Десять кукол Асмодея, глава третья

Глава третья

Рассвет подкрадывался ко мне на мягких лапках.

Я открыл глаза, приподнял голову, и почувствовал сильную боль в затылке. Голова кружилась и меня подташнивало, но, тем не менее, я всё же сумел подняться на ноги.

Я ощупал затылок и обнаружил на нём большую шишку с запёкшейся кровью. Да, кто-то приложился к нему от души – и это был явно не Дух Анкориджа и не дух отца принца Гамлета.

Я стоял в проёме часовенки, пошатываясь на ватных ногах. Небо уже начинало бледнеть, и в его молочном свете проступали могильные холмики кладбища. Вдали смутно прорисовывались коробки заброшенных домов, и я медленно побрел в их направлении.

Я шёл, с трудом передвигая ослабевшие ноги и то и дело останавливаясь для отдыха. Несколько раз я усаживался на скамейки, которые попадались мне по пути у старых могил. Затем вставал и упрямо двигался вперед. Расстояние, которое я при обычной ходьбе покрыл бы за десять, максимум пятнадцать минут, теперь я преодолевал более часа. В конце концов я вышел к покинутым домам и побрел вдоль кладбища в сторону улицы Запорожской. Дошёл до неё и стал поджидать какого-нибудь левака, но в такой ранний час машин на дороге почти не было, и мне пришлось проторчать на ней с четверть часа, прежде чем какой-то мужик, умилосердившись надо мной, тормознул возле меня свою колымагу и взялся подвезти меня до хаты. К счастью, кошелёк и всё прочее злодеи у меня не тронули, так что я благополучно добрался до дома, расплатился с шофером и поднялся на свой этаж.

Я вставил ключ в замочную скважину и осторожно отворил дверь, стараясь не потревожить Машу. Дохлый номер! Не успел я ступить в прихожую, как она уже стояла передо мной. Похоже, она караулила меня перед этой дверью всю ночь напролёт.

Маша включила в прихожей свет и посмотрела на меня пытливыми любящими глазами.

– Что случилось, Витя? – с тревожной заботливостью спросила она, мгновенно оценивая моё плачевное состояние. – Что это с тобой? И почему ты так долго не приходил?

– Потом, – сказал я. – Всё потом, Маша. Завари мне кофе, а я схожу в ванну.

Я бросил взгляд на настенные часы. Было десять минут седьмого. Уйма времени для того, чтобы подготовить всё как следует.

Через четверть часа я вышел из ванны, смыв с себя кладбищенскую грязь – не только ту грязь, что налипла на меня за то время, что я валялся среди могил, но и грязь иного рода – грязь духовную, или ментальную, назовите это как хотите – и почувствовал себя намного свежее. Чашечка кофе со взбитыми сливками, приготовленная заботливыми руками моей Маши, уже ожидала меня на кухонном столе. Я медленно потягивал ароматный кофе, наслаждаясь его вкусом, уютной домашней обстановкой, и обдумывал, как действовать дальше в сложившейся ситуации. Маша не донимала меня вопросами – просто удивительно, друзья мои, как тонко она чувствовала моё душевное состояние и понимала, когда следует меня о чём-то расспрашивать, а когда нет. Впрочем, она знала, что, как только выпадет подходящий момент, я и сам ей обо всём расскажу.

В четверть восьмого я позвонил Аргонавту и сообщил ему, что ситуация поменялась, что ему следовало прекратить слежку за Нинель и в начале десятого околачиваться где-нибудь поблизости от её дома, не мозоля при этом соседям глаз, и ожидать моего звонка. Аргонавт попытался выяснить у меня, что стряслось, но я не стал ему ничего объяснять и сказал, что поясню всё на месте.

Потом сделал звонок Курасову и попросил его сделать кое-что для меня. Он уточнил, следует ли ему брать с собой Оськина, и я сказал ему, что да, пусть прихватит и его для пущей важности, если только они не слишком завалены работой. Потом ещё раз подробно проинструктировал его, что и как он должен делать. 

В четверть девятого я спустился во двор, сел в свою тойоту и двинулся на улицу Филатова, 30, где находилось наше УМВД. Подъехав к конторе, я оставил свою машину на служебной автостоянке, вошёл в обитель Законности и Правопорядка, поднялся на второй этаж и заглянул в приемную генерала.

– Шеф у себя? – спросил я у Марьи Ивановны.

