Начесыши

Глава I. Прометей из ГлавТрикПошива
На дворе стоял конец февраля сытого, сонного и слегка пахнущего дефицитным минтаем 1980 года. Ведущий инженер НИИ «ГлавТрикПошив» Илья Петрович Коробейников чувствовал себя не просто человеком, а Прометеем, умыкнувшим у богов небесный огонь. Ну, или как минимум три пары импортного трикотажа, что по масштабам эпохи развитого социализма было гораздо монументальнее.
Великий швейный подвиг совершался на заднем дворе универмага «Москва». Отстояв положенные три часа в очереди, где плотность советских граждан на один квадратный метр значительно превышала критическую массу урана, Илья Петрович по великому, подпольному блату вырвал из рук суровой кладовщицы подлинный триумф соцреализма — три пары венгерских панталон персикового колера. Это был стопроцентный, беспримесный хлопок. Начес изделия обладал такой свирепой плотностью, что им можно было безболезненно обшивать космические корабли «Союз» на случай неожиданного пролета через метеоритный рой. На кумачовой бирке, напоминавшей партийный лозунг, четко значилось: «Гарантия — до конца пятилетки».
Илья Петрович шел к трамвайной остановке, бережно прижимал к мосодеждинскому драпу бесценный сверток и мысленно купался в лучах грядущего триумфа.
Восьмое марта обещало стать его личным, персональным Днем Победы.
Праздничное утро 8 марта началось, вопреки традициям, не с кофию, а со взрыва термоядерной бомбы в отдельно взятой блочной трехкомнатной квартире. Жена Ильи Петровича, Антонина Павловна, утонченный жрец французской филологии, державшая сверток с венгерским чудом двумя пальцами — так, словно ей подсунули дохлую привокзальную ворону, — стремительно бледнела.
— Илья… — прошептала она мертвенным голосом Марии-Антуанетты перед эшафотом. — Что это за ветошь?
— Тонечка, это же импорт! Венгрия! Стопроцентный коттон, с утепленной тканью! — радостно затарахтел Коробейников, теряя остатки инженерного величия. — Наша зима ведь до апреля шпарит, а тут — защита, тепло, ГОСТ!
Из-за косяка немедленно высунулись две девятнадцатилетние дочери-близняшки — филологические нимфы Света и Катя, чей внутренний мир был густо заселен грезами о парижских духах «Climat» и джинсах фирмы «Мontana» вместе с легендарным артикулом 10040. При виде персиковых монстров, способных выдержать ударную волну, девицы синхронно затрепетали.
— Папа, это… это орудие пыток испанской инквизиции! — вскричала Света. — В таком фасоне только валить лес в тайге! Мы на филфак в этих редутах не покажемся, нас же засмеют! Позор КБ Коробейникова!
— Ты загубил мою молодость, Илья! — патетически воскликнула Антонина Павловна, переходя на такое верхнее до, от которого хрусталь в серванте жалобно звякнул и покрылся мещанской слезой. — Двадцать лет совместного стажа, и вместо «Magie Noire» ты даришь мне… чехол для танка! Мы в этом даже в гроб не ляжем!
Слова «в гроб не ляжем» не просто ранили Илью Петровича в самое конструкторское сердце — они будто запустили какой-то невидимый и пугающий механизм вселенского масштаба. В его инженерных ушах зашумело. Он вспомнил три часа на пронизывающем мартовском морозе, подпольную капиталистическую сделку на заднем дворе универмага и хитрый прищур продавщицы Зины, забиравшей дефицитную банку шпрот в обмен на этот блат. В СССР дефицит окончательно победил эстетику, но вселенная явно не собиралась прощать Илье эту капитуляцию перед бытом.
Внутри у инженера что-то громко щелкнуло, словно сработал скрытый тумблер. Пространство вокруг вдруг потеряло былую социалистическую плотность. В левой груди закололо, и мир, потеряв фокус, сжался до размеров замочной скважины. Потолок хрущевки начал стремительно закручиваться в гигантскую спираль, утягивая за собой привычную реальность.
— Неблагодарные… — выдохнул Коробейников.
