Юла

               

                В детской игрушке порою
                Больше смысла, чем в умной книге.
               


Я пережил клиническую смерть. Звучит страшно, но только со стороны и то первое время. Читал много статей об этом, где описывают полёт, встречу с умершими родственниками или некими высшими силами. Но у меня перед глазами был лишь туннель из сот молочного цвета, крупнее пчелиных, и помню, что он закручивался спиралью. Потом боль в сердце и тошнота, возвращение к жизни, а после ощущение горя и разочарования. Как и отчего всё случилось, абсолютно неважно, главное, что я просто жив.

Я перебрался жить за город, и совсем неважно из-за чего. Летний домик, розы, тишина: -в этот момент мне все это было нужнее, чем всё остальное в жизни. Соседей я видел редко, да и в общении нисколько не нуждался. Зато много гулял. Ходил на все более длительные маршруты. А потом стал делать так: наливал в металлический термос горячего чаю, кусок хлеба в тряпицу и в сумку и рано утром шел куда подальше. Идти, дышать воздухом, чувствовать, как ветер обдувает лицо и слушать пение птиц. Отступают проблемы, и мысли становятся чистыми и спокойными.

Как-то раз я забрёл так далеко, что попал в какой-то заброшенный посёлок. Вначале подумал, что это бывшая воинская часть, но многие детали, отсутствие КПП, ангаров и пр. убеждали, что это что-то другое. Металлические ворота были сорваны и валялись в сухой траве и мусоре. Я удивился, что сюда не добрались сборщики металла, хотя поживиться им тут было чем. Несколько корпусов с прогнившими и распахнутыми дверями и выбитыми окнами совершенно не манили зайти внутрь. Заглянув в ближайший корпус, увидел сорванные или сгнившие полы, торчащие провода и потеки от дождя и снега на стенах. Входить внутрь и что-то там осматривать не хотелось.

Пройдя вдоль корпуса и заглядывая в окна, я вдруг увидел вполне целую  комнату с сохранившимися полами, и при этом абсолютно пустую. Впрочем, не совсем пустую, в углу валялась игрушка - юла с красно-зелёными полосками. Сам не зная зачем, я влез в окно и, взяв юлу, в руки несколько раз надавил на торчащую вверх ручку. Юла закружилась по комнате с характерным звуком и после покатилась по полу. В этот момент мне показалось, что мимо дверей в комнату кто-то прошмыгнул. Я даже вздрогнул и, подойдя к проёму, выглянул в коридор. Никого, кроме сорванных полов и мусора. Положив юлу на прежнее место, я вылез в окно, правда, зацепившись штанами. Выйдя из поваленных ворот зашагал вперёд. Оставаться в этом заброшенном месте не хотелось.

Тропинка петляла дальше среди кустов и молоденьких деревьев. И тут я увидел, что я не один на этой тропе, мне навстречу шла, согнувшись, старушка в платке и с лукошком. Не из тех городских, продвинутых бабулек, а именно деревенская старушка, какими их изображают в фильмах и на картинах. Подойдя ближе, она подслеповато прищурилась, глядя на меня. Я  поздоровался. Она продолжая внимательно смотреть на меня, ответила на приветствие в ответ и добавила, что не припомнит, кто я.

- Не местный я, бабушка. Забрёл сюда случайно. - И почему-то добавил:

 - Ничего плохого не помышляю. (Странно, я никогда не употреблял этот глагол - помышляю...)

- Вижу, что не местный. Да здесь местных и нет. Лечебница давно закрыта и заброшена. Одна я живу тут. Грибы, ягоды собираю, в посёлок раньше ходила за хлебом, а сейчас редко, ноги болят. А тебя, вижу, смерть крылом тронула? Ты её не бойся, смерти -то, она совсем не такая, как люди думают. Все мы это поймём, но позже. А ты в корпус -то заходил?
 
- Да, уважаемая, в окно залазил. А зачем - сам не знаю.

- Ишь ты, уважительно! Уважаемая! Не старушка, не бабуська, а уважаемая! А юлу больше не трогай! Не твоя она...Ступай сейчас с Б-Гом, уже скоро темнеть будет, а вот завтра, если захочешь, приходи! Если не трудно будет, то принеси хлебушка и сладкую булочку, давно я их не едала. Да и конфет, ежели денег хватит, принеси. Монпансье! Фунта два.

- Нет уже, бабушка, монпансье, да и на фунты давно не взвешивают. А конфет принесу и всё остальное тоже.

