Чего не останется после меня

Три с половиной секунды до последнего удара крови в висках перед тем, как рампа с железным хрипом упадёт вниз и ветер бросится в лицо.
Тяжёлая ладонь выпускающего на плече — чужая, живая тяжесть. Команда «Пошёл!» утонет в гуле турбин, а хлопок по плечу останется. Он и эти три-три с половиной секунды до хлопка.
Мир сужается до глиняной кружки. Старой, с сеточкой трещин по потускневшей глазури. В ней — парное молоко. Теплое, живое, температуры коровьего вымени. Жирная, сладковатая муть.
Три секунды до глотка.
Две.
Рот заранее наполняется густой, тошнотворной слизью. Запах коровника, прелой соломы и этого невыносимого, жирного тепла оседает на подкорке.
Одна.
Глоток.
Желудок выворачивает спазм.
— Пошёл!
И хлопок по плечу. И страх смерти отступает перед страхом быть вывернутым наизнанку этой молочной густотой температуры коровьего вымени, с запахом прелой соломы. Ноги сами делают шаг.
Холод рвёт лёгкие. Парашют раскрывается. Земля приближается.
Останется ли после меня эта петля памяти: тяжесть руки на плече — вкус парного молока, как триггер — «Пошёл!» и земля приближается?
Вряд ли...
П.С. Текст продлевает агонию этого уникального сбоя нейронов на несколько минут чтения.