Он начал оседать на чехословацкий диван-книжку, но дивана под ним уже не наблюдалось. Сама ткань времени под аккомпанемент женских всхлипов и ритмичный, утробный рев работающего в коридоре советского пылесоса «Вихрь» дала глубокую трещину. Пылесосный гул вдруг трансформировался в зловещий, неземной гул тектонического сдвига. Сознание Ильи Петровича погасло в тот самый миг, когда его тело провалилось сквозь невидимую воронку, открывшуюся прямо посреди ковра 1980 года. Начинался его великий и необъяснимый прыжок в неизвестность.
Глава II. Человек, измученный изобилием
Боль ушла мгновенно. Вместе с ней исчезла и тяжесть прожитых лет. Тот, кто еще секунду назад был Ильей Петровичем, вдруг обнаружил себя стоящим посреди странного, залитого мягким светом пространства, похожего на бесконечный вокзальный перрон, лишенный, однако, пивных ларьков и расписания поездов. В этой загробной канцелярии Николай Петрович (как окрестил себя в минутном замешательстве его собственный дух) озирался по сторонам.
Перед ним материализовалась легкая, полупрозрачная арка, над которой горело неоновое табло: «Двадцатые годы XXI века. Пункт назначения».
— Ну что, Петрович, не рассчитал силы? — раздался тихий, доброжелательный голос откуда-то из небесного репродуктора. — Рановато ты из-за начесышей-то… Но обратно дороги нет. Твой земной маршрут окончен. Однако, учитывая твою чистую душу и глупую смерть от разбитого сердца, тебе положен транзитный тур. Посмотри на мир, в котором остались твои девочки. Может, поймешь их.
Николая Петровича неведомая сила мягко подтолкнула вперед. Он сделал шаг через арку — и провалился в водоворот звуков, красок и невиданных скоростей.
Пришел в себя Илья Петрович не в чистилище и не в объятиях святого апостола Петра, а на футуристической деревянной лавочке. Вокруг шумел, сверкал неоновыми огнями и давил масштабами гигантский мегаполис. Солнце отражалось от циклопических башен из стекла и бетона. Люди вокруг, уткнувшись в светящиеся плоские коробочки, куда-то спешили, лишенные всякой классовой дисциплины.
Коробейников осторожно заглянул в чужую электронно-лучевую трубку, сжатую до толщины блокнота, вернее, в огромный планшет прохожего. На экране пламенела дата: «2026 год». Это была Москва эпохи победившего капиталистического изобилия.
— Ага! — сообразил инженерный ум Коробейникова. — Если это будущее, значит, тут капитализм. А при капитализме, как учили на политинформации, барахла навалом! Вот он, шанс! Куплю своим девочкам настоящие шелка, ультрамодные кружева и вернусь триумфатором!
Он решительно направился к сияющему неподалеку огромному стеклянному «каньону» — торговому центру, над входом в который горели золотые буквы «СТРАТОСФЕРА».
Внутри «дворца изобилия» пахло амбициями, дорогим парфюмом и легким предпраздничным безумием. Илья Петрович зашел в один из роскошных магазинов, где на вешалках с неоновой подсветкой висело нечто совершенно неопознанное. Он подошел к стойке, осторожно пощупал ткань и тут же с ойканьем отдернул руку — его буквально шарахнуло статическим током такой силы, словно он полез голыми руками в трансформаторную будку. Ткань яростно затрещала, как высоковольтная линия электропередач.
— Батюшки… — испуганно прошептал Илья Петрович, потирая палец. — Да это же чистейший, стопроцентный китайский полиэстер! В нашем восьмидесятом такой синтетической тряпкой даже полы в ЖЭКе мыть брезговали — она же воду в принципе не впитывает по законам физики!
К нему плавной, кошачьей походкой подплыл молодой человек. На нем висел пиджак дикого фасона «оверсайз», в который можно было без труда завернуть двух Илей Петровичей, а прическа напоминала аккуратно взъерошенное мартовскими котами птичье гнездо, пострадавшее от удара молнии.
— Вам подсказать? — слащаво пропел продавец, ослепительно улыбаясь. — Это эксклюзивная капсульная коллекция. Натуральный, дышащий эко-состав.
— Эко-состав?! — Коробейников прищурился, нацепил на нос очки и глянул на ценник.
Там красовалась гордая пятизначная цифра с кучей нулей, которая в 1980 году могла бы обеспечить покупку новенькой «Волги» ГАЗ-24 с оленем на капоте и пожизненный запас бензина.
