Легенда сирены Вирры

 Когда солнце вот вот заходит за горизонт, опаляя море и дикий пляж теплым алым светом, а дельфины приплывают поближе, мелькая хвостами и плавниками в темной воде.

  На берег, усыпанный камнями, заточенными морем выплывает стайка белых морских котиков. Они плавают в лучезарной воде, играя между подводными камнями и водорослями.

  Солнце дарит земле свои последние теплые лучики, освещая берег последний раз за этот день. Около берега над водой летают чайки, они высматривают в синеве воды лёгкую добычу для себя.

 Этакая идиллия продолжается несколько минут. Солнце становится ярко алым и отражается в море, утопая в нем.

  После берег окрашивается в темные оттенки синего. Лёгкий ветер дует на волны, которые ритмично бьются о камни берега и скалы вдали, а после они превращаются в морскую пену, которая шипит и исчезает бесследно.

 На берег выплывают вначале волосы, они черными прядями струятся в воде. Позже появляется очертания лица, тонкая лебединая шея,уши с лёгкими очертаниями плавников, чем то напоминают ушки эльфов.С черных смоляных волос стекает вода, небольшими струйками, но волосы не мокрые. Статный силует, чёрное лёгкое платье струится по телу.
Есть ощущение что оно вовсе соткано из воздуха.

 Она садится на камень, доставая свой большой рыбий  хвост на берег. Из неоткуда появляется туман который скрывает то что не стоит видеть людскому глазу.
Через время туман постепенно развеивается. А в нем видны оранжевые огонечки, которые летают,кружа около того существа.

Лун примостился за камнем, рядом со склизкими водорослями. Морская вода обжигала раны после крушения. Одежда немного оборвалась после крушения. Обломки лодки и вещей валялись около него. Очень хотелось пить, жажда и соленая вода обезвожили горло. Вначале он лежал без сознания, но вскоре пришел в себя.

Туман пропал, а вместо хвоста на камне появились стройные ноги. Откинув густую прядь волос, небрежным жестом изящной руки, девушка встала, забравшись выше на камни.

Луна уже поднялась над морем и теперь была открыта лунная дорожка. Этот свет придавал голосу сирены особые чары, которые не раз дурманили умы людишек.

Сирена осторожно ступает по гладким камням, направляясь к нему. Дыхание замирает и Лун пытается отползти от нее. Она наклоняется ближе. Ее глаза кажутся бездонными волнами затягивающими его на дно. Песнь становится громче, обволакивая разум

- Время - самая дорогая монета, глупец. Чтобы вернуть утро того дня, нужно забрать вечер этого. Цена твоего спасения высока. За каждую спасенную душу из той пучины кто-то другой должен занять ее место. Хочешь, чтобы моряки ожили? Тогда волны заберут жизни рыбаков в деревне, которую шторм прошел стороной вчера ночью. Баланс мироздания требует крови взамен пролитой крови. Такова природа блага.

  Лун содрогается, зажмуривается, пытаясь бороться с мелодией, которая заставляет его хотеть согласиться с  ней.

-  Я не прошу ничьих жизней! Я не убийца! Просто… спрячь меня. Я устал терпеть эти муки. Сделай так, чтобы меня никогда не нашли те, кто отправил мой корабль на дно. Пусть мое имя исчезнет из списков живых. Я хочу стать призраком этих скал, невидимым для людей. Только прекрати этот огонь внутри!

 Разум покинул тело, путника.

 Вирра улыбается медленно, хищно. Реальность вокруг начинает дрожать, камни теряют четкость.

- Исчезнуть… Какая заманчивая трусость. Быть забытым миром - значит отдать миру свою память. Если ты станешь духом этих камней, твоя мать перестанет помнить твое лицо. Для нее ты просто растворишься, оставив в ее сердце вечную дыру тоски, ведь нельзя забыть того, кого никогда не существовало. Она будет стариться, глядя на пустое кресло, сходя с ума от горя по сыну-призраку. Готов ли ты обменять свои объятия на ее безумие? Стоит ли твое спокойствие рассудка твоей матери?

