Врачи и зайцы

Было это больше десяти лет назад, и было это со мной. 
Мне было пятьдесят девять лет, и я каждое утро таскался в Центральную районную больницу (ЦРБ), где девять лет работал врачом-дермтовенерологом.

Читатель, естественно, спросит, что же я делал предыдущие двадцать восемь лет своей трудовой деятельности. Отвечаю: после ординатуры я был главным врачом лосевской участковой больницы, и по совместительству в ней же хирургом.
Село Лосево было самым глухим и захолустным селом Глуховского района №…ской области и находилось ровно в семидесяти километрах от районного и в трёхстах километрах от областного центра .

Село терялось в глуши сибирских степей и берёзово-осиновых колков: весной утопало в грязи жирных кулундинских чернозёмов, летом изнывало от зноя, засух и суховеев, осенью мокло под долгими тоскливыми дождями, зимой заносилось снегом, а в ясные морозные дни над крышами его домов неподвижно стояли высокие, застывшие клубы дыма, и чудилось, что это укутанные в тулупы инея тополя и берёзы влезли из палисадников на крыши и встали над печными трубами в караул. 

Когда я приехал в Лосево, от участковой больницы оставалось одно название. Возглавляла её ветеран местного здравоохранения Антонина Филипповна Р… — женщина опытная, но флегматичная, для которой в жизни существовало две беды — принимать собственные решения и действовать без приказа. Под её руководством лосевская больница дошла до такого пронзительного кискина крика, что мне уже через полгода пришлось принять бразды правления над её руинами. Я добился решения о ремонте и выделении денег, допился с прорабами, мастерами и прочими строителями до чёртиков, но за пять лет сделал из руин конфетку. Были у меня и прекрасная операционная, и современные процедурные, и очень неплохая лаборатория, и стационар с палатами на пятнадцать человек, и три туалетные комнаты со сверкающей финской сантехникой. 

В самом начале перестройки случилось ДТП, в результате которого моя карьера взмыла в высь. В десяти километрах от Лосево проходила трасса республиканского значения, соединявшая два областных центра.  В метельный и морозный день из нашего села выехал К-700 местного ДЭУ  с мехлопатой для очистки трассы от снега. И надо же такому случиться, что он выехал на перекрёсток в тот момент, когда по ней проносился автомобиль первого секретаря соседнего райкома КПСС. Произошло ужасное столкновение, и «Волга» превратилась в лепёшку. В то же время секретарю сказочно повезло, что я увидел аварию собственными глазами, как раз возвращаясь из Райцентра на своей «скорой помощи» от тёщи (а как же ещё прикажете главному врачу ездить к тёще, как не на больничной «скорой помощи»?)
Когда шофёр и личный референт извлекли еле дышащее тело секретаря из смятого салона «Волги», им оставалось только положить его на носилки, с которыми я и мой шофёр были тут как тут. 

Через десять минут пострадавший уже лежал на операционном столе, и я с опытнейшей своей помощницей Антониной Филипповной Р… и молодым анестезиологом Васей Куницыным принялись стыковать его сломанные кости и зашивать повреждённые сосуды и органы. В это время сбежавшиеся на мой зов десять человек постоянных доноров сдавали пострадавшему слегка разбавленную алкоголем кровь (иной у них не было).
Операция длилась пять часов, и к вечеру мы доставили живого секретаря в одноместную вип-палату , которая к счастью стояла у меня свободной. Впрочем, виповой она была только потому, что в ней стоял холодильник, до которого первому секретарю в связи с отсутствием аппетита не было никакого дела.

Пока мы делали операцию, референт тоже не терял времени, и связался с Городом, откуда мне на помощь была отправлена целая бригада самых опытных врачей области.
Они прибыли на следующее утро и застали первого секретаря в состоянии намного лучшем, чем могли себе вообразить. Несмотря на многочисленные переломы и большую кровопотерю, он был в сознании, цвет лица имел розовый и даже пробовал шутить — вероятно, это действовала кровь весёлых лосевских доноров.  Гости мои где-то даже пришли в изумление от условий, имевшихся в моей больнице.

 Особенно поразили их голубые финские унитазы и умывальники во всех трёх сверкавших чистотой туалетах. А один из ведущих хирургов области никак не мог поверить, что мне с Васей было всего по тридцать лет:
— Простите, я не ослышался? Вы действительно пятьдесят пятого года рождения? — спросил он.
К счастью, совершенно случайно, со мной оказался мой паспорт, который я ему тут же предъявил.
— Поразительно! Я и в пятьдесят пять не сделал бы такую операцию! — сказал он и собрал консилиум, который длился целых полчаса и решил оставить секретаря у меня ещё на три дня до полной стабилизации его состояния.