— Послушайте, молодой человек, — Коробейников грозно ткнул пальцем в мелкий шрифт на бирке. — Тут написано: «Гарантия — 1 год». Вы там в своем будущем совсем с ума сошли? За такие бешеные деньги вещь обязана служить человеку минимум до выхода на пенсию! Мои зимние ботинки фабрики «Топтун» племянник в Куйбышеве до сих пор носит! А это чучело что? Оно же у вас развалится по швам ровно через триста шестьдесят пять дней по будильнику!
— Ну… — окончательно смутился юноша, растеряв весь свой столичный лоск перед напором советского инженера. — Понимаете, это такой современный концепт... Концепт быстрой моды.
— Быстрой? — Илья Петрович ядовито усмехнулся. — Это когда бежишь в ней, а она на ходу осыпается, что ли? Нет уж, спасибо, товарищ дорогой. Плавали — знаем!
Глава III. Философия дефицита
Шагая по глянцевому паркету бесконечного московского молла 2026 года, Илья Петрович чувствовал себя космонавтом, высадившимся на Плутоне без скафандра и профсоюзной путевки. Голова шла кругом от неоновых вывесок, запахов дорогого кофе и осознания, что он умер в марте 1980-го из-за трех пар импортных панталон. Тогда, сорок шесть лет назад, его искреннее желание уберечь любимую супругу и двух дочерей от мартовских сквозняков закончилось грандиозным семейным скандалом, инфарктом и... вот этим всем буржуазным великолепием.
«Господи, да разве это магазин? — испуганно думал Илья Петрович, озираясь по сторонам и едва уворачиваясь от подростков на светящихся самокатах. — Это же Дворец съездов, совмещенный с ЦПКиО имени Горького! В наше время Центральный универмаг был устроен строго, по-деловому: пахло там пыльными коврами, мокрыми драповыми пальто и дешевым одеколоном „Гвоздика“. На входе тебя встречал суровый швейцар, у которого на лице было написано, что лично тебя он сюда не звал и звать не собирается. А тут? Вместо понятных отделов „Галантерея“ и „Готовое платье“ — сплошные стеклянные аквариумы с иностранными буквами. И музыка грохочет, как на танцплощадке в Сокольниках, только без баяна. В ГУМе если очередь стоит — значит, выбросили финские сапоги, надо пристраиваться в хвост и записывать номер на ладони химическим карандашом. А здесь люди ходят вялые, сытые, никто никого локтями не пихает, дефицит не высматривает. Тьфу, анархия какая-то!»
Илья Петрович пошел дальше по сияющим залам, и его изумление стремительно переросло в тихий, панический ужас. Полки ломились, но выбрать для подарка было решительно нечего. Повсюду на ниточках-вешалках висела одежда, которую Коробейников мысленно окрестил «спецовками для дефективных подростков на вырост». Всё вокруг было вызывающе кричащим, мешковатым и, к глубокому шоку советского инженера, откровенно рваным.
«За цену цветного телевизора „Рубин-714“ и двух чешских мебельных стенок они продают фирмовый плащ, у которого нитки из швов лезут прямо на манекене! — горько иронизировал про себя Илья Петрович. — В наше время за рваные джинсы из комсомола с треском выгоняли и на парткоме песочили так, что три дня спина потела, а тут люди сами добровольно платят годовую премию сотруднику КБ за то, чтобы выглядеть как после свирепого нападения стаи бродячих собак!»
Он брезгливо потрогал пальцем тонкое синтетическое платье, которое, казалось, было готово бесследно расплавиться от одного лишь тепла человеческого тела или случайной искры. Инженерный мозг Коробейников отказывался принимать эту новую реальность. Ведь в его родном 1980 году за сущие гроши можно было купить простое отечественное ситцевое платье в цветочек. Оно гордо не линяло после сорока жестких стирок в советской активаторной машинке «Рига-17», не ведало усадки и по наследству переводило от матери к старшей дочери, а затем — к внучке. А здесь, в двадцать первом веке, безраздельно царила эра одноразового триумфа.
Поняв, что в отделах «Готового платья» будущего ловить решительно нечего — если, конечно, он не хочет, чтобы Антонина Павловна устроила ему повторный инфаркт прямо на чехословацком диване, — Илья Петрович уныло побрел дальше. Ноги, обутые в жесткие туфли фабрики «Скороход», уже гудели от непривычно долгого марш-броска по глянцевому паркету.
