Вне Системы. Код кочевника - Буэнос-Айрес

    География — штука беспощадная, но еще беспощаднее наше искреннее, глубоко укоренившееся убеждение, будто на противоположном полушарии планеты законы физики и человеческой глупости действуют как-то иначе. На Бауманской, в нашем непотопляемом кирпичном ковчеге, Иван Васильевич всегда мерил расстояние до проблем исключительно в часах полета и степени своей личной отчетности перед налоговой. Если проблема находилась дальше Стамбула, она автоматически переходила в категорию «где-то там, черт с ней». Но когда логистический узел, связывающий наши южноамериканские поставки вина и говядины, внезапно свернулся в трубочку и перестал подавать признаки жизни, Иван Васильевич вспомнил про существование глобуса. И, разумеется, про меня.
    — Антоша, — сказал он, лениво выковыривая из зубов остатки обеденного люля-кебаба прямо кончиком дорогой перьевой ручки. — Надо слетать. Там у нас... как его... Буэнос-Айрес. Наш таможенный шлюз сошел с ума, выдает какую-то латинскую чепуху вместо номеров контейнеров. Разберись. Там тепло, стейки, бабы ногами машут — танго, понимаешь. Проветришься.
    Эдуард при этих словах выронил свой любимый маркер для белых досок. Тот покатился по паркету, оставляя жирный черный след, похожий на кривую падения наших акций в третьем квартале. Наш свежеиспеченный тимлид, чье лицо от постоянного созерцания Jira приобрело оттенок подсохшего творога, судорожно задвигал челюстью.
    — Иван Васильевич, — пискнул он, поправляя очки с такой силой, словно пытался вдавить их внутрь черепной коробки. — У Антона разница во времени будет шесть часов. Шесть! Как мы будем проводить утренний синк? Как контролировать тайм-трекер? По регламенту...
    — Эдик, — Иван Васильевич посмотрел на него с тяжелым, библейским вздохом, от которого сигаретный пепел с его лацкана плавно перекочевал на эдуардовский кардиган. — Засунь свой регламент в шредер. Тамара Ивановна уже купила билет. Эконом-класс, с тремя пересадками через Эфиопию. Если Антоша не долетит, я тебя туда отправлю. Пешком. Через Магадан.
    Я не стал спорить. Возражать Ивану Васильевичу, когда он находится в состоянии административного ража — это все равно что пытаться объяснить несущемуся под гору локомотиву прелести соблюдения скоростного режима. Я просто забрал паспорт и поехал собирать вещи. В конце концов, после всех моих поездок меня было трудно было испугать даже перспективой провести тридцать часов в металлической трубе на высоте десяти тысяч метров.
   
    Тридцать часов в воздухе не проходят бесследно для человеческого разума. Они его плавят. Превращают в однородную, серую массу, пахнущую дешевым самолетным омлетом и застоявшимся пластиком. Когда я наконец выполз из здания аэропорта Эсейса, солнце Буэнос-Айреса ударило меня по голове с грацией хорошо пропеченного кирпича.
    Здесь все было наоборот. Календарь утверждал одно, а мое тело — совершенно другое. Мой внутренний хронометр, намертво прошитый под бауманский часовой пояс, настойчиво требовал, чтобы я немедленно лег на асфальт и заснул глубоким, мертвенным сном алкоголика после годового отчета. Но вокруг бурлил город. Яркий, обшарпанный, монументальный и одновременно какой-то... недостроенный. Словно Париж решили реконструировать силами цыганского табора, но на полдороге кончился цемент, и рабочие просто ушли пить пиво.
    Такси везло меня по проспекту Девятого июля — самой широкой улице в мире, как гордо сообщил мне водитель, чьи усы напоминали два жирных черных червяка, заснувших под носом. Он ехал со скоростью истребителя, полностью игнорируя существование дорожной разметки.
    — Инфляция, сеньор, — кричал он мне через плечо, бешено жестикулируя свободной рукой, пока вторая лениво лежала на руле. — Все летит к чертям! Вчера доллар стоил тысячу песо, сегодня тысячу двести, завтра... кто знает? Может, две тысячи. Надо ехать быстро, пока бензин не подорожал прямо в баке!
