глава Задворки вселенной

   До появления в небе устойчивых к падению, редкобьющихся аэропланов, с которых можно было бы бросить взгляд сверху, дома в удалённых городах располагались как загорающие на пляжах — где придётся, а жилые кварталы не подозревали о существовании прямых углов. Это потом уже молодая смена прогрессивных архитекторов, окинув с летающих этажерок не спланированную их предшественниками застройку Амур-града, подровняла дома по линейке чертёжного кульмана, заодно распрямив для нужд нарождающегося автомобилестроения кривые дороги и улицы.
   Исток улицы Ясной, высокий взгорок с подточенными берегами,  похожий на выпиленную дождевыми ручьями из большой земли ромовую бабу, остался с тех, доаэроплановских времён, в плане он был круглым. Его, как пельменный кружок, словно выдавили из общего архитектурного теста простым проворотом перевёрнутого стакана да так и оставили, по недосмотру не вписав впоследствии в квадрат. С квадратными землями пельменное возвышение сообщалось пассажирским деревянным мостом и грузовым железным, для некрупного автотранспорта. Начинкой взгорка был бор из карандашных сосен, носивший название улицы.
   В хвойном аромате зелёного бора, весь в лохмотьях теней одиноко стоял А и Я улицы Ясной, первый на ней и единственный двухэтажный четырёхквартирный домишко с огромной единицей на стене. Совсем недавно ванькина обитель, а ныне покрашенный ультрарябиновой краской гостевой приют странствующего младенца.
   В то время как сам маленький новосёл с дедом Пахомом ступал на кабанью тропу смысла жизни, из подъезда рябинового дома вышел Лель пригожий, на работника Балду похожий. Задержавшись на крыльце, чтобы торжественно зевнуть, он спросил у полдня по-нерусски:
   — Who do we think we are? - что в переводе означало "кто же мы есть?", и стало ясно, что трудоустройство в его планы совершенно не входит.
   Едва державшаяся на ржаных вихрах семинаристская скуфейка напоминала спортивную шапку, по-хоккейному нацепленную на самую макушку, и вместе с пузырящимися на коленках простонародными джинсами и двумя книжками под локтём делала его похожим на безалаберничающего форварда NHL\бомбардира Ващингтон кэпиталс, пренебрегшего предфинальной тренировкой ради чтения любимого Пушкина. В воздухе галдели птицы и радиоприёмники, на нагрудном кармане синело не отстирываемое пятно от протёкшей шариковой ручки. Не дождавшись от неразговорчивого мира ответа, парняга шагнул с крыльца к деревянной скамейке под большой липой.
   Ушедшая со смены ночь растолкала фару солнца, и горячая аргентинская голова, раззевавшись, высоко всплыла из-за бора с "добрым утром!". Для подшефного мира флоры и фауны её восход был равносилен выходу к детишкам Деда Мороза на новогоднем утреннике. Вся природа хором и наперебой зараспускалась, зацвела, расчирикалась и застрекотала, вдохновлённо поэтизируя по этому случаю. Вся, кроме людей разумных. Хозяйка твёрдых цифр Наука обработала человечество ещё юнцом, поманив к себе цып-цып-цып и покрошив на планету физических законов. Это она, наука, научила смотреть на мир её железными глазами, и восход солнца, потеряв былую прелесть занимающейся зари, получил взамен механику небесных тел, а его издревле золотой свет подменили продуктами термоядерных реакций. Как следствие, из певцов жизни и освежителей вселенского декаданса, из дезодорантов пространства и времени жители планеты Земля безвозвратно переформатировались в распространителей научного склада ума и такого же взгляда на вещи. Но, разумеется, кое за каким исключением, в число которого попал несусветный семьянин серии IV-ДВ, № 703450, по имени Фёдор, по фамилии Дыркин, в жизни города заметной роли не сыграющий, но сам, исходя из внешнего вида, готовый отличиться впоследствии с самой неожиданной стороны. От других граждан Фёдора отличало праздное безделие — он был мыслитель. Специализацией мыслителя являлась охота на Великую Неизвестную, величину мифическую и в домашнем хозяйстве бесполезную. Рыща её, Дыркин день деньской размышлял о всяких чепухах, перетирая на тёрке умственных закоулков свободное время в труд напрасный.
   Несмотря на то, что истинное его имя было Федя, самому Дыркину больше нравилось представляться Фредом. Эту наклонность, как и тягу к англицизмам в быту, которые курсист синтезировал по поводу и без при каждом удобном случае, он подцепил на двухнедельных экспресс-курсах английского. Заключительное занятие курса он дослушал третьего дня. А годом ранее лишился сана в Дальне-Васильевской лавре за курение на колокольне.