Она взглянула на мою измятую физиономию проницательным взглядом, но от комментариев воздержалась.

– Да… – сказала Марья Ивановна.

– К нему можно?

Марья Ивановна подняла трубку и произнесла:

– Дмитрий Анатольевич, к вам тут рвется Конфеткин. 

Она выслушала его ответ и кивнула мне:

– Заходи.

Марья Ивановна – это бессменный секретарь нашего генерала. Она на три года моложе шефа, которому в следующем году стукнет пятьдесят лет, но, тем не менее, она по-прежнему держит себя в отличной форме и сохраняет свою женскую привлекательность. Не скажу, что она стройна, как берёзка, но для её годков фигура у неё что надо, уж можете мне поверить. Эта добродушная женщина в неброском платье, с уже поредевшими волосами и серебрящейся в них сединой, больше походит на какую-нибудь круглолицую молочницу из деревни, чем на верного цербера нашего генерала. У неё добрые карие глаза с мелкими лучиками морщинок у висков, и когда она улыбается вам, у вас становится как-то теплее на душе. У нас с ней установились добрые отношения. Как правило, Марья Ивановна разговаривает со мной чуток ироничным тоном, в котором, впрочем, нет ничего обидного. Подозреваю, что она относится ко мне как к взрослому ребенку, который играет в какие-то свои, непонятные ей, игры. Как вы смогли заметить, зовут её, как и мою супругу, Марией, но только отчество у неё Ивановна, а моей Маши – Викторовна, поскольку я являюсь не только мужем своей жены, но и, в определённом смысле, её отцом .

Получив высочайшее дозволение Марьи Ивановны, я вошёл в кабинет.   

Если вы до сих пор не знакомы с генералом Медведевым, то сейчас самое время представить его вам. 

Лицо у него прямое, как сапёрная лопата, с гладко выбритым твёрдым подбородком, рукопожатие крепкое, нос прямой, лоб широкий, и над ним топорщится каштановый ежик. Глаза серые. По его фигуре можно заключить, что он провёл немало времени в спортивном зале, и в управлении поговаривали, что он большой спец по части боевых искусств.

Одет Дмитрий Анатольевич в добротный серый костюм.

Как и полагается высокому начальству, генерал восседал за широким полированным столом с двумя телефонами – белым и красным – погрузившись в чтение каких-то документов.

Эти телефоны, замечу, кстати, были весьма основательны, как и сам их хозяин – такими можно и человека убить, даже и не прибегая к приёмам каратэ. Разумеется, эти его телефонные аппараты – чистейшая архаика, в наше время все уже давно перешли на мобилы, но генерал, как видно, тяготел к раритетам.

– Разрешите, – сказал я.

Дмитрий Анатольевич оторвал взгляд от документов и поднял на меня серые глаза, пронизывая ими мою скромную персону, словно рентгеновскими лучами.

– А, Конфеткин, – с тягучей расстановкой произнёс он. – Это ты… ну, проходи, братец, проходи… присаживайся.

Он протянул ладонь в направлении стула. Я уселся на него. Он продолжал сканировать меня цепким, ничего не упускающим взглядом.

– Что-то неважнецки ты сегодня выглядишь, – наконец заметил он. – Как будто всю ночь провалялся в сточной канаве. Прохворал, что ли?

Я сдвинул плечами.

– И по какому же это поводу ты соизволил ко мне заскочить?

– Да вот хочу попросить у вас отгулы дня на два-три за свой счет.

– А что стряслось? – тоном заботливой няньки осведомился генерал. – Сердечко прихватило? Или теща в гости приехала?

Он прекрасно знал, что никой тещи у меня нету, и что на сердце я не жалуюсь.

– Ну… сейчас ведь никаких особых дел у нас в отделе всё равно нету… – завилял я. – Вот я и хотел бы взять небольшой тайм-аут… Развеяться немножко… 

– Притомился, значит? – произнёс генерал, сочувственно покачивая головой.

Пальцы его начали выстукивать барабанную дробь по столешнице, а брови сурово насупились. Я понял, что он раскусил моё вранье, и что это ему не понравилось. Он резко переменил тон.

– А ну-ка, давай, не темни! Выкладывай всё, как на духу!

Пытаться переиграть генерала – себе дороже.

Я сказал:

– Да тут такое дело, Дмитрий Анатольевич… С моим другом приключилась беда, и я хочу ему помочь.