В течение этих тридцати минут догадливейшая моя сотрудница Антонина Филипповна Р…, которой я соответствующим образом подмигнул, извлекла из моего шкафа находившиеся на постоянном дежурстве три вида настоек — на ирге, клюковке и кедровых орешках — в двух экземплярах каждая — сгоняла куда следует нашего шофёра, и когда усталые от ночного переезда и консилиума врачи вышли из палаты первого секретаря, я тут же предложил им пройти в нашу больничную столовую, где уже были накрыты столы с копчёным гусем, зайчатиной в клюквенном соусе, горячей картошечкой, а также помидорами в сладком маринаде, которые заготавливала искуснейшая в этом деле Антонина Филипповна по своему оригинальному рецепту, и вкуснее которых не было ничего на белом свете.

После завтрака мой рейтинг главного врача лосевской больницы поднялся раза в два, а, может, в два с половиной.
Через три дня мы отвезли пострадавшего на заброшенный аэродром в Райцентре, где и попрощались с ним очень тепло. Секретарь уверил нас с Антониной Филипповной и Васей Куницыным, что мы спасли ему жизнь, и пообещал ходатайствовать о нашем награждении правительственными наградами.
Главный врач ЦРБ Евгений Алексеевич Борзов и первый секретарь райкома Иван Иванович Безваленков всячески расхваливали меня, в то же время тонко намекая, что мне удалось построить такую больницу во многом благодаря их усилиям и умелому руководству.

Я и мои сотрудники действительно пошли в ход, как блохи из песенки Мефистофеля. Первая журналистка района, специализировавшаяся на восхвалении районных начальников, в особенности Ивана Ивановича, и обо мне написала медвяно-сладкую статью, прочитав которую, я выпил противорвотную таблетку.
Моя фотография и фотография добрейшей Антонины Филипповны Р… заняли достойное место на районной доске почёта. Правда на другой же день у моей помощницы появились усы, которых она отродясь не носила; а я сидел с такой густой чернильной бородой, какие и в самых экзотических странах, в которых совсем не принято бриться, уже давно вышли из моды.
Через несколько месяцев я уже был депутатом районного совета, ездил делиться опытом в соседние районы и, никем не проверяемый, наслаждался тишиной и покоем в своей больнице.

Хотя… Почему же только тишиной и покоем? Полдеревни было обязано мне здоровьем и обожало меня как родного сына, особенно старушки. Я их тоже любил и жалел за нелёгкую жизнь и натруженные руки. В лютые морозы, никем не контролируемый, я держал их неделями под тёплым больничным кровом на казённом коште, справедливо полагая, что они его заслужили.

К несчастью в то время ветры перемен уже начали набирать ураганную силу. Но я этого ещё не замечал и продолжал верить, что мы идём в правильном направлении, и вот-вот воссияет очищенный от бюрократии социализм, и Советская власть доберётся, наконец и до нашего глухого района. В ожидании их прихода я выдвинул свою кандидатуру на должность главного врача ЦРБ. Мне казалось, что у меня появится возможность причинять пользу не только лосевцам, но и всем глуховцам. Но мне не пришлось стать вторым Виктором Боссертом . Главврач остался на своём месте, но на меня затаил обиду добродушную снаружи и лютую внутри, так как преимущество надо мной всего в один голос, сильно поколебало его представления о всеобщей преданности и любви к нему подчинённого люда. 

Вскоре я это почувствовал. Меня вызвали на заседание больничного парткома. Я спросил не захватить ли с собой мою заслуженную помощницу Антонину Филипповну Р… и замечательного анестезиолога Василия Куницына, так как был абсолютно уверен, что вызывают меня затем, чтобы сообщить о давно обещанной награде за спасение первого секретаря соседнего райкома, но мне сказали, что их лучше не беспокоить и оставить на хозяйстве.
— Ага! — догадался я. — Опять будут приставать, чтобы я перешёл на работу в ЦРБ заместителем главного врача. Нет уж! В Лосево я сам себе хозяин, а в №… буду простым врачишкой, коих и без меня там достаточно! Лучше быть первым парнем на деревне, чем вторым в Москве!