«Ну и ну, — тоскливо размышлял Коробейников, обходя стороной очередную пальму в кадке. — Ткани — сплошная статика и химия, фасоны — будто швею по дороге растрясло. Неужели я так и вернусь к своим женщинам с пустыми руками? Снова скажут, что всю жизнь им испортил...»
В этот момент его обогнали две молодые москвички. Они весело щебетали, шурша фирменными пакетами, и от них так густо пахло настоящими заграничными духами, что Илья Петрович невольно принюхался. «Ба! Да это же французские „Мажи Нуар“! Или „Фиджи“? Нет, точно французские!» — его ностальгический радар дефицита сработал мгновенно. Девицы свернули направо, и Коробейников, ведомый непревзойденным советским инстинктом «где пахнет импортом — там что-то дают», автоматически повернул за ними.
И тут его взору открылся тихий, уединенный уголок молла. Здесь не грохотала музыка, не летали подростки на самокатах. Прямо по курсу маняще искрилась стильная вывеска «Интима», залитая мягким, обволакивающим розовым светом. В витрине, на тонких невидимых тросах, покачивались невесомые кружевные комплекты, которые в полумраке зала выглядели как настоящие произведения искусства.
Илья Петрович замер. Бархатный свет вывески мягко отразился в очках. В инженерной голове мгновенно выстроилась четкая логическая цепочка.
«Так, стоп, — подумал он, поправляя галстук. — Платья тут шить разучились, это факт. Но нижнее-то исподнее! Бельё — это ведь основа женского гардероба! Если верхняя одежда у них такая несуразная, то здесь, в спецмагазине, наверняка спрятано самое лучшее, импортное, высшего качества. К тому же, Тоня всегда жаловалась, что наше отечественное бельё фабрики „Красная швея“ кроят по лекалам для доменных печей. А тут — французский аромат, деликатный свет... Очереди на входе нет, швейцара тоже. Наверное, магазин закрытого типа, для номенклатуры? Эх, была не была! Зайду. В конце концов, я ведущий инженер, имею право посмотреть на достижения зарубежной легкой промышленности!»
Поборов минутную робость перед этой буржуазной роскошью, Коробейников деликатно кашлянул, поправил лацканы своего строгого пиджака и робко переступил порог магазина «Интима»...
Глава IV. Тайны розового полумрака
Советский опыт подсказывал Илье Петровичу: если в магазине выбросили качественное женское бельё, то внутри должна стоять глухая, хмурая очередь, а из-за прилавка обязана доноситься зычная ругань продавщицы в синем халате: «Больше двух комплектов в одни руки не давать! Граждане, не занимайте, комбинаций сорок шестого размера больше нет!».
Но вместо привычной атмосферы швейного дефицита, Илью Петровича встретила оглушительная, пугающая пустота. Из глубины розового полумрака, легко покачиваясь на высоких каблуках, к нему плавно подплыла юная нимфа в элегантном строгом костюме. На её бейджике светилось футуристическое имя «Милана», а улыбка была такой лучезарной и преданной, будто Илья Петрович был как минимум председателем Госплана СССР.
— Добрый день! Ищете подарок для особенной женщины? — пропела Милана, обдав его облаком ванильного аромата.
— Э-э... да, — Коробейников нервно сжал в кармане брюк кулак, нащупывая несуществующие советские рубли. — Мне бы для супруги... Антонины Павловны. И для девочек моих, дочерей. К Международному женскому дню. Понимаете, хочется чего-то... солидного. Чтобы на века.
Милана понимающе кивнула, мгновенно оценив его старомодный шерстяной пиджак, строгий галстук и растерянный, но суровый инженерный взгляд.
— Прекрасно! Вы зашли по адресу, у нас как раз эксклюзивное предпраздничное поступление. Для вашей уважаемой супруги я настоятельно рекомендую концептуальный Ретро-гламур. Это потрясающий винтаж, вдохновленный модой сороковых и семидесятых годов!
Илья Петрович внутренне содрогнулся. «Ретро? Семидесятые?» — тревожно зациклился его конструкторский мозг. Он слишком хорошо помнил семидесятые. Неужели в этом сияющем 2026 году легкая промышленность окончательно капитулировала, и москвичи донашивают неликвидные запасы Мосшвейпрома, сорок лет гнившие на складах Бауманского района?
Милана тем временем легким движением руки подкатила золотистую вешалку, на которой колыхалось замысловатое кружевное сооружение.