    Я смотрел в окно на огромный Обелиск, торчащий посреди площади как гигантский бетонный палец, указывающий богу на масштабы местного экономического абсурда. Город выглядел величественно, но это было величие старой, когда-то богатой графини, которая теперь вынуждена продавать фамильное серебро, чтобы купить себе сигарет и дешевого вина. На стенах роскошных зданий в стиле боз-ар красовались яростные граффити, а под вековыми платанами на матрасах лениво располагались местные бездомные. Они выглядели на удивление гармонично. Как неотъемлемая часть архитектурного ансамбля.
    Мне нужно было добраться до Палермо Чико — района, где, по заверению Вики из HR, «концентрировалась вся креативная и технологическая элита экспатов». Ну, то есть наши. Те, кто уехал так далеко, что дальше был только Тихий океан и антарктические пингвины.
    Квартиру для меня снимал наш местный подрядчик, точнее — Глеб. Глеб когда-то работал в «Пром Проджекте» ведущим системным архитектором, но года два назад у него, видимо, окончательно закоротило какие-то важные предохранители в медуллярном слое. Он уволился в один день, написал в общем чате лаконичное «Удачи, рыбы» и растворился в пространстве. Нашелся он здесь. Иван Васильевич, узнав, что Глеб осел в Аргентине, не придумал ничего лучше, как нанять его обратно на аутсорс — разгребать завалы южноамериканской логистики.
    Глеб встретил меня у подъезда старого дома с коваными балконами. Я не видел его года два, и за это время он претерпел весьма специфическую эволюцию. Глеб выглядел как человек, которого долго и тщательно сушили на солнце, а потом забыли полить. Он был худой, землисто-серый, с огромными черными кругами под глазами. Глаза его блестели тем самым нездоровым, лихорадочным блеском, какой бывает у игроков в рулетку или у программистов, пытающихся сдать проект без документации за пять минут до дедлайна.
    Вместо приветствия Глеб протянул мне руку, в которой был зажат огромный, до краев набитый рюкзак из плотной брезентовой ткани. Рюкзак был тяжелым. По ощущениям — килограмм пятнадцать.
    — Держи, — хрипло сказал Глеб. Его голос трещал, как высоковольтная линия под дождем. — Это твои суточные. Тамара Ивановна перевела на мой счет, я снял. Тут три миллиона песо.
    Я чуть не уронил рюкзак на обшарпанную плитку вестибюля.
    — Сколько? — я уставился на него через пелену своего джетлага. — Зачем мне рюкзак денег, Глеб? Мы в каком веке живем? Где карты? Где крипта?
    Глеб посмотрел на меня с такой глубокой, искренней жалостью, словно я только что попросил его запустить Windows 95 на квантовом компьютере. Он поправил лямку своего собственного рюкзака — точно такого же, только синего — и двинулся к лифту. Лифт внутри здания напоминал железную клетку для опасных хищников, которая двигалась вверх со скрежетом раненого динозавра.
    — Карты — это для самоубийц, Антоха, — монотонно заговорил Глеб, пока мы медленно ползли на четвертый этаж. — Официальный курс банка — грабеж. Если ты расплатишься картой, ты потеряешь половину. Половину, понимаешь? Здесь все живут по курсу «блю». Синий доллар. Черный рынок, который официальнее, чем само правительство. Мы меняем наличные баксы в «куэвас» — пещерах. Ну, обменники такие подпольные, замаскированные под магазины хрусталя или ювелирные лавки. Приносишь сотку зеленых — уносишь кирпич из макулатуры. Вот этот рюкзак — это на неделю. На стейки и мате хватит. Если решишь купить что-то крупное, например, микроволновку, придется нанимать инкассаторскую машину. Или обычную садовую тачку, чтобы купюры везти.
   
    Мы вышли из лифта. Квартира Глеба оказалась огромной, с высокими потолками, лепниной и огромными окнами в пол, за которыми шумел Палермо Чико. Но внутри царил хаос, который мог бы довести Эдуарда до клинической комы. По всему полу ровными рядами, словно строительные блоки, стояли аккуратно перевязанные резинками пачки денег. Они выстроились вдоль стен, образуя причудливые бумажные плинтусы. На кухонном столе, прямо рядом с грязной чашкой из-под кофе, лежала огромная, профессиональная машинка для счета купюр. Она тускло поблескивала своим пластиковым брюхом.
    — Глеб, — я поставил свой чемодан и рюкзак с миллионами на пол. — А почему у тебя шторы задернуты? День же на улице. Солнце.