Генерал тут же сделал стойку, как гончая, почуявшая добычу:

– Криминал в этом есть?

– Скорее всего…

– Выходит, это по нашей части?

– Возможно…

– Так в чём же тогда дело? Давай подключимся к этому делу в официальном порядке. Не всё же тебе в одиночку сражаться с ветряками?

– Полагаю, что это будет преждевременно, – сказал я.

– Почему?

– Для начала, мне хотелось бы самому во всем разобраться, не поднимая большой волны.

– Но мне-то ты можешь по-свойски шепнуть на ушко, о чем там идет речь? – хитро прищурил око генерал.

– Могу, – сказал я. – Если вы станете настаивать на этом. Но, честно говоря, мне бы этого делать не хотелось.

Генерал махнул на меня рукой, как на неисправимого упрямца, и сказал:

– Ладно, поверю тебе на слово. Даю тебе три дня.

– Спасибо, – произнёс я и поднялся со стула. – Разрешите идти?

– Ступай.

Уже дойдя до двери, я обернулся и, в стиле лейтенанта Коломбо, хлопнул себя ладонью по лбу:

– Да, Дмитрий Анатольевич, совсем из головы вон вылетело… я тут подключил одним боком к этому делу Курасова с Оськиным… если вы, конечно, не имеете ничего против? 

– Ну, ты и наглец, – нахмурившись, пророкотал генерал. – Сперва подключил их, как ты выражаешься, одним боком, неясно только каким, правым, или левым – а потом ставишь меня об этом в известность… Ну, да ладно, что с тобой поделаешь… – он снова махнул на меня рукой, – но только смотри, не ущерб основной работе!   

Я вышел из генеральского кабинета.

В десять минут десятого подъехал к еврейскому кладбищу, остановил машину на обочине, позвонил Аргонавту и сообщил ему о своем приезде.  Потом вырулил на Гражданскую, проехал мимо дома двух ведьм, как я мысленно окрестил объект наших наблюдений, проехал ещё с полквартала и остановился. Минут через пять нарисовался Аргонавт в своём маскараде, открыл переднюю дверцу и плюхнулся на сиденье рядом со мной.

– Что происходит, Конфета? – возбужденно голосом произнёс он, даже не поздоровавшись со мной.

– А что происходит? – спросил я, делая удивленные глаза.

– Только не надо лепить из меня идиота, – запальчиво воскликнул Аргонавт. – Не надо, Витя!  Я не вчера родился!

– Да ты толком говори, – сказал я. – С чего это ты так возбудился?

– С чего возбудился, с чего возбудился! А вот с чего! Минут двадцать тому назад к дому этой змеи подкатил милицейский газик, из него вышли два мента и увезли куда-то мамашу Бернштейн! 

– Успокойся, Валя, – сказал я. – Все идет по плану.

– По какому плану?

– По вновь утверждённому плану, – я поднял палец вверх. – Действуем без шума и пыли.

Я рассказал ему о своих ночных приключениях на еврейском кладбище и о том, что попросил двух своих сослуживцев вытянуть мамашу Нинель из дома, чтобы мы в её отсутствие могли спокойно произвести обыск в её доме.

– И что же мы будем искать? – спросил Аргонавт.

– Куклу, – сказал я.

– А потом?

– Понятия не имею. Но прежде всего нам надо отыскать эту куклу. От неё и начнём плясать.

– А к чему вся это партизанщина, я что-то не догоняю? – продолжал расспрашивать меня Янсон. – Если дело обстоит так, как ты мне тут рассказал, так почему бы тебе не произвести обыск законным путем, с соблюдением всех формальностей?

– А потому Валя, что, во-первых, на это требуется санкция прокурора, а для того, чтобы её получить от него, ему необходимо предоставить веские основания, а без этого он и пальцем не пошевелит. А что мы ему предъявим? Мою сказочку о том, что я видел ночью на кладбище каких-то сатанистов? Боюсь, что этого будет маловато, так что далеко ещё не факт, что он мне эту самую санкцию бы дал, а нам дорога каждая минута. И, во-вторых, этот Асмодей, или кто он там есть такой на самом деле, по всему видно, тот ещё прохиндей и играет в этом деле ключевую роль, и мне, знаешь ли, хотелось бы взять его за жабры. Ведь кроме твоей Наташи от него пострадало, как я думаю, ещё не менее девяти человек. И если мы сейчас попрёмся напролом, то взбаламутим всё болото, и этот чёрт может залечь на дно. Кстати, как здоровье Наты?