Каково же было моё удивление, когда я попал на слушание моего собственного персонального дела! Слово взяла председатель больничного парткома Иветта Михайловна Колотовкина и принялась обвинять меня в том, что я пьянствую на рабочем месте, обложил всех жителей Лосева натуральным оброком, принуждая их приносить мне молоко, яйца и битую птицу, до которой мы с моей женой Людочкой, якобы, были большие охотники. За это я госпитализирую приносящих мне дары, и неделями незаконно держу их в тепле и уюте за счёт государства.

— В результате такой политики, — закончила свой рассказ Колотовкина, — его холодильник всегда забит молочными и мясными продуктами. И вообще он катается как сыр в масле в наше непростое время!
Откуда только она узнала, чем у меня забит холодильник?!

Мне в рамках гласности и демократизации предоставили слово для оправдания.
Я объяснил обвинителям, что я скромный советский врач, водку потребляю внутрь исключительно в интересах районного здравоохранения, так как, не распив со строительным начальством и рабочим людом два-три пол-литра, невозможно сделать ни одной работы, не добыть ни одной доски, ни одного кирпича, ни одного гвоздя. Водку, между прочим, я покупаю за свои деньги. Кур, гусей и уток, что приносят мне благодарные больные, я не поедаю с женой своей Людочкой, а отношу на больничную кухню, и мои повара готовят из них вкусные и полезные блюда больным. Молоко я покупаю у бескорыстной моей соседки Антонины Филипповны Р… за двадцать копеек литр, а яйца приносят нам с женой пять наших собственных курочек, возглавляемых красавцем Петькой.

Мой холодильник действительно забит мясными продуктами, но получены они не в качестве взяток от жителей, а исключительно благодаря моему положению в Лосево, где я являюсь одним из пяти избранных лиц, которым директор Лосевского совхоза продаёт по заявлению за наличный расчёт мясо от спецзабоев. Кроме меня в постоянную пятёрку блатных жителей входят сам директор, парторг, директор школы и заведующий клубом.

Я охотно пользуюсь этой привилегией, потому что, как хирург, не могу становиться к операционному столу, посетив перед этим свинарник или коровник. Мясных продуктов я выписываю гораздо больше, чем потребляю сам, и делюсь ими с сотрудниками, которые тоже не должны вонять навозом, одаривая больных своими медицинскими заботами. Я обеспечиваю себя, и коллег, не только свининой и говядиной, но и высококачественной диетической зайчатиной, которую, будучи заядлым охотником, добываю в зимнее время сам в окрестных лесах, что может подтвердить наш главный врач Евгений Алексеевич Борзов, не раз участвовавший со мной в совместных набегах на зайцев. 

Я взглянул на Главного, ожидая подтверждения сказанного, но он только промычал что-то неопределённое, как лекарь Христиан Иванович из пьесы Гоголя «Ревизор». К сожалению, это мычание было воспринято всеми как отрицание правдивости моего рассказа, и мои оправдания были полностью проигнорированы.
Собрание постановило объявить мне строгий выбор, усилить за мной контроль, и предупредить, что, если я не прекращу незаконные госпитализации и поборы с местного населения, партком больницы будет вынужден обратиться в правоохранительные органы.

К несчастью, вскоре грянул август девяносто первого года, и парткома не стало. Но напрасно я думал, что вместе с ним исчезнет контроль надо мной.
Главный врач оказался мстительней, чем я ожидал. На другой день после Беловежского сговора он забрал в ЦРБ Васю Куницына, потом закрыл нашу лабораторию, придравшись, что в ней не соблюдаются правила хранения анализов.
Такой метод ему очень понравился, и на следующий год, сразу после начала весеннего сева ко мне в больницу нагрянула комиссия по проверке хранения обезболивающих средств, содержащих наркотические вещества. И хотя они хранились по всем правилам, в акте было сказано, что правила не соблюдались, морфин и промедол были изъяты, а мне оставили анальгин, кеторол и ибупрофен.

Буквально на следующий день в отдалённой бригаде Лосевского совхоза произошёл несчастный случай. Тракторист Ивушкин, не поставил свой гусеничный Т-4 на тормоз и полез под него что-то ремонтировать. Трактор стоял на пригорке и съехал Ивушкину на колено, да и остановился на нём когтистыми траками. Как снять восьмитонную махину с ноги, никто не знал. Мы с расторопливой моей помощницей Антониной Филипповной Р… прилетели на «скорой» уже через десять минут: вкололи несчастному кеторол, но он умер под трактором от болевого шока. Кто знает, остался бы Ивушкин жив, если бы мы вкололи ему промедол, может и не остался, но шансы его были бы намного выше.
 