По его лицу потекли слезы, смешиваясь с морской солью, причиняя новую муку. Попытки закрыть уши руками в никуда, песнь звучит внутри него, прожигая сердце насквозь.

- Замолчи! Чего ты хочешь?! Что я должен отдать, если не чужие жизни и не разум близких? Назови цену! Мой меч? Мой голос? Мою кровь?

Внезапно перламутровое свечение кожи сирены меркнет. Вместо соленого ветра юноша чувствует запах мокрой травы, речной прохлады и сладкого дыма. Голос существа меняется: сквозь шелест волн пробивается девичий смех.

Взгляд Вирры на секунду затуманивается, уплывая куда-то за грань шторма.

- Кровь? Глупый смертный. Когда-то у меня тоже была кровь, а не морская пена. Ты думаешь, мы рождаемся из чешуи?

  Сирена  проводит ладонью над песком, и влажные камни начинают показывать картинки, словно это поверхность темной воды.

  Ночь на Ивана Купалу. Берег тихой реки, далеко отсюда. Девушки в легких белых сарафанах, подолы которых намокли от росы. Распущенные волосы до пояса, на головах венки из папоротника и ромашек. Большой костер горит ярко, хоровод опоясывает поляну, искры летят к самым звездам. Они водят пляски, смеются, бросают свои венки в воду, гадая на суженых. А девушке не спится. Ее тянет прочь от людского шума, на звон…

  Видение меняется. Теперь девушка стоит одна по колено в черной ночной воде. Над ней жрица в одной рубахе заклинает пламя, и ее голос разносится эхом:

"Чтоб любви напиться, нужно утопиться, камнем лечь на дно…"

  Голос сирены снова становится холодным, как бездна, но в нем звенит старая боль.

- Я сделала шаг, потом камнем пошла вниз. Думала, там ждет то чего мне так не хватало.. Но пресная вода сомкнулась надо мной и обратилась солью. Морская бездна забрала мою жизнь, вывернула кости, дала жабры и хвост. Пена стала моей кожей. И вот я здесь, служу потустороннему миру, плетя другую нить судьбы, не ту ,что оборвалась в ту ночь. Мы все платим дань балансу. Твои мертвые товарищи уже стали частью моего хора. Их голоса теперь звучат во время бурь.

  Видение схлопывается. Остаются только скользкие камни и умирающий юноша. Сирена подается вперед, возвращаясь к своему гипнотическому шепоту.

- О, мне не нужны ни сталь, ни красная влага. Они сгниют вместе с твоим телом через пару дней. Я возьму нечто более долговечное. То, ради чего люди вообще выходят в море. Я заберу твою память о вкусе..

  Лун непонимающе моргает, музыка слегка стихает, давая ему вдохнуть.

— Вкус хлеба, который пекла твоя мать. Вкус первого вина, украденного в праздник. Вкус губ той девушки, чей платок ты хранил на груди. Весь этот путь домой, вся надежда, что вела тебя сквозь шторм - они держались на памяти вкуса. Без них дом станет для тебя просто набором досок, девушка - незнакомкой, а материнская любовь - пустой обязанностью. Ты будешь жить, пить пресную воду, ходить по зеленым холмам, но вечно будешь голоден. Вечная жажда смысла при полном желудке. Разве это не достойная плата за спасение тела?

  Юноша обессиленно оседает на песок. Его воля сломлена физическим истощением, чужой трагедией и магией. Он больше не может отличить сон от яви:

- Жажда… Она уже пожирает меня. - хрипит он- Мне все равно,  я проснусь, лишь бы эта пытка кончилась. Лишь бы перестало жечь… Да. Забери. Только пусть вода станет пресной. Пусть кожа перестанет гореть

  Вирра склоняется и целует его в пересохшие губы. Этот поцелуй вытягивает тепло и образы. Сирена отстраняется, слизывая с губ невидимую пыль, а юноша делает глубокий, судорожный вздох. Он хватает флягу с пояса,которой секунду назад не было, откручивает крышку и пьет. Вода ледяная, чистая, родниковая. Боль мгновенно уходит. Раны на глазах затягиваются тонкой пленкой.