   Озираясь назад, и в тот бы день обошлось без последствий, Дыркин уже сто раз так делал. Но на ту беду случилась Пасха и в лавре с проверкой околачивался епархиальный набдюдатель из центра отец Иконопатий, бывший инженер-нефтяник. Мужик хитрый и до проступков остроглазый, он и застукал Фреда с дымящейся сигаретой под Большим Николой, колоколом-благовестом. Ептимьёй отделаться не выгорело, и расстригли отца Феодора за дерзость обратно в Федю Дыркина, выставив в мирскую степь окончательно и бесповоротно. Бархатная скуфейка от тех времён осталась, оказавшись ноской, словно в назидание.
   А поскольку свежевыпертый мирянин ничего другого, как думать о вечном, не умел, то пришлось податья в мыслители и естествоиспытатели себя самого. Это обстоятельство, правда, обуславливалось обязательным визитом в городской ЗАГС с внесением его фамилии в реестр молодожёнов, зато позволяло легко встроиться в гражданскую жизнь без переходных трудностей и потери квалификации. В супруги расстригу взяла подружка по детскому саду Люся, ныне ведущая актриса городского Театра музкомедии, и Дыркин переехал к ней.
   Положив один томик подле себя, второй расстрига подбросил вертушкой вверх и, поймав между ладоней, раскрыл на произвольной странице. Поэтический сборник был на английском и с утра манил Фреда опробовать силы в переводе. Немного отлистнув в поисках стихотворения покороче, читатель через пару строк уже раздражённо его захлопнул. В подлиннике автор писал: "светловолосая дева, отчего ты дрожишь", Дыркин же, как и предупреждал в своих трудах детский писатель Чуковский, ошибочно перевел "рыжая девка, почто ты трясёшься", и естественно читать такую бульварщину дальше расхотелось. Всё равно что в вечерней гитарной балладе на скамейке вместо лиричного "Сбей сушняк моих непрух" услышать корявое "утоли мои печали". Начинающий переводчик укоризненно покосился на досадный экземпляр. Издание с виноватым видом помалкивало.
   А полдень тёк неторопливо, и было так легко! Бренча звоночком, на оранжевой "каме" со складной рамой через бор шустро прокатил почтальон. Заднее колесо велосипеда беззаботно виляло восьмёркой.
   — Хорошо-то ка-ак! - удовлетворённо заметил Фред, обратясь опять-таки ко всем и ни к кому, и взялся за другую книгу, пятый том семнадцатикнижищной "Физики умозрительных процессов" Пирогова. Вторым пунктом за переводом, сегодня в плане был намчен разбор семимысли, явления, о котором страннеющий Ванька рассказывал, пока совсем привет не словил. Отыскав параграф с одноимённым заглавием, Фёдор углубился в чтение.
   Дыркина как мыслителя всемирная тьмудрость отоварила умом бестолковым, но удалым. Ни дурень, ни умница, голову совал в любой бурелом. От школьного обучения на плечах оставалось чело полное познавательных дров, объятых прожорливым кострищем незнания. Дыркин лишь модернизировал его, надев поверх самодельный гиперболоид "Смысл-1", и с его помощью ударился в поиски своей Великой Неизвестной. Какая она, буровик понятия не имел, однако уныния сей факт на вызывал. В некоторой степени, неведение относительно точных очертаний заветной фигуры на длительное время сохраняло чуткость в восприятии главной характеристики, её размеров — Неизвестная должна была быть большой, как великое открытие. Поэтому без боязни проморгать историческую находку, Дыркин решительно вгрызался в шлаковую воронку отмысленного, утрамбованную предыдущими поколениями, жаждя встречи с тем, не зная чем, по расчётам ещё погребённым в её толщах. Искомая величина покуда не попадалась, но, как в кимберлитовой трубке алмазного крошева, в воронке было полно сияющих крох пропущенного, и с пустыми карманами балда из скважины никогда не возвращался, таская оттуда что ни попадя, в основном мысли и афоризмы.
   К середине главы Фред усвоил, что семимысль это некоторая мгновенная совокупность мощностей любого фикуса, в роде реактивного творческого начала, или типа того. При чтении между строк всё время всплывал образ Ваньки, который в те соседские перемолвки случавшиеся между ними до его полного обновления, всё толковал, что семимысль может грянуть как гром или сверкнуть как молния.