    Глеб обернулся. Его лицо в полумраке выглядело совсем жутко. Он медленно снял часы и положил их на счетную машинку.
    — День? — переспросил он. — У кого день? У Винокурова на Бауманской день. У Вики из HR день. Они сейчас там, суки, сидят в своем зуме, кофе пьют и проводят «пульс-опрос о вовлеченности персонала». А у меня... у меня сейчас три часа ночи по моему личному времени. Или четыре. Я не знаю, Антоха. Я уже полгода не знаю, какой сейчас час.
    Вот тут-то я и понял, во что превратилась жизнь Глеба на этом прекрасном, далеком конце света. Это был не ИТ-рай. Это была добровольная, высокооплачиваемая некрофилия.
    Из-за шестичасовой разницы с Москвой Глеб полностью перешел на режим существования высшего вампирского порядка. Чтобы успевать на утренние летучки, которые Эдуард со свойственной ему садистской пунктуальностью назначал на девять утра по московскому времени, Глеб просыпался в три часа ночи по местному. Три. Часа. Ночи. Когда весь Буэнос-Айрес только-только допивал вторую бутылку Мальбека и собирался идти на дискотеку, Глеб открывал ноутбук, натягивал на себя мятую футболку и включал веб-камеру.
    — Ты представляешь, — Глеб сел на стул, подтянув колени к подбородку. Он стал похож на гигантского, изможденного кузнечика. — Я включаюсь, а там Вика. Свежая такая, румяная, из своего Подмосковья. Зубы чистила, наверное. И она мне говорит: «Глеб, а почему у вас такое темное лицо? Нам в компании важен позитивный вайб. Давайте сделаем дыхательную практику перед началом спринта». А у меня за окном темнота, Антоха! Ночь! Собаки бродячие воют на луну, и наркоманы под окном дерутся за кусок пиццы. Какая, к черту, дыхательная практика? Я дышу только для того, чтобы не упасть мордой на клавиатуру!
    Он резко встал, подошел к роутеру, нервно подергал провода.
    — И ладно бы интернет работал. Здесь интернет — это отдельный вид латиноамериканского искусства. Он работает по принципу «маньяна». То есть — завтра. Или никогда. Ты ведешь важный созвон с Иваном Васильевичем, пытаешься объяснить ему, что сервер базы данных заблокирован из-за кривого апдейта, а у тебя пакеты начинают теряться с частотой пульса умирающего дрозда. Ты замираешь на экране с открытым ртом, а Иван Васильевич в этот момент орет, что уволит всех, включая Тамару Ивановну.
    Я слушал его и чувствовал, как мой джетлайг начинает медленно, но верно закручивать мои собственные мозги в спираль. Голова раскалывалась. Мне казалось, что я нахожусь внутри какого-то затянувшегося сна, где все персонажи говорят на странной смеси технического английского, разговорного русского и испанских ругательств.
    — Ладно, — сказал я, пытаясь удержать равновесие. — Давай к делу. Что со шлюзом таможни? Почему контейнеры теряются?
    Глеб дико расхохотался. Это был сухой, лающий звук, от которого резиновые пачки песо на полу, кажется, слегка вздрогнули.
    — Шлюз? — Глеб подошел к окну, приоткрыл штору на пару сантиметров и заглянул в узкую щель, словно проверял, не окружили ли дом агенты налоговой службы. — Со шлюзом все отлично, Антон. Он работает. Он работает так, как и должен работать в Аргентине. Локальный провайдер, контора «Телеком Латина», просто забыла продлить лицензию на SSL-сертификат. Знаешь почему? Потому что у них был национальный праздник. День памяти генерала Сан-Мартина. Четыре дня выходных. Весь офис ушел есть асадо — жареное мясо на углях. Я звоню их главному инженеру, его зовут Хуан, а он мне в трубку чавкает и говорит: «Амиго, какой сертификат? Мясо остывает! Приходи в кафану, поедим, выпьем, а в понедельник все сделаем. Маньяна, амиго, маньяна».
    Глеб закрыл штору и повернулся ко мне.
    — В понедельник, Антон! А у нас фуры... то есть корабли, баржи с говядиной стоят в порту Ла-Плата. Они там стоят, мясо размораживается, Иван Васильевич на Бауманской рвет на себе остатки волос, а Хуан жарит ребрышки на костре и кладет на наши дедлайны свой огромный, латиноамериканский артефакт.