Лун отрывается от воды, тяжело дыша. Оглядывается. Буря исчезла, светит солнце.

- Где… мы? Это берег возле дома? Почему так тихо?

  Он смотрит на сирену ясным, благодарным взглядом, затем переводит глаза на горизонт, где должны быть родные горы. Затем опускает взгляд на свои руки, сжимающие флягу. Морщит лоб.

- Странно… Эта вода. Она утоляет тело, но… она похожа на влажные камни. Никакая. Словно я пью жидкий воздух. И почему я чувствую такую звенящую пустоту в груди, хотя только что выжил? Такое чувство, будто я потерял самое дорогое воспоминание, но никак не могу вспомнить, какое именно…

  Сирена уже спускается к воде, в ее ноги превращаются в  хвост который сливается с пеной

- Добро пожаловать домой, живой мертвец. - звонкий смех-  Наслаждайся своей пресной водой. Помни: цена уплачена навсегда.

  Ее смех тонет в шуме прибоя. Юноша остается один на тихом берегу, совершенно здоровый, но навеки потерявший способность чувствовать вкус жизни.


  Родной дом встретил его открытыми настежь дверями и плачем матери. Он стоял на пороге собственной горницы -  здоровый, загорелый, одетый в чужие сухие одежды, которые дала ему сирена. Мать бросилась было к нему, чтобы ощупать, убедиться, что он не призрак, но замерла на полпути.

  Она смотрела на него как на чужака. В его глазах не было прежнего мальчишеского озорства, лишь тяжелая, мутная глубина штормового моря. Когда она протянула ему румяный пирог со стола, еще теплый, пахнущий печкой и яблоками, юноша откусил кусок. Тесто во рту превратилось в безвкусную клейкую массу. Яблоко - в мокрую древесину. Соль на краю корочки отсутствовала. Даже запахи казались плоскими, словно нарисованными на холсте.

  Прошли месяцы. Он ходил по зеленым холмам, обнимал постаревшую мать, смотрел в глаза девушке, чей платок теперь лежал мертвым комком ткани в его кармане. Но между ним и миром выросла невидимая стена из толстого стекла. Люди смеялись - он слышал звук, но не чувствовал радости. Солнце грело кожу - но внутри царила вечная мерзлота. Еда набивала желудок, заставляя плоть держаться на костях, но душа выла от голода. Память о вкусе ушла вместе с самим смыслом вкуса. Жизнь стала механической пыткой существованием. Спасти тело ради того, чтобы оно вечно гнило под солнцем - издевательство хуже любой пучины.

  Однажды безлунной ночью он снова вышел к морю. Камни были скользкими, ветер рвал одежду, но холод больше не обжигал раны - у него внутри было куда холоднее. Он нашел ту самую бухту, где шипела белая пена.

-Выходи! - крикнул он в темноту, перекрывая рев прибоя. Его голос сорвался на хрип. - Ты говорила, что море милосердно! Ты солгала! Моя жизнь стоит меньше гнилой деревяшки. Верни мне долг!

  Вода перед скалой вскипела, пошла кругами, и на мокром камне вновь появилась она. Ее перламутровая кожа светилась ярче луны. Сирена не выглядела удивленной. Она ждала этого визита.

  Голос Вирры звучит как шелест волн по гальке, но проникает прямо под черепную коробку.

- Долг уплачен сполна, смертный. Твое сердце бьется. Твои легкие полны воздуха. Чего же тебе еще нужно от бездны?

  Лун падает на колени перед ней на острые камни, по его щекам текут злые, бессильные слезы.