Дотошно проведённое следствие ничем не закончилось, но нервов стоило мне предостаточно и нанесло значительный ущерб моей прежней активности. Следователь уцепился за то, что в аптечке погибшего тракториста было всё что угодно, кроме обезболивающего. Но скажите, разве может врач участковой больницы уследить, что у кого лежит в аптечке?! Да если бы и лежало, то точно не промедол, а всё тот же анальгин.
Короче, я увернулся от уголовного суда, но карьера моя после короткого стремительного взлёта также быстро покатилась под откос.

Каждый год приносил нашему бедному здравоохранению новые сюрпризы и ограничения. А лосевской больнице доставалось в первую очередь. Сначала у меня закрыли операционную, ссылаясь на то, что она не соответствует современным требованиям, потом запретили рвать зубы, принимать роды, кроме экстренных случаев; внимательно стали присматриваться к стационару, наконец закрыли и его. Всё это под соусом, что нашим людям надо оказывать только высокотехнологичную помощь. Меня обязали возить больных в ЦРБ, при этом не давая денег на бензин.

Впрочем, денег ни на что не хватало. Зарплату не платили месяцами. В ЦРБ начались акции протеста. Они были не страшными и никого не пугали. Врачи собирались на площади перед зданием районной администрации, которое народ прозвал «нашим Белым домом» с плакатами: «Ельцин! Где наши зарплаты?», «Наши дети хотят есть!", "Голодный врач — позор для властей!». В окнах мелькали чьи-то тени, но ни Иван Иванович Безваленков, переменивший пост первого секретаря райкома КПСС на пост главы районной администрации, ни кто-то другой к врачам за эти годы так и не вышел.

Сотрудники лосевской больницы в акциях участия не принимали. Нас к тому времени оставалось в больнице шесть человек, включая шофёра и техничку. Аполитичнейшая моя помощница Антонина Филипповна Р… была слишком мудра, чтобы «делать таких глупостей», как она выражалась, а у остальных, кроме меня, было собственное хозяйство, оставшееся ещё от советской власти, и протестовать им было некогда.   
Зимой по воскресным дням я доставал из сейфа ружьишко и отправлялся в лес «по зайцы». Обычно, после этого Людочка готовила из моей добычи жаркое и двух-трёх копчёных зайцев на закуску проверяющим комиссиям. Зайцы действовали на членов комиссий успокаивающе, и они уезжали восвояси весёлыми и довольными во всех отношениях, убеждёнными в том, что всё-таки больница лосевцам нужна.

И так мы держались до прихода загадочного Михаила Юрьевича. Почему загадочного? Потому что он, как мне кажется, сам не знал, чего хотел: то ли быть министром здравоохранения, то ли послом на Украине.
В то время недружественный ко мне главный врач ЦРБ Евгений Алексеевич Борзов ушёл в областной департамент здравоохранения и вместо него назначили Васю Куницына, с которым мы вместе начинали врачебную карьеру и так удачно действовали после ДТП с первым секретарём соседнего райкома двадцать лет назад. Впрочем, он был уже не Вася, а Василий Рафаилович.

Но и Вася действовал в строгих рамках ему предначертанных, заключавшихся в том, чтобы душить бесплатную медицину.
Однажды он явился к нам с комиссией проверить, как чувствует себя лосевская участковая больница, и нельзя ли у нас ещё что-нибудь сократить.
Я в это время, напротив, ехал в Райцентр купить (естественно, за свой счёт) розетку, сгоревшую от многолетнего употребления в моём кабинете, и где-то на полдороге рейсовый автобус, в котором я ехал, и их «скорая помощь» встретились. Я, конечно, мгновенно понял кто, куда и зачем едет, но не мог приказать шофёру повернуть назад! 

Меня, как всегда, замещала Антонина Филипповна Р…, которой уже было семьдесят пять лет. Она встретила гостей с присущим ей радушием, то есть, выставила три вида настоек: на клюковке, ирге и кедровых орешках с копчёным зайцем на закуску. Это бы ничего, но она выпила по стопочке этих напитков ещё перед приездом комиссии, в том числе со мной, так как поминала отца, скончавшегося в этот день десять лет назад. А у неё была особенность: после третьей рюмки никого не узнавать.

Она стала упорно расспрашивать приехавших врачей кто они такие и куда направляются. Когда она спросила это в третий или четвёртый раз, была решена не только её судьба, но и участь всей лосевской больницы, и никакие зайцы нам уже не помогли. Антонину Филипповну отправили на пенсию, а лосевскую больницу закрыли, и она стала обыкновенным ФАП-ом , в котором оставили фельдшера и медсестру.