   
    Мы пошли в банк. Ну, точнее, не в банк, а в ту самую «пещеру», потому что мои три миллиона песо в рюкзаке нужно было как-то легализовать, вернее — обменять часть на более мелкие купюры, чтобы можно было банально купить пожрать, не вызывая у продавцов в супермаркете приступов паники.
    Улица Флорида встретила нас невероятным, оглушительным шумом. Это пешеходная зона в центре города, которая напоминала помесь московского Арбата начала девяностых и восточного базара. Каждые два метра стояли мужчины и женщины с суровыми, непроницаемыми лицами и монотонно, как заведенные роботы, повторяли одно и то же слово:
    — Камбио... Камбио... Долар... Камбио...
    Это были «арболитос» — «деревца». Их так называют, потому что они стоят на месте и шумят листьями. То есть деньгами. Глеб уверенно шел сквозь эту толпу, даже не глядя на них. Он явно знал места. Мы свернули в какой-то обшарпанный торговый пассаж, где пахло дешевым парфюмом, застарелым потом и кожей. В глубине пассажа находился крошечный магазинчик, на витрине которого сиротливо стояли три пыльные хрустальные вазы образца тысяча девятьсот восьмидесятого года.
    За прилавком сидел тучный, абсолютно лысый аргентинец с сигарой в зубах. Он был похож на классического босса мафии из старых фильмов, которому не хватило бюджета на приличный костюм. На нем была растянутая майка-алкоголичка, сквозь которую просвечивали густые седые волосы на груди.
    — О, Глеб, — лениво произнес он, не вынимая сигары изо рта. — Опять бумага?
    — Опять, Алехандро, — Глеб сбросил рюкзак с плеч и бахнул его на стеклянный прилавок. Вазы жалобно зазвенели. — Нужно разменять крупняк. И проверить курс. Что там сегодня?
    Алехандро вздохнул, достал из-под прилавка огромный калькулятор с засаленными кнопками и быстро настучал несколько цифр.
    — Тысяча двести пятьдесят за доллар, — сказал он, глядя на нас сквозь дым. — Но если принес сотенные купюры нового образца — синие, с полоской. Старые зеленые, с маленьким Франклином, не возьму. Или возьму, но по тысяче сто. Они некрасивые. Их никто не любит.
    Я стоял сзади, прижимая к себе свой рюкзак, и чувствовал, как мой московский рационализм окончательно покидает чат. Директор крупной логистической компании на Бауманской сейчас, наверное, проводил совещание о внедрении искусственного интеллекта для оптимизации маршрутов. А я в этот момент стоял в подвале Буэнос-Айреса и слушал, как толстый латиноамериканец отказывается принимать американскую валюту, потому что портрет президента на ней кажется ему «недостаточно эстетичным».
    Алехандро взял рюкзак Глеба, вывалил его содержимое на стол. Пачки денег образовали внушительную гору. Аргентинец легким, профессиональным движением фокусника засунул первую пачку в счетную машинку. Раздался характерный, пулеметный треск: трр-р-р-р-р-р. Машинка выплюнула пачку. Алехандро нахмурился.
    — Глеб, амиго, — сказал он, качая головой. — Тут одной купюры не хватает в сотне. Девяносто девять.
    Глеб даже не повел бровью. Он залез в карман джинсов, достал оттуда скомканную бумажку в две тысячи песо, разгладил ее ладонью и бросил на прилавок.
    — На, подавись, Алехандро. Это за обслуживание.
   
    Мы вышли из пассажа через двадцать минут. Мой рюкзак стал еще тяжелее, потому что мелкие купюры занимали в три раза больше объема. Я шел по улице, чувствуя себя инкассатором-неудачником, которого бросили собственные коллеги.
    Вечером джетлайг окончательно доканал меня. В Москве было одиннадцать вечера, мое тело кричало, что пора умирать, а в Буэнос-Айресе было всего пять часов дня. Глеб потащил меня в кафану на углу — «надо выпить кофе, иначе не доживешь до созвона».
    Кафана пахла старым деревом, жареными кофейными зернами и застарелым дымом. За маленькими мраморными столиками сидели пожилые аргентинцы в пиджаках. Они никуда не спешили. Они читали бумажные газеты! Настоящие, огромные бумажные газеты, которые шуршали, как сухие листья. Никаких макбуков. Никаких наушников-капелек. Никакого Slack.