   К концу последнего абзаца с грузового моста раздалось два знакомых фа-фа, и на двор влетела Серебряная Пуля Хорошилина.
   Прибывший автовладелец без задержек взбежал в подъезд, весело бросив на ходу "Привет бездельникам!", но быстро вернулся с дорогим одеколоном "РУБЛЬ С ПОЛТИНОЙ".
   — Не бездельникам, но в покое обретающимся, - по старой привычке проповеднически возразил Фред к его выходу.
   Отметив изречение протрещавшим в нос смешком, Валентин щегольнул запечатанной коробкой, притопывая и вместе с тем приподнято мурлыча как кот на сметану:
   — Видал? Коллекционный парфюм на кремлёвских технологиях, повёз в налоговую для подгона. Знаешь, сколько стоит?
   Дыркин шумно втянул носом воздух:
   —  Цюрихом пахнет.
   — Разве, - вняв примеру соседа, польщённый Валентин тоже принюхался к пространству.
   — Если быть точным... - Фред принудительно подтянул державшую одеколон руку ближе к носу, - ...Альгемайнешафт банком. Брызни сюда, вдруг от него деньги заводятся.
   И мыслитель оттянул нагрудный карман, обезображенный неотстирываемым пятном от чернил.
   — Деньги лучше всего от постоянной работы заводятся, как работодатель говорю. Я скоро в подвале ЭВРа франшизу от "Мира упаковки" открываю, - сообщил Хорошилин, с намёком подёргав бровью как удав, приглашающий кролика разделить с ним бизнес-ланч, - потребуется торговый представитель. Подумай. Работа мечты, ничего не делать, только пакеты продавать. Зато в деньгах, если захотеть, утонуть можно — зарплата от выручки. Больше продашь, больше заработаешь, исключительно от твоей самоотдачи будет зависеть.
   — Валёк, ты же знаешь, работа "на дядю" — насмешка над личностью. И потом, мне Люська работать не разрешает, я, говорит, своего мужа пока сама в состоянии обеспечить. Так что...
   Вместо ответа организатор упаковочной франшизы выдернул из шёлкового манжета запястье с дорогими часами, что могло означать как нехватку времени, так и то, что продолжение разговора лишено смысла, и, кинув взгляд в циферблат, погрузился в машину без лишних слов. В одно мгновение Серебряная Пуля с владельцем накрылись безмолвием коммерческой тайны.
   Ещё путались в сосновых стволах клубы выхлопного газа и не успели погаснуть пронзившие их пахучую сизь красные лучи стоп-огней, когда с другого, пассажирского мостка, донеслось озабоченное:
   — Федька, скорей! Скажи ему, чтоб без меня не уезжал! - По силе оно было равно всечаянию к Сбербанку, выстраданному чуть ли не всем кредитоспособным населением планеты, только озвученное голосом одного парламентёра. - Скажи, чтобы подождал!
   По мосту торопились две пеших фигуры, одна из которых принадлежала Пахому Менделеевичу Кардиналову, обе с тяжёлыми сумками через плечо. Старик очень спешил и семенил на полкорпуса впереди спутника.
   — Я видел, он сюда свернул! - снова крикнул старик Кардиналов издали.
   — Кто? - отозвался Дыркин не менее тихо.
   Несмотря на то, что дистанция между собеседниками стремительно сокращалась до приемлемой громкости, старик продолжал в азарте повышать голос как можно сильнее, на конечном участке ещё и дополнительно прибавив шаг:
   — Его деньги сейчас позарез нужны, у меня одно дельце наклёвывается!
   — Чьи! - рявкнул Фред в приставленные рупором ладони как мог  погромче, не беря во внимание то, что дед Пахом припылил уже к самой лавочке.
   — Валькины! - второпях обронил дед и в подъезд совсем уж было проскочил. В поправленной на ходу суме звякнули пустые бутылки.
   — Остынь отче, - флегматично молвил бывший служитель культа, раскидывая руки на спинке лавочки. - Ваша лошадь тихо скачет.
   — Что, уже смылся! - ахнул старик, так и не войдя в подъезд и не останавливаясь, а, совершив по крыльцу петлю, спустился обратно к Фреду. Его ведомый вынужденно повторил тот же манёвр. - Второй раз за одно утро, вот Неуловимый Джо! Накрылся, Вовка, наш займ женским половым органом.