 Доведя старушку до корпуса, хотел двинуться дальше, но она остановила меня словами:

- Мил человек, беседы ведём, а вот как звать - величать тебя не знаю!

- Пётр я, уважаемая, Пётр Савельевич!

- Имя хорошее, твёрдое, каменное! А я Агриппина Саввишна, живу вон в той маленькой сторожке рядом с корпусом, там и крыша, и полы целые. И показала рукой на сторожку.

Домой я притопал уже затемно. Ноги гудели и пить хотелось. Термос свой я почему -то и не открывал, забыл про него. Назавтра с утра в магазине набрал хлеба, колбаски и сыра, булочек и конфет. Насчёт конфет долго размышлял, потом понял, что на монпансье (помню их вкус с детства) больше всего «Чупа -Чупс» похож и купил сразу два килограмма. Но в этот же день пойти к Агриппине Саввишне не получилось. В посёлке отключили свет в связи с ремонтом электролиний, и надо было быть дома, чтобы заново включить приборы и обогреватель, проверить их работу.

Зато наутро, встав пораньше, я зашагал уже известным маршрутом. Утро было солнечное, настроение бодрое, жизнь прекрасная, я даже стал что-то напевать. А вскоре из-за перелеска показались заброшенные корпуса. Подойдя сразу к сторожке, я постучал в дверь с облупившейся краской. Кашель и шаркающие шаги послышались в ответ. Дверь распахнулась без вопроса: «Кто?» и выглянула Агриппина Саввишна:

- А я уж думала, не случилось ли худое, вроде ты, Петя, и смертью испытан, а думала, что испугался. Не сердись...

- Принёс всё, что заказывали. И конфет, и булочек, и ещё всякое.

- Подожди меня, Петя, за дверью да и пойдём с тобой потихоньку. Нас уже ждут.

 Где ждут и кто ждет, я не знал, но готов был идти. Мы отправились в путь, взяв только конфеты. Обогнув корпуса, почти сразу упёрлись в маленькое заброшенное кладбище. Кресты старые, замшелые, с покривившимися оградками. Надписи о том, кто тут похоронен, стёрты дождями и ветром. Зайдя в самый центр кладбища, Агриппина Саввишна тихо позвала:

- Детки, это я, не бойтесь! Выходите! А Петра не бойтесь! Его смерть - матушка уже обласкала!

 И из-за крестов, кустов и гробниц стали появляться испуганные дети. Они медленно подходили к нам, настороженно глядя на меня. Одна из девочек, глядя мне прямо в глаза, спросила:

- Дядя, а ты юлу мою не заберёшь? Она у меня одна.

- Нет, не заберу. А я вам конфет принёс! Ешьте!

И дети стали осторожно разбирать конфеты, а Агриппина Саввишна их разворачивала и вкладывала в детские рты. Дети одеты были в самую разную, но видно, что старую, одежду. Агриппина Саввишна, повернувшись ко мне, стала рассказывать:

- До войны тут был детский туберкулёзный санаторий, а в войну каратели всех детей - сирот порешили. Я как могла хоронила их, работала я тогда тут санитаркой. Но детские души не ушли отсюда, ни на небо, ни в землю. А так и остались тут. Господь обычно деток забирает к себе и ангельский чин даёт, но тут что-то пошло не так. И живут тут дети до поры до времени, но в последнее время все чаще забирают их ангелы небесные и уводят в свои чертоги светлые.  Видимо, кончился их срок душой тут маяться. Стара я стала, скоро мой час наступит. Ты, Петя, похорони меня тут, на этом кладбище, я уж всё приготовила. И деточек, прошу - не бросай. Видно, не придётся мне булочку попробовать…

Старушка вдруг замерла, перестала дышать, откинув голову и глядя враз остекленевшими глазами куда-то высоко - высоко в небо...

В тот же день я сделал всё, что просила Агриппина Саввишна, вместо креста посадил на холмик берёзку.

Я не бросил детей, приходил к ним, приносил конфеты, а ещё читал им вслух что-нибудь весёлое. Странно было слышать смех детей, которых давно нет на свете. Видел я, как ангелы спускаются с неба и забирают с собой детей в светлый солнечный луч. Детей оставалось с каждым днём меньше, видимо, что-то наконец заработало в небесной канцелярии. Последней улетала в небеса та самая девочка, Алёнушка. Она прижалась ко мне и тихо прошептала:

- Деда Петя, я люблю тебя! Ты не грусти, скоро, совсем скоро у тебя появится маленькая внучка. Ты подари ей мою юлу, она её очень любить будет...