    Мы сели у окна. Пожилой официант в черном жилете и белом переднике принес нам две крошечные чашки кофе, который здесь называют «кафесито», и два стакана газированной воды. Кофе был горьким, густым и черным, как ночь в Буэнос-Айресе.
    — Вот смотри на них, — прошептал Глеб, кивая на стариков за соседним столом. Они эмоционально обсуждали футбол, размахивая руками так, словно от исхода матча «Бока Хуниорс» зависела судьба мировой цивилизации. — Они так сидят каждый день. Тридцать лет подряд. У них инфляция триста процентов в год. У них правительства меняются чаще, чем я код обновляю. У них деньги превращаются в труху каждые пять лет. А они сидят, пьют свой кафесито за два доллара и спорят про Марадону. Ты понимаешь, Антоха, им вообще плевать на наши дедлайны. На наш «Пром Проджект». На Ивана Васильевича. Мир рушится, а у них — футбол и мате.
    Я отхлебнул кофе. Он обожг горло, но в голову ударила странная, непривычная ясность.
    В Тбилиси люди бежали от страха. В Лиссабоне — от скуки. В Дубае — за деньгами. А здесь... здесь люди научились жить внутри катастрофы. Они сделали инфляцию частью своего ландшафта. Как горы или океан. Ты не можешь победить инфляцию, так зачем из-за нее переживать? Ну, носишь ты деньги рюкзаками — ну и что? Зато мясо вкусное. Зато солнце светит. Зато вечером можно пойти и станцевать танго.
   
    В этот момент мой телефон в кармане затрещал. На экране высветилась аватарка Эдуарда. Созвон. Три часа ночи по местному времени наступали неотвратимо, как налоговая проверка.
    Я открыл ноутбук прямо на мраморном столе. Глеб сделал то же самое. Мы включили камеры.
    Экран разбился на сетку. Там была Вика из HR — бледная, замученная московским дождем. Там был Эдуард — в своем неизменном кардигане, с лицом человека, который только что узнал, что его любимый график Ганта съела моль. И, разумеется, там был Иван Васильевич. Генеральный сидел в своем кабинете, на заднем плане Тамара Ивановна яростно стучала на калькуляторе, сверяя командировочные чеки.
    — Так, орлы, — загремел голос Ивана Васильевича из динамика. Несколько стариков-аргентинцев за соседними столами недовольно обернулись. — Что со шлюзом? Почему контейнеры с мясом до сих пор стоят в порту? Мне звонили из министерства, Антоша! Мне сказали, что если мы не поднимем систему к утру, нашу лицензию аннулируют!
    Эдуард тут же вставил свои пять копеек:
    — Да, Антон, Глеб. По трекеру у вас за прошлые сутки зафиксировано всего два часа активности. Где коммиты? Почему задачи в статусе «In Progress» уже третий день? Это нарушение Скрам-гайдлайна...
    Глеб посмотрел на экран. Лицо его в тусклом свете кафаны выглядело абсолютно серым. Он медленно, с наслаждением зевнул прямо в камеру, не прикрывая рот ладонью.
    — Эдуард, — тихо сказал Глеб. Голос его был ровным, без единой эмоции. — Послушай меня внимательно. У провайдера «Телеком Латина» сейчас четыре дня выходных. День памяти генерала Сан-Мартина. Хуан жарит асадо. Он не будет продлевать SSL-сертификат до понедельника. Хоть ты тресни. Хоть ты свой кардиган наизнанку выверни.
    — Как — не будет?! — Эдуард аж подпрыгнул на своем стуле на Бауманской. — Это же срыв SLA! Мы выставим им неустойку! Мы напишем жалобу...
    — Кому ты напишешь, Эдик? — Глеб криво усмехнулся, доставая из рюкзака толстую, перевязанную резинкой пачку денег в десять тысяч песо. Он покрутил ее перед веб-камерой, словно фокусник колоду карт. — Вот видишь это? Это примерно пятьдесят долларов. Вчера это было шестьдесят. Завтра это будет сорок. Здесь правила не работают, Эдик. Твой Скрам-гайдлайн здесь имеет ценность вот этой пачки макулатуры. Им можно только костер развести, чтобы мясо пожарить.