— Посмотрите на эти трусики с высокой посадкой! — восхищенно взмахнула ресницами девушка. — Модель полностью закрытая, доходит до пупка. Мягко утягивает живот, формирует идеальный силуэт!
Коробейников нацепил на нос очки и вытаращил глаза. Перед ним висело то, что в его 1980-м сурово именовалось «утягивающей грацией фабрики Мосшвей», только сшито это было из такой прозрачной, невесомой паутины, сквозь которую можно было без малейшего труда читать передовицу газеты «Правда».
— Позвольте... — пробормотал инженер, осторожно потрогав ткань мизинцем. — Высокая посадка — это, конечно, по ГОСТу, одобряю. Поясницу Антонине в марте не продует. Но где мягкая изнанка? Где плотность? И почему они... просвечивают, товарищ Милана? Моя Тоня в таком виде только до кухни дойдет — и всё, пиши пропало, кондрашка меня не просто хватит, а обнимет как родного!
Девушка лишь снисходительно и звонко рассмеялась, очевидно, приняв слова пожилого покупателя за изысканный ретро-юмор. 
— Ну что вы, это же высокая эстетика! К этому комплекту обязательно идет культовый бюстгальтер-пуля. Обратите внимание на эту каноническую конусообразную форму чашечки! И, конечно, наши фирменные бюстье и корсеты! Они структурируют фигуру, их сейчас модно носить как элемент верхней одежды — просто под деловой жакет.
Илья Петрович схватился за воротник пиджака. Весь комплекс морально-бытовых предрассудков советского человека затрещал по швам, как гнилая нитка. Бюстгальтер в форме артиллерийского снаряда? Корсет — наружу, под пиджак на работу?!
— То есть, моя Тоня выйдет на улицу в нижнем исподнем, и это у вас называется «структурировать фигуру»? — тихо, сдерживая дрожь в голосе, спросил он. — Да в наше время, если бы женщина вышла на проспект Мира в одном корсете, её бы повели не на подиум, а прямиком в дежурную часть милиции за злостное нарушение общественного порядка и аморальное поведение!
— Это современное самовыражение! — ничуть не смутилась Милана. — А для завершения образа — пояс для чулок. Широкий, атласный, с подвязками. Он добавит образу необходимой театральности!
«Театральности, господи... — обреченно подумал Илья Петрович. — В наше время за такую театральность на партсобрании КБ раскатали бы так, что партбилет на стол положишь. Сказали бы: Коробейников разлагает советский быт буржуазными пережитками и потворствует тлетворному влиянию Запада!»
— Так, ладно, с супругой... допустим, сориентировался, — Коробейников тяжело сглотнул сухую слюну, переводя дух. — А для дочек? Им по девятнадцать лет, комсомолки... ну, в мое время были. Что для современной молодежи полагается?
— О, для молодых девушек у нас абсолютный хит сезона! — Милана порхнула к соседнему стенду, сияющему минимализмом. — Наша флагманская линия бесшовного белья. Концепция «Вторая кожа». В основе этого тренда лежат лаконичность, спортивный шик, полное отсутствие косточек и абсолютная незаметность под одеждой!
Она с гордостью продемонстрировала ему блеклое нечто, напоминающее кусок эластичного медицинского бинта телесного цвета.
— Это наши бесшовные топы и бралетты из высокотехнологичной микрофибры, — щебетала Милана. — А к ним в комплект — трусы с лазерной обработкой края. Края срезаются лазером, никаких ниток и швов, получается стопроцентный Invisible look! Под одеждой вообще не видно, есть на девушке бельё или нет!
Илья Петрович подошел ближе, насупился и осторожно пощупал ткань. На ощупь это напоминало дефицитные капроновые колготки, но форма... геометрическая форма изделия отсутствовала как класс. Напрочь не наблюдалось пуговиц, крючков, швов и хоть каких-то признаков работы швейной машины 51-го класса.
— Постойте, гражданочка, — Коробейников строго сдвинул брови. — Лазером? Которым гиперболоид инженера Гарина? И как эта конструкция держится на теле, если швов нет? На честном слове и законах физики? И главный конструкторский вопрос: зачем покупать бельё за такие бешеные деньги, чтобы казалось, будто его нет? В 1980 году, если белья под юбкой не было видно, это означало либо крайнюю бедность, либо позор, а у вас это — тренд? Мы в НИИ за каждым швом следили, чтоб крепко, на века, двойной строчкой прострочено! А тут — лазером обкорнали, нитки сэкономили, а выдают за научно-технический прогресс!
