, — 
И прятал свои дневники. 

В дневниках тех было написано: 
«Я боюсь за него. Я боюсь за себя. 
Я дал ему имя — Григорий, 
Но не дал ему права быть слабым. 

А он слабеет день ото дня. 
Я вижу, как гаснут глаза. 
Он смотрит в окно, а не на меня — 
И это, как нож, в меня врезан». 

Отец закрыл тетрадь, 
Снял очки, протёр стекло. 
«Григорий, сын, — шептал он, — как жаль, 
Что в тебе не проросло 

То семя, что я посеял 
В день твоего рождения. 
Но ты не городничий — ты повеял 
В сторону уничтожения». 


Глава 9
Отныне чай остыл, 
Как и посыл в романе. 
Григорий ныл, 
Торча в окне. 

Говорил ему Яшка, 
Что Наташка предаст, 
А сам этот друг — 
Кого хочешь сдаст. 

Крутить роман 
У них получалось, 
Но Григорий 
Каким-то образом узнал, 
Что друг — предатель, 
Как и Наташка. 

А как узнал? Однажды вечером 
Он зашёл в трактир не в свой час. 
И увидел: Наташка с Яшкой — 
И смех, и шёпот, и пляс. 

Они не видели его в дверях. 
Он слышал слова: «Он дурак». 
«Он думает, что он поэт, — 
А он всего лишь недоучка, брат». 

Григорий вышел, не хлопнув дверью. 
В груди горело, но слёз не было. 
Он понял: всё, что было с верой — 
Оказалось гнилью и белом. 

И с этим надо что-то делать, 
И дрогнула рука, 
Но не от страха — 
От пустоты внутри. 

Он понял: жизнь, как и промах, 
Что рвётся без любви. 

Он метался во сне — 
Кругом шёл потолок, 
Он оказался на дне, 
Был закручен волчок. 

А за стеной отец не спал — 
Он слышал каждый шаг. 
И думал: «Где я оплошал?» — 
И прятал в кулак страх. 


Глава 10
И Григорий стал очень жестоким. 
Достал оружие — пистолет, 
Пробрался ночью 
В комнату Яшке — 
И выстрелил в голову, 
И друга больше нет. 

Но перед этим была ночь — 
Самая длинная в его жизни. 
Он не спал, он ходил и точь-в-точь 
Повторял: «А что если жизнь — это тризна? 

Тризна по мне. По моей душе. 
По моей нежности, по моей надежде. 
Я убиваю не его уже — 
Я убиваю себя, как прежде». 

Он вспомнил, как они в детстве бежали 
По лугу, где колокольчики звонко. 
Как Яшка сказал: «Мы друзья навсегда», — 
А теперь он стал врагом, и тонко 

Проползла змея между ними. 
И не было пути назад. 
Григорий знал: его имя 
Теперь — убийца, а не брат. 

Он выстрелил. И тишина. 
И кровь на стенах, и на полу. 
Он не заплакал — не было сна, 
Только пустота в углу. 

А после разделался и с девицей. 
Теперь его тюрьма ждала. 
Но в его душе не было ответа — 
А только лишь наступила мгла. 

И всё оборвалось трагичной песней, 
Сквозь время смотря на страшный суд, 
И жизнь, словно отпущено пять минут, 
И молоток стучит, как аут. 

Когда его вели по коридору, 
Он обернулся на свой дом. 
Отец стоял у калитки — не плакал, 
А просто смотрел, как за ним. 

И в этом взгляде было столько, 
Что не вместилось бы в роман. 
Отец не проклинал, не ныл, не стонал — 
Он просто понял: это финал. 


Глава 11
Тюрьма — свидание с отцом. 
Григорий, может быть, раскается потом. 
И эта довлеет стена, 
И мысль только — чтобы не сломиться одна. 

Отец молча посмотрел на сына, 
А тот голову понурил. 
И встала завеса — тишина, 
Но она ничто и не губит. 

Отец хотел спросить: «Зачем?» — 
Но вместо слов — вздохнул. 
Он понял: то, что было между ними, — 
Не лечится, минул. 

И он сказал лишь: «Сын, прощай, 
Я не прощаю, но люблю. 
Ты выбрал сам свой тёмный край — 
Я эту песню не пою». 

Но Григорий поднял глаза. 
В них была боль, и была мольба. 
«Отец, я не прошу, чтоб ты забыл, 
Я прошу, чтоб ты просто был». 

Отец не выдержал — подошёл, 
Через стекло положил руку. 
«Я всегда был. Но ты не дошёл 
До конца. Ты прервал муку». 

«Какую муку?» — спросил Григорий. 
«Ту, что мы носим оба с тобой. 
Я — свою, ты — свою. В этом горе, 
Мы не встретились. Сейчас — простой». 

Они стояли у стены, 
Между ними — стекло и годы. 
И этот миг не даст взаймы 
Ни покоя, ни свободы. 


Глава 12
Что в душе трубит, 
Что тогда в жизни значит? 
И каждый для себя обозначит, 
Что будет глоток пропит. 

Этой жизнью каждый может бит, 
Но она из чаши поит, 
И этот час пробит, 
Как и песня-приговор звучит. 

Григорий лежал на тюремной койке, 
Где в камере бегала мышь. 
И в этом её писке, 
Словно песней, звучала тишь. 

И эта песня с надрывом 
Отложилась и осела, 
Как и письмо Григория мотивом 
У отца его легло. 

В том письме он написал одно: 
«Прости, что не стал человеком. 
Я думал, песня — это всё, 
Но жизнь прошла по рельсам. 

Ты был прав, отец. Я не учился, 
Я не искал — я ждал. 
Теперь в камере мне приснился 
Тот день, когда я не начал. 

Я не начал себя строить. 
Я разрушал всё, что мог. 
Ты меня не простишь, но всё же 
Я твой сын — твой последний вздох. 

Не ищи меня в этой жизни, 
Я уже не вернусь назад. 
Но если есть что-то на небе, 
Я приду, как твой брат». 

Отец письмо перечитал три раза. 
Слёз не было — была горечь. 
Он понял, что это не фраза — 
Это прощание, короткое, вечное. 


Эпилог
И что было — 
Но песней не прошло, 
А в сердце ли остыло — 
И что тогда дошло? 

Жестока и характерна — 
Была Григория судьба, 
Как и конец романа, 
Как громкая труба. 

Но есть у этой песни тишина, 
Которую никто не слышит. 
Она звучит, когда одна 
Душа о душе дышит. 

И городничий в старом доме 
Допивает чай, 
И смотрит в окна, где когда-то 
Сын читал стихи. Теперь — прощай. 

И чай остыл, как та надежда, 
Что сын вернётся через год. 
Но тишина — она, как прежде, 
Его в полон свой берёт. 

Он не пошёл на похороны — 
Не смог. Он ждал, что вдруг 
Раздастся звон и голос сына: 
«Отец, я здесь, я твой — твой друг». 

Но не раздался. Тишина. 
И только ветер за окном. 
Так завершилась жизнь одна — 
Другая стала лишь стихом.