    На том конце провода повисла тяжелая, мертвая тишина. Иван Васильевич на экране медленно выпустил струю дыма прямо в камеру. Пиксели задрожали. Он долго смотрел на Глеба, потом на пачку денег в его руке, потом на меня.
    — Глеб, — медленно произнес генеральный. — Ты что там, пьяный?
    — Я не пьяный, Иван Васильевич, — вздохнул Глеб, закрывая ноутбук наполовину, так что в кадре остались только его подбородок и воротник футболки. — Я просто спать хочу. У меня три часа ночи. Я вам код шлюза переписал. В обход их сертификата. Прямым туннелем через сербские прокси Милоша. Контейнеры ушли пятнадцать минут назад. Проверяйте. А теперь я иду спать. Маньяна, директор. Маньяна.
    Глеб нажал кнопку «End Meeting» и с грохотом захлопнул крышку макбука.
    Я посмотрел на свой телефон. Логистическая панель «Пром Проджекта» горела зеленым. Статус шлюза: «Active». Контейнеры с аргентинской говядиной медленно, но верно двигались в сторону Атлантического океана. Система сработала. Не по регламенту, не по Скраму, через заднее крыльцо и сербские сервера — но сработала.
   
    Мы вышли из кафаны. На улице Флорида зажглись старые, желтые фонари. Шум толпы стал тише, но из открытых окон старых домов доносилась странная, рваная музыка. Танго. Тягучие, надрывные звуки бандонеона резали теплый воздух Палермо, как острый нож режет сочный стейк.
    На углу улицы, прямо на асфальте под фонарем, танцевала пара. Мужчина в поношенном костюме и женщина в туфлях на высоком каблуке. Они двигались с какой-то невероятной, яростной концентрацией. Они не улыбались. Лица у них были суровые, напряженные — точно такие же, как у Ивана Васильевича во время налоговой проверки. Но в каждом их движении, в каждом резком повороте и паузе было столько... жизни. Настоящей, концентрированной жизни, которой совершенно плевать на то, сколько стоит доллар и закроется ли спринт к концу недели.
    Глеб остановился рядом со мной. Он засунул руки в карманы джинсов и долго смотрел на танцоров. Черные круги под его глазами в свете фонаря казались еще глубже.
    — Знаешь, Антоха, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я когда из Москвы уезжал, думал, что найду здесь свободу. Ну, типа, уеду на другой конец земли, где нет этой вечной бауманской суеты, где никто не будет стоять над душой с графиками. А оказался внутри самого жесткого графика в мире. Мое тело живет тут, а мозг — на Бауманской. Я как этот... квантовый компьютер. В двух состояниях одновременно. И ни в одном из них не счастлив.
    Он замолчал, наблюдая, как партнер в танце резко развернул женщину спиной к себе, зафиксировав ее в воздухе на одну длинную, пронзительную секунду. Пауза. Самая важная часть в танго — это пауза. Когда музыка замирает, но напряжение остается.
    — Но они... — Глеб кивнул на пару. — Они умеют эту паузу держать. Они живут в ней. Инфляция делит их деньги на ноль, а они держат паузу. Правительство объявляет дефолт — они держат паузу. Вот этому нам, айтишникам, надо у них поучиться, Антон. Мы же паникуем из-за каждого упавшего сервера. Мы из-за непрочитанного сообщения в Slack готовы жизнь свою под откос пустить. А надо просто... держать паузу. И танцевать. Даже если рюкзак за спиной набит обесценившейся бумагой.
    Я ничего не ответил. У меня не было сил на метафизику. Мой джетлайг наконец-то отпустил меня, сменившись глубокой, тяжелой усталостью человека, который выполнил свой долг и теперь имеет полное, законное право раствориться в темноте южного полушария.
    Мы пошли обратно к дому. Мой рюкзак с миллионами песо мерно бился о спину, издавая тихий, шуршащий звук. Звук аргентинской экономики. Звук конца света, который наступил уже давно, но об этом просто забыли предупредить Эдуарда и его Jira на Бауманской. И в этой латинской ночи, под звуки бандонеона и далекий лай бродячих собак, мне впервые за долгое время показалось, что мир устроен не так уж и плохо. По крайней мере, в нем все еще оставалось мясо, вино и люди, которые умеют не спешить. Маньяна, Антон. Маньяна.