- Забери это всё обратно! Отмени сделку. Мне не нужна эта здоровая плоть. Мне не нужен этот чистый воздух. Дом стал склепом, а еда - грязью. Девушка касается моей руки, а я не чувствую ничего, кроме холода камня. Ты выпила мой вкус, но оставила меня переваривать эту пустоту. Я прошу не спасения. Я прошу забвения. Утопи меня. Позволь моему телу стать камнем на твоем дне, как когда-то просили те девушки на Ивана Купалу. Закончи то, что начал шторм.

  Сирена долго молчит, изучая его лицо своими бездонными глазами-воронками. Впервые за столетия в них мелькает нечто похожее на тень сочувствия.

- Баланс мироздания требует крови взамен пролитой крови… Дважды за одну душу океан не берет плату золотом или памятью. Раз уж ты пришел сам, добровольно шагнув на мои камни, плата должна быть равноценной. Чтобы забрать твою боль, я заберу твой последний дар. Тот, который люди ценят меньше всего, пока не теряют.

 Лун поднимает на нее воспаленные глаза.

- Что может быть дешевле памяти о хлебе? Назови. Мой слух? Мое зрение?

- Тепло. Последняя искра жизни, которая все еще отличает тебя от придонной тины. Я утоплю тебя, мальчик. Вода заполнит твои жадные легкие. Твоя кровь станет морской водой. Но прежде, чем темнота сомкнется над твоей головой, я поцелую тебя снова. На этот раз я заберу тепло. Всю жизненную силу, каплю за каплей, превращая ее в энергию для моего народа. Ты будешь кормить бури своим угасанием. Это честная мена: твоя агония в обмен на окончательное спокойствие.

  Она соскальзывает с камня в воду. Хвост ударяет по поверхности, поднимая стену брызг. Сирена подплывает к самому берегу, опираясь руками о песок так, что ее лицо оказывается вровень с лицом юноши.

  Вирра шепчет тихо, почти нежно:

- Не сопротивляйся. Боль длится лишь один вдох. Потом останется только песня.

  Юноша смотрит в эти древние, нечеловеческие глаза. Впервые за долгие месяцы он чувствует что-то настоящее - ледяное спокойствие принятия. Он делает шаг вперед, заходя в кипящую пену по колено. Вода тут же сковывает ноги судорогой, тянет вниз.

Он шепчет пересохшими губами

- Пускай будет бездна.

И юноша падает в волны. Ледяные челюсти океана смыкаются на нем. Сирена ныряет следом. Под водой нет криков. Есть только низкий, вибрирующий гул древней песни. Ее губы находят его рот, вытягивая остатки тепла. Свет его жизни перетекает в нее бледным сиянием.

Тело юноши тяжелеет, мышцы расслабляются. Руки, которыми он инстинктивно пытался ухватиться за жизнь, разжимаются. Сирена отстраняется, слизывая с губ алый туман растворяющейся души. Она мягко толкает его неподвижное тело когтистой рукой вниз, в черную, мерцающую планктоном глубину.

Океан принял свою дань. Навсегда.

  С той ночи рыбаки деревни больше никогда не видели тел своих товарищей на песке. Шторм пощадил их лодки, пригнав сети, полные невиданного улова, словно море само выкупило их жизни другой монетой. Но с тех пор ни один корабль не возвращается домой целым, если рискнет зайти в ту проклятую бухту перед самым закатом. Море милосердно только тогда, когда пьет досыта.

  А вечерами, когда солнце опаляет горизонт теплым алым светом, над водой поднимается густой туман. И те, кто смеет вслушиваться в шум прибоя сквозь эту дымку, слышат низкий, вибрирующий гул. Древняя песнь сирены становится громче, обволакивая разум случайных путников. Говорят, это голос Луна. Он вечно кормит своим угасанием бури, сплетая нити чужих судеб взамен оборванной собственной. Вирра забрала его вкус, чтобы спасти тело, а затем его последнее тепло, чтобы даровать ему забвение.
 
 Теперь между ним и миром нет даже стекла - холодная бездна, где пресная вода навеки кажется вкусом мокрого камня. Баланс мироздания требует крови взамен пролитой крови, и цена твоего спасения всегда равна чьей-то украденной жизни. Такова природа блага.