   Вовка, тихий мужичок в изношеных штанах и разваливающихся сандалиях, со смущением сватанницы подбросил плечом сползавший ремень затасканной сумы с грузом несданной стеклотары. Неограниченный круг знакомых старика Кардиналова дышал как лёгкое, то пополняясь, то сдуваясь, но в обоих фазах неизменно отличался расширенным колоритом типов. Неугомонная фигурка с двумя саблями усищ жизнедействовала на стыке больших и маленьких людей, не сортируя вовлекая одних с другими в своё совместное предприятие "Дед Пахом и Ко".
   — Ну что, Федька, покатили тогда ко мне? Посидим втроём, мы винишка взяли. Познакомься, кстати, друга вот встретил, он раньше в оркестре играл. Катим?
   — Не, Менделеич. По мне лучше трезвость мысли сохранять.
   Фред с сочувтвенным лицом развёл руками, чем необычайно раззадорил старика.
   — О-о, милок. Если не будешь выпивать, ты никогда её не сохранишь, запомни. Бери пример с древних философов, они поголовно были алкоголики, уже доказано.
   — Я тоже стремлюсь, уже решил, но шмат попозжа. Ради интереса хочу действие хмеля исследовать, обдумаю только, как это лучше сделать.
   — Тебе не кажется, что лучше всего это сделать прямо сейчас? Исследовать надо было раньше, а в твоём возрасте пора хлестать вовсю. Пошли?.. Ну бох свидетель, я предлагал. О, кстати, ты в часах петришь?
   Фред не петрил.
   — Да это элементарно просто! - уверил старик, доставая из сумки будильник в алом корпусе, и, суматошно пристроясь к мыслителю, продолжил: - Тут два проводка всего оторвались, один на эту, как его, плюс, а это вот сюда, чик-чик. Я подсоединил уже, а он всё равно не тикает. Я всё перепробовал: крутил все ручки, тряс, слушал его обоими ушами, ничего не помогло, вот Володька не даст соврать. Мы его даже одному трактористу показывали, скажи Вовка, думали может он чисто случайно знает. А ты же мужик умный, посмотри, может у тебя получится.
   Дослушав историю болезни, Фред оторвал очи от не подававшего признаков жизни будильника, и веще изрёк, покачивая поднятым перстом:
   — Мы так привыкли пользоваться часами, что не отдаём себе отчёт, как может быть невелика, как ничтожна роль упорядоченного счёта времени.
   — Да иди ты, сразу выбросить! - запротестовал старик. - Мне часы нужны.
   И оба чела снова склонились над бездыханными ходиками.
   — Может батарейка сдохла, она у тебя свежая?
   — Ой, ну конечно свежая! Я её только утром на асфальте подобрал.
   — Не пойдёт, - компетентно откинулся Фред на спинку. - Надо чтоб ни разу не валялась.
   — Хочешь сказать, придётся покупать? Ох, опять покупать, опять растраты, - горестно забубнил дед, пряча электро-механическую поломку назад в сумку и поднимаясь. - Вот почему всё обязательно нужно покупать, когда на улицу столько хороших вещей можно выбросить, чтобы Пахом Менделеевич их потом нашёл. Денег ведь и так никогда не хватает...
   Оставшись один, Дыркин сделал попытку собраться и энергично помотал головой, вытряхивая посторонние впечатления, возникшие от обеих встреч. При этом, как гремушка в погремушке, в голове обнадёживающе что-то побрякало, взболтанное с самого дна. Во избежание ошибки Фред встряхнул буйными кудрями повторно — побрякивание подтвердилось, что-то есть. На вылов этого чего-то внутрь черепной кастрюли была запущена рука манипулятора, управляемая мысленными сигналами из центра и оснащённая хватательным приспособлением типа растопыренной пятерни. Но каково было разочарование, когда она выудила оттуда всего то куцый пучок редиски! Чего он туда попал?
   Фред не мог припомнить, что с ним связано, то ли захотелось как-то свежей окрошки, то ли запечатлелась картинка с базара, и, выбросив овощ из головы, снова пошарил в омуте, как при поимке в непроглядном бульоне последнего пельменя, когда есть надежда, что он ещё там. Но было пусто.
   Немного погодя в кухоньке старика дружно захохотали он сам и его гость. Затем из их открытого окна раздалось постреливающее шкворчание аппетитной жарёхи, а её колбасный запах окончательно сбил мыслителя с его стези. Следовало встряхнуться второй кружкой кофе.