– Паршиво. Уже и передвигаться по комнате не может, совсем слегла в постель…

– И когда началось ухудшение?

– Вчера ночью. Часов так, где-то, в двенадцать.

Всё складывалось, это было как раз то время, когда Асмодей посыпал могильной землей куклу Нинель.

– Вот видишь, – сказал я. – Значит, тянуть нельзя. Надо действовать очень быстро.

– А начальство знает о твоей самодеятельности?   

– А к чему нам его волновать? – сказал я. – Мой шеф – человек очень тонкой душевной конструкции, знаешь ли, и, если бы он дал мне добро на это проникновение без санкции прокурора, в чём я очень сильно сомневаюсь, а потом мы бы с тобой засыпались, все шишки полетели бы на него… 

– Понятно. А теперь, значит, если мы погорим, все шишки посыплются наши бедные седые головы. Незаконное проникновение, и всякое такое…

Зазвонил телефон. Это бы Курасов. Он сообщил мне, что «бабушка приехала», и что он приступает ко второму акту интермедии. 

Я поблагодарил его за оперативность и отключился.

Курасов и Оськин – это два птенчика из нашего гнездышка, которые работают под моим крылом.

Курасов – красавчик. Отец у него азербайджанец, а мать – русская. От отца он унаследовал свой жгучий темперамент и смуглый цвет кожи, а от матери – славянский тип лица. Чем-то он неуловимо смахивает на известного американского актёра Марлона Брандо в роли крестного отца мафии дона Корлеоне. Этот Курасов, замечу я вам – очень опасный тип. От него, как от красивого хищного зверя, исходят почти физически осязаемые флюиды охотника за хорошенькими девушками. К тому же, у него неплохо подвешен язык, и редкая дамочка может устоять перед его чарами. Так что если у вас есть подруга, советую вам держать её подальше от этого ловеласа, даже если вы доверяете ей на все сто процентов.

Оськин – иное дело.

Оськин – это глыба, очень серьезная и очень исполнительная ледяная глыба. Если он и дружит с кем-то, так это со своими гантелями и гирями. К женщинам он индифферентен, так что можете смело знакомить с ним своих подруг – опасности для вас не будет никакой.

Серьезность и исполнительность – вот кредо Оськина. Этот парень не любит тратить слов попусту. Скажешь ему сделать шаг вперед – он сделает. Скажешь сделать шаг вправо или влево – тоже сделает, не подкачает. Не получит ценных указаний – так и останется стоять на месте, как столб.

Что же касаемо его внешности, то лицо у него белобрысое, испещренное мелкими оспинами и, как правило, на его бычьей шее сидит фурункул, заклеенный пластырем крест-накрест. Это – фирменный стиль Оськина, вроде надкушенного яблока фирмы Apple. Когда сходит один фурункул – тут же возникает другой, а в сырую осеннюю погоду их вырастает и несколько.

Так вот, эти самые два блюстителя закона и нанесли визит вежливости мамаше Бернштейн.

Позже Курасов показал мне кино, отснятое на мобильный телефон Оськиным, дабы я мог полюбоваться на то, как всё это происходило.

Как по мне, так этот фильм мог бы претендовать на Оскара в категории любительских кинофильмов, а его интро подошло бы к какой-нибудь криминальной драме в стиле нуар даже и в профессиональном кино:

Впрочем, судите сами: сперва крупным планом дан указательный палец Курасова, который давит на кнопку электрического звонка возле мрачной темно-синей калитки с завитушками, смахивающими на бигуди. Слышится ворчливый лай собаки в глубине двора. Затем возникает мужественное лицо красавца Курасова, снятое в анфас. После этого – ожидание, причём довольно продолжительное, во время которого милицейский палец нашего киногероя ещё несколько раз с усилием надавливает на кнопку звонка. Мне думается, что это очень удачная авторская находка, поскольку такое замедление сюжета усиливает напряжение, сгущает атмосферу чего-то таинственного, зловещего и интригует зрителя. И вот – завязка, как по мне, тоже очень даже недурственная: тяжелые шаркающие шаги и густой женский баритон:

– Кто тама?

Суровый голос Курасова:

– Милиция!