— Вы такой консерватор! — мило заулыбалась продавщица, ничуть не обижаясь на лекцию по швейному делу. — Посмотрите, какие приятные комплекты в рубчик. Их наши клиенты используют даже как домашнюю одежду для отдыха. Или вот — бесшовный боди, создающий идеально гладкий силуэт!
Илья Петрович угрюмо посмотрел на трикотажный комбинезон без рук и ног, который Милана увлеченно растягивала в руках во все стороны, как резиновую грелку в аптеке. В его сознании мгновенно прокрутилась недавняя вспышка из прошлого: весна 1980 года, подарочный пакет на столе, крики жены:
«Ты бы еще водолазный костюм под юбку мне купил, чудо ты техническое!»
Он перевел взгляд на «Вторую кожу», затем на прозрачный «Ретро-гламур» с артиллерийскими пулями. Мир определенно сошел с рельсов. Раньше бельё покупали, чтобы согреться, сберечь здоровье и надежно спрятать лишнее от посторонних глаз, а теперь — чтобы либо выставить корсет напоказ под пиджак, либо сделать вид, что ты абсолютно голый, отдав за эту иллюзию сумму, равную годовому бюджету профсоюза.
— Милая барышня, — тяжело вздохнул Илья Петрович, медленно пятясь к стеклянному выходу. — Скажите мне как инженеру... а обычных, плотных таких, х/б, желательно с ворсистым внутренним слоем у вас на складе совсем нет? Ну хоть для ветеранов труда под расписку?
Милана ослепительно улыбнулась на прощание:
— С бархатной изнанкой? Вы, должно быть, имеете в виду инновационное термобельё из шерсти мериноса премиум-сегмента? Это на четвертом этаже, зона аутдор-эквипмента*. Сорок тысяч рублей за комплект!
Илья Петрович вежливо, по-советски поклонился, аккуратно прикрыл за собой стеклянную дверь магазина «Интима» и пошел искать скамейку. Ему срочно нужно было присесть и переварить тот факт, что его роковые из 1980 года, из-за которых он едва не отдал богу душу, в этом безумном будущем считались элитной спортивной роскошью, ради которой не нужно стоять в очереди, но нужно заложить квартиру.
Глава V. Крушение капиталистических иллюзий
Обойдя несколько этажей и окончательно разочаровавшись в капиталистическом рае, Илья Петрович без сил опустился на стул в зоне фудкорта. Он заказал себе кофе, но ему выдали картонный стаканчик с жидкостью, подозрительно напоминающей разбавленный ячменный напиток «Слеза агронома».
В памяти Коробейникова неожиданно всплыло утепленное женское бельё. Лицо его просветлело.
На фоне окружающего пластикового, электризующегося и одноразового мира этот плотное, тяжелое белое золото с могучим ворсистым внутренним слоем выглядело как артефакт древней, невероятно развитой цивилизации атлантов. Это была Вещь с большой буквы. Надежная, как советский танк, и вечная, как египетские пирамиды.
— Эх, Тоня, Тоня… Ничего-то вы в качестве не понимаете, — вздохнул Илья Петрович.
Он зажмурился и бережно прижал руки к груди, мысленно поглаживая фантомный сверток — те самые подарочные панталоны, ставшие для него символом осязаемого, земного тепла его супруги.
Выйдя из стеклянных чертогов магазина «Интима», Илья Петрович Коробейников чувствовал себя так, словно его только что прокрутили в центрифуге научно-исследовательского института. В голове навязчивым эхом отдавались слова «бралетт», «лазерный срез» и «шерсть мериноса за сорок тысяч».
«Нет, это не коммунизм, — обреченно думал Илья Петрович. — И даже не капитализм. Это какой-то трикотажный обман трудящихся! Бельё, которого не видно, корсеты поверх пиджаков... Да если я Тоне вместо нормальных рейтуз принесу этот прозрачный концептуальный Ретро-гламур, она меня не просто из дома выгонит — она меня в сумасшедший дом сдаст! А дочки? Комсомолки, на доске почета висят, а будут ходить в „невидимках“ из лазера? Позор на весь филфак!»