   Дома, размешав сахар, Фред уже погромыхивал ложечкой о край чашки, стряхивая капли, как вдруг — оба-це! — почувствовал самовключение своего дровяного гиперболоида и застыл. В голове явственно обозначился культпросвет. Фред икнул, и хотя это было произведено в иной связи, от его ика лёгкая, незначительная задумчивость внезапно кольцом рассеяла сонное затмение и распалила одуряющую ясность, мгновенно распространившуюся на оба полушария. В голове воцарилась лётная погода. Так первый луч солнца сгоняет с дачных товариществ утренний туман.
   Но сама мысль восходила в свой географический зенит не так быстро, и, пока она это делала, Фред наскоро прогрел умственную среду, прошвырнув сквозь неё огненные стрелы соображений. Бросил беглый взгляд в следующее трёхтысячелетие, испытал обобщающий аппарат, наделал в памяти лунок и, всколыхнув их застарелые бездны, спугнул несколько дат, цифры, имена. Фантазию не потревожил, то был тенёк, где в прохладной сени можно укрыться от палящих лучей солнца понимания. На жаркое пригорюнился над затянувшимся совершенствованием человеческой природы. На десерт прикинул дальнейшее состояние мироздания, что было абсолютно просто — всё лежало во мраке неизвестности, и идеи самостоятельно сцеплялись с гроздьями догадок в огромные вязанки, совпадения для которых обнаруживались с лёгкостью, не оставлявшей сомнения, что всё что ни удумай так и будет, проверить-то некому. На этом разминка закончилась.
   Впопыхах  свалив управление самим собой на вегетативный отдел нервной системы, пылающий от нетерпения Дыркин отжал сцепление и в тот же миг всецело обернулся мыслью. Из гиперболоида ударил волшебный луч, мыслитель остался один на один сначала с собой, затем с тайнами пирамид и, наконец, оттолкнувшись от Земли, стрелой понёсся через загадки макромира куда-то в направлении недра Вселенной. Вслед за оставшейся под ногами родной планетой и вся родная солнечная система провалилась в уходящую назад бесконечность. Туда же за ней вскоре полетела другая, соседняя, а луч, набирая скорость, продолжал уноситься с Фредом всё дальше. И вот небесные тела повалили густым звездопадом, у виска засвистели пули метеоритов. Космос ускоренно мельчал. Чёрные дыры превратились в чёрные дырки, ипуганные солнца шарахались в стороны стадами. Дыркина быстро вынесло за пределы галактики. На смену крупному плану пришёл общий. Теперь танцплощадками в ярких огоньках из чёрной бездны выныривали уже целые галактики, на глазах уменьшаясь до размеров включённой лампочки каждая. Ещё миг — все они заморосили скорострельным горошком огней, а вдалеке зародилось стремительно приближавшееся зарево. Оно быстро загородило обзор, разросшись в огненную стену раскалённой преграды. Дофигалиарды форсунок вбрызгивали там в мир новорожденную материю. То была грань понимания. Мыслителя несло прямо на неё.
   Само собой, на такой скорости мысль швырнуло за буйки вселенских воззрений туда, где ни разу она не была, где ни разу не был никто. Ракетой прошив огненный каскад, Фред очутился где-то вне нормальных физических величин, и ход окружающего сразу замедлился. Было похоже на преодоление условного барьера, стало неясно, продолжается ли ещё полёт или движение уже утрачено и это вся округа теперь проплывает относительно автобусной остановки. Очевидно, так на скорости 60 000 Останкинских башень в секунду выглядит гиперпространство сверхмасс, промелькнуло у Фреда, и в этот самый момент прямо по курсу выперлось рогатое говяжье мурло в портретном овале. Оно не то приближалось, не то увеличивалось в размерах, но в обоих случаях выбивалось из общей картины. Космическое мурло неотрывно взирало на Фреда с безразличной меланхолией жвачного создания, как бы безмолвно вопрошая "Ну чего тебе, мил человек?".
   Постепенно говяжья морда обросла вокруг кухонным буфетом с крупами на полках, а затем и кухонный буфет, также по кругу, прирос остальным помещением, наложившимся на заповедные виды космоса и, в конце концов, окончательно их затмив. Фёдор обнаружил себя на кухне перед открытой дверцей шкафчика, глядящим внутрь на банку тушёнки.
   — Ты, - попенял ей Дыркин, нервно толкнув головой буфетную дверцу, - вот нафик так делать. Такую мыслю на лету сбила, съесть тебя некому и мне некогда. Ещё и кофе остыл!
   И подбитый земной консервой мыслитель отправился на лавочку на планете людей, под липу, хлебать на задворках вселенной остывший кофе.