Пауза. Затем:

– А что вам нужно?

– Побеседовать с вами.

– Зачем?

– Откройте калитку, и мы вам всё объясним.

– А вы уверены в том, что пришли по нужному адресу?

– Естественно.

– Но я ничего такого не сделала.

– Не волнуйтесь, гражданка, нам нужно просто побеседовать с вами. 

– На какую тему?

– Гражданка, открывайте калитку. Не усугубляйте своё положение.

– Какое положение?

– Открывайте! Не препятствуйте действиям правоохранительных органов! Если не откроете добровольно – начнём взламывать. 

А дальше – так и ещё круче пошло: скрип открываемой калитки, и в её проеме возникает мордатая баба, обвязанная крест-накрест, как матрос Железняк патронными лентами, пуховыми платками поверх затёртой вязанной кофты, цвет которой так сходу и не определишь. Платье её, очевидно, сшито еврейским портным по моде тридцатых годов прошлого столетия из цветастого маркизета, или мадаполама, воспетого ещё незабвенным корифеем украинской литературы Павлом Григорьевичем Тычиной на заре становления советской власти. Фигура – ну, скажем так, дабы не обидеть эту женщину: привлекательной я бы её называть не стал, а о ногах, приличий ради, умолчу вообще. 

Думаю, этих сведений будет пока довольно.

Выход на сцену матушки Бернштейн был столь эффектен, что камера у Оськина невольно дернулась в его руке, а Курасов отпрянул от мадам если и не в ужасе, то, во всяком случае, в чем-то похожем на панику, и это тоже создало очень хороший кинематографический эффект.

Честно скажу вам, друзья мои, будь я на месте Оськина, бросил бы, к чертям собачьим, работу в милиции и подался бы в кинорежиссёры.

Далее состоялся следующий диалог:

Курасов: гражданка Бернштейн Софья Давидовна?

Софья Давидовна: Да. И что с того?

Курасов: Вы проживаете по этому адресу?

Софья Давидовна: А по какому ж ещё?

Курасов: Одна?

Софья Давидовна: Нет. С дочерью. А что?

Курасов: И где находится настоящий момент ваша дочь? Она дома?

Софья Давидовна: Нет.

Курасов: А где она?

Софья Давидовна: На работе. А в чём, собственно говоря, дело?

Курасов: Кто ещё проживает с вами на вашей жилплощади?

Софья Давидовна: Никто.

Курасов: А ваш супруг? Разве он у вас не прописан?

Софья Давидовна: Он давным-давно сбежал от меня.

Курасов: Куда?

Софья Давидовна: А я почём знаю. Вероятно, к одной из своих потаскух.

Курасов: Он состоит в розыске?

Софья Давидовна: Я в милиции не работаю.

Курасов: А где вы работаете?

Софья Давидовна: Нигде.

Курасов (многозначительно): Так, так… значит, вы нигде не работаете… понятно… А за счет чего же тогда вы, интересуюсь спросить, живёте? 

Софья Давидовна: Не ваше дело.

Курасов: Занимаете гаданием и иной противозаконной деятельностью?

Софья Давидовна: Но надо же мне за что-то жить!

Курасов: Свидетельство о частном предпринимательстве у вас есть?

Софья Давидовна: Какое свидетельство! какое ещё там свидетельство! О чём вы толкуете… Ну, раскину иной раз пасьянс для развлечения. И что в этом плохого?

Курасов: Значит, налоги со своего незаконного оборота в казну вы не платите?

Софья Давидовна: Да что вы ко мне привязались, как репей? С какого ещё оборота! Оставьте меня в покое. 

Курасов: Гражданка Бернштейн Софья Давидовна, вам придётся проехать с нами.

Софья Давидовна: С какой это стати?

Курасов: Для выяснения.

Софья Давидовна: Для какого ещё выяснения! Что я такого сделала? Я бедная больная женщина, живу, и никого не трогаю. Вы лучше бы преступников ловили, насильников, и всяких там маньяков и убийц, чем к беззащитным бабам вязаться.

Курасов: Разберемся.

Софья Давидовна: Да, уж вы разберётесь!

Курасов: И не забудьте прихватить с собой свой паспорт.

Софья Давидовна: Зачем ещё это ещё?

Курасов (обращаясь к Оськину): Юра, сейчас я, во избежание недоразумений, проведу Софью Давидовну в дом за её паспортом, а ты подожди нас пока тут. 