Разочарование Ильи Петровича в светлом будущем было абсолютным. Мир 2026 года, сверкающий, сытый и пахнущий ванилью, вдруг показался ему ужасно неуютным. В нем не было стабильности. В нем нельзя было просто постоять три часа в очереди, переругаться со всей базой облпотребсоюза, победно вырвать свой дефицит и чувствовать себя добытчиком, главой семьи! Здесь всё было слишком легко и одновременно безумно запутано.
Коробейников тяжело опустился на футуристическую скамейку возле бьющего из пола фонтана, закрыл глаза и изо всех сил потер виски. Сердце, еще недавно болевшее от цен и терминов, вдруг застучало в каком-то странном, затихающем ритме. Гул торгового центра начал отдаляться, превращаясь в монотонный шум...
Глава VI. Возвращение блудного инженера
— Илья... Ильюшенька, господи! Живой! — сквозь вату донесся до боли знакомый, зычный голос Антонины Павловны. — Врача, быстрее позовите врача, он глаза открыл!
Илья Петрович резко вдохнул и закашлялся. Никакого запаха ванили. В нос ударил густой, родной аромат валерьянки, нашатыря и жареной праздничной курочки.
Он лежал на диване в большой комнате своей трехкомнатной хрущевки. На дворе стояло 8 марта 1980 года. На стене висел ковер, по телевизору без звука показывали праздничный концерт, а на столе, среди хрустальных салатников с оливье, сиротливо лежал открытый пакет с праздничным подарком. Из него победно высовывался краешек тяжелого, монументального трикотажа персикового цвета.
Вокруг дивана стояли заплаканная Антонина в бигуди и обе дочери — Света и Катя. Все три смотрели на него с таким ужасом и раскаянием, будто он только что вернулся с того света. Впрочем, так оно и было.
— Ильюня, родной, прости нас грешных! — запричитала Антонина Павловна, бережно прижимая к груди его руку. — Ну дуры мы, дуры мещанские, слепые! Ну под горячую руку попался ты нам со своей заботой! Разве ж мы против твоего подарка? Мы же просто прически к празднику сделать не успели, накрученные все были, взвинченные! Не разглядели, какую красоту ты в дом принес… Ой, Катюха, неси скорее валидол отцу!
— Папа, папочка, да они же прекрасные! — всхлипнула Катя, разворачивая дефицитный венгерский трикотаж. — Ты посмотри только, какая ткань плотная, благородная! Стопроцентный хлопок, заграничный, никакого тебе колючего капрона! Нам со Светкой осенью на картошку от института ездить — да это же лучший бронежилет от всех подмосковных сквозняков! Мы эти импортные рейтузы из рук выпускать не будем, носить станем по очереди, честное слово, папа! Да бог с ними, с джинсами и духами, папа, живи только!»
 Илья Петрович приподнялся на локте, обвел комнату мутным взглядом и посмотрел на подарок. После невидимых трусов, отрезанных лазером гиперболоида, это персиковое нижнее бельё   показалось ему вершиной человеческой цивилизации. В них была плотность. В них была забота о здоровье советской женщины. В них был, в конце концов, солидный внутренний шов, сделанный на совесть, а не на честном слове капитализма!
— Тоня... — хрипло сказал Коробейников, обретая дар речи. — Дочки... Вы не понимаете своего счастья.
— Конечно, не понимаем, Ильюша! Мы глупые, неблагодарные! — утирала слезы жена.
Илья Петрович строго посмотрел на женщин, аккуратно взял с тумбочки одну из трех пар панталон, нежно погладил байковый ворс — оставаясь верным своей давней слабости к хорошему текстилю — и удовлетворенно вздохнул
— Вот это — вещь, — веско произнес он, чувствуя, как окончательно возвращается к жизни.— Это вам не концептуальный раритет или невидимый образ.
  Это дефицит. Носите и радуйтесь, пока лазером всё не порезали. И не вздумайте надевать это под пиджак! Наружу у них, видишь ли, носят... Тьфу! Налейте-ка мне лучше « Столичной». За Международный женский день!
Семья радостно засуетилась вокруг ожившего главы семейства, своего семейного Прометея. Коробейников пил водку, закусывал салатом «Оливье» и с глубоким облегчением смотрел на присутствующих. Хрен с ним, с двадцать первым веком. В 1980 году, с начесанным исподнем и оливье, как-то надежнее.

Пояснения:
В контексте женского белья «начёсыши» (или чаще «трико с начёсом») — это иронично-разговорное, шутливое название утепленного женского нижнего белья из плотного трикотажа с мягким ворсом на изнаночной стороне.