Можно было бы дальше смотреть это увлекательное кино, но пора уже, однако, вернуться к основной нити моего рассказа.

Итак, узнав, что «бабушка приехала», мы с Аргонавтом вылезли из машины и направились к тёмно-синей калитке Бернштейнов. Пока Янсон, как ещё только начинающий домушник, стоял на шухере, я извлёк из кармана отмычки и без особых трудностей открыл замок. После этого мы совершили незаконное проникновение во двор, и я запер за собой калитку. Небольшая дворняга, привязанная к дереву у будки, зарычала на нас, но сделала она это как-то без особого огонька, скорее ради приличия. Я вынул из кармана пакетик с презентом в виде куска докторской колбасы, и бросил её собаке. Та внимательно обнюхала деликатес, вильнула хвостом, и сказала мне на языке телепатии: «у барбосов нет вопросов, проходите». После чего с аппетитом вонзила зубы в колбасу.

Наладив взаимоотношения с собакой, мы подошли к двери дома. 

На этот раз мне пришлось чуток попотеть с замком, прежде чем я и его уговорил. Я потянул ручку двери… дверь со скрипом отворилась, и мы переступили порог дома… 

Поскольку в подобных делах мы были ещё новичками, перчаток на наших руках не было, а маски мы оставили у меня дома на рояле. 

Таким-то вот дилетантским образом мы и начали осмотр квартиры.

Если вы ожидаете, что где-нибудь в доме ненароком завалялся покойничек с простреленной головой или с ножом в спине, как это обыкновенно случается в детективных романах, то спешу вас разочаровать: его не было ни в прихожей, ни в ванной, ни спальнях Софьи Давидовны и её дочери, ни даже в магическом кабинете, где эта старая калоша принимала свою клиентуру.

Интерьер в квартире мамаши Бернштейн был, прямо скажем, непритязательный, в стиле эпохи раннего соцреализма: обои с цветочками на бугристых стенах, потёртые ковры с хрестоматийными орнаментами эпохи шестидесятых годов прошлого века, казарменные кровати с панцирными сетками, герани на подоконниках, громоздкие шкафы… И даже кабинет ведьмы не выпадал из общего стандарта. Разве что на стене за рабочим столом ведьмы висел иконостас с христианскими святыми, да теплилась лампадка под иконой Божьей Матери, а на столе гадалки стояли в бронзовых подсвечниках две толстые оплывшие свечи.

Я проинструктировал Аргонавта, как следует проводить обыск: прежде чем взять в руки какую-либо вещь, следует хорошенько запомнить её местоположение и, после осмотра, аккуратно положить на прежнее место. Одним словом, нигде не оставлять следов своего пребывания в доме. Обращать внимание на любую мелочь, которая может показаться ему странной. После этого мы распределили обязанности. Я взял на себя кабинет и спальни двух ведьм, а Янсон – всё остальное.

Я начал прямиком со спальни молодой змеи и тут же наткнулся на находку. Сумка Нинель! Она лежала в прикроватной тумбочке, и в ней я обнаружил остатки земли. Вне всякого сомнения, эта была ритуальная земля с кладбища, я был убеждён в этом на все сто процентов даже и без всякой экспертизы, но куклы сумке не оказалось. Я пересыпал часть кладбищенской земли в целлофановый пакет и на этом удача отвернулась от нас.

Мы прошерстили всё в доме, однако куклы нигде так и не обнаружили. За это время мне дважды звонил Гена Курасов и интересовался, долго ли ему ещё валандаться с этой чёртовой бабой? И всякий раз я заверял его, что осталось уже совсем немного, и что как только мы управимся, я сразу же сообщу ему об этом. Уже без особых надежд мы осмотрели чердак, сарай, курятник и еще какие-то пристройки, но и это тоже нам ничего не дало.

В общей сложности, на поиски куклы мы ухлопали без малого пять часов и, в конце концов, были вынуждены признать своё фиаско.

Забегая наперед, скажу, что в тот день и Курасов, и Оськин отыграли свои роли на самом высшем уровне.

Прежде чем приступить к допросу, они промурыжили ведьму в своём кабинете минут сорок, а потом, сменяя друг друга, с самыми многозначительными минами задавали ей всякие идиотские вопросы. При этом они делали между своими сеансами длительные паузы, якобы отвлекаясь по неотложным делам.

Приведу здесь несколько образчиков их милицейского творчества:   

Курасов: Ваше имя, фамилия, отчество? 

Софья Давидовна: Вы и сами это знаете.

Курасов: Знаю. Но таков порядок. Это необходимо для протокола. Отвечайте на поставленный вопрос.

Софья Давидовна: Софья Давидовна Бернштейн.

Курасов: Где проживаете?

Софья Давидовна: Улица Гражданская, дом №…

Курасов: Род занятий?

Софья Давидовна: Домохозяйка.

Курасов: Место работы?

Софья Давидовна: Да что вы привязались ко мне со своей работой? А живу в свободной европейской стране! 

Курасов: С семейством Габсбургов вы в родстве состоите? 

Софья Давидовна: Каких ещё Габсбургов? Не морочьте мне голову!

Курасов: А между тем между вами и членами этой семьи просматривается большое сходство.

Софья Давидовна: И что с того?

Курасов: А ваш муж? Он, часом, не приходится им родственником?

Софья Давидовна: Причем здесь мой муж? Он сбежал от меня двадцать пять лет тому назад, и с тех пор, как в воду канул – ни слуху о нём, и ни духу.

Курасов: Так, так… Значит, довели мужика…

Софья Давидовна: Кто довёл! Я довела? Негодяй! Я всю душу ему отдавала, а он бросил меня с маленьким ребенком на руках!

Курасов: Понятно… Значит, так и занесём в протокол… Вы отдавали ему всю душу, а он бросил вас с маленьким ребенком на руках…

Софья Давидовна: Что это вы там записываете?

Курасов: Фиксирую ваши слова.

Софья Давидовна: Зачем?

Курасов: А что это вы так разволновались, гражданочка? Или вам есть что скрывать?

Софья Давидовна: Нет.

Курасов: Ну, вот видите… Просто я хочу всё прояснить… Разложить, так сказать, по полочкам… Что за человек был ваш супруг, с кем он водил дружбу, каковы у него были пристрастия… Понимаете?

Софья Давидовна: Зачем вам это?

Курасов: Вы знали его любовниц?

Софья Давидовна: А если и знала, то, что с того?

Курасов: Вы можете назвать их имена?

Софья Давидовна: Нет.

Курасов: Почему? Не желаете сотрудничать с правоохранительными органами? Или они вам неизвестны?

Софья Давидовна: Неизвестны.

Курасов: А с кем ваш муж водил дружбу вам известно?

Софья Давидовна: Да. Со своими шлюхами.

Курасов: Кем он работал?

Софья Давидовна: Закройщиком в ателье.

Курасов: Ему кто-нибудь угрожал?

Софья Давидовна: А что с ним случилось?

Курасов: Ничего… Просто уточняю…

Софья Давидовна: А почему же вы тогда говорите «был?»

Курасов: Неважно. Как звали вашего мужа?

Софья Давидовна: Эдуард Соломонович… 

Когда Курасов выдыхался, на сцену выходил Оськин. Он с непроницаемым лицом просматривал записи Курасова, поднимал на женщину свои бесцветные глаза и начинал нести всякую околесицу.

Оськин: Так что же это вы, гражданочка… На картах Таро вот гадаете, а налоги в бюджет не платите… Людей обманываете… Предсказываете им одно, а на самом деле происходит нечто совершенно другое… ай-ай! Нехорошо это… нехорошо…

Софья Давидовна: Никого я не обманываю!

Оськин: Вы так считаете? Значит, вы хотите сказать, что милиция занимается клеветой? А вы хоть знаете, какие на вас поступают жалобы?

Софья Давидовна: От кого?

Оськин: От неравнодушных граждан, из которых вы обманным путем вытягиваете немалые суммы денег.

Софья Давидовна: Брешут они всё.

Оськин: А с какой стати им брехать?

Софья Давидовна: Не знаю.

Оськин: Ну, вот видите, не знаете, а обвиняете…

Софья Давидовна: И что же они вам там пишут?

Оськин: Ну, вот допустим, что вы содрали с одной сексуально озабоченной гражданки очень крупную сумму денег, обязуясь сделать ей приворот на одного парня – и надули. Ай-яй… нехорошо это, Софья Давидовна… нехорошо…

И далее всё шло по тому же кругу. 


Продолжение Глава четвёртая  http://proza.ru/2026/07/06/577