Голоса России. Ф. М. Достоевский. Банька

                От публикатора
  Несколько недель назад я получил на почте бандероль без обратного адреса. Внутри — рукопись и пояснительная записка, якобы написанные самим Фёдором Михайловичем Достоевским.
   Разумеется, я усомнился в том, что это и впрямь написано рукою покойного классика. Да и кто в здравом уме в такое поверит? Но, скорее для «чистоты эксперимента», чем из тайной надежды поколебать свои сомнения отнёс рукопись на экспертизу по адресу Выборгская 3, в Москве — в РГАЛИ, Российский государственный архив литературы и искусства. Эксперты провели почерковедческую и стилистическую экспертизу — и заключили: записка и статья вполне могут соответствовать перу писателя Фёдора Михайловича Достоевского с высокой степенью вероятности. Установить авторство с абсолютной достоверностью невозможно — так и написано в заключении. Но... и опровергнуть — тоже.   
  Я ещё подумал было, как хорошо, для нас, читателей, а не для писателей, что тогда ещё не было никаких механических и тем более электронных устройств для печатания, а писали своею рукой. Любой листочек — факсимиле и от этого его ценность увеличивается. Не важно, что там Пушкин себе развлекался — рисовал да дурачился, зато своею гениальною рукою! А пиши они электронным текстом, какой сейчас архив оставили бы? Если б не письма писали тогда писатели друг другу, являя лучшие образцы эпистолярного жанра,  — как положено на бумаге, в конвертике, а общались через мессенджеры, ну на худой конец эмайлами, или по простому - «на мыло», чтобы мы сейчас имели? Я ещё подумал, что, конечно, глупо на законодательном уровне заставлять пишущую братию опять трудится пером, чернилами или просто шариковой ручкой — муки творчества и так делает их труд не из лёгких, а тут ещё творческий процесс усложняется чисто технически, точнее — отсутствием всякой техники. М-да, нет теперь рукописей, а значит, и гореть нечему. Может, оно и к лучшему. Но хотя бы вести переписку по старинке — письмами в конвертике - со своими коллегами или друзьями, ну хотя бы иногда, было бы не лишне.
    Ну да ладно, я немного отвлёкся от основной темы. Вернёмся к этой статье и записке при ней.
  Как автор оказался в курсе происходящего — не знаю. Возможно, гений не просто предсказал однажды события наших суровых дней, а сам и придумал их? А мы только зримые и незримые многочисленные персонажи его романа-антиутопии.
    Не смотря на на то, что туман сомнения в моём сердце не до конца был развеян, тем не менее я счёл достаточным основанием для публикации заключение столь авторитетной экспертизы. А поэтому и    публикую пояснительную записку и статью в оригинале. Но поскольку в орфографии этого сайта нет букв ять и фета, сайт их автоматически заменил на знаки ;. Для того, чтобы читателю было более понятно, как оригинальный тектс должен был выглядеть без технических искажений, я  специально в начале публикации выложил скрин финальной части пояснительной записки. Приношу своим читателям от своего имени и имени автора статьи общее извенения за образовашееся не по нашей вие неудобства.
   
                ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА


  Милостивый государь! Вы публикуете голоса т;хъ, кого принято считать почившими. Сіе похвально — и редко. Большинство предпочитаетъ не слышать мёртвыхъ. Оно и понятно: мёртвые не врутъ, а правда... кому она нужна?
   Я написалъ сію статью, потому что не могъ не написать. У Россіи, знаете ли, есть любимая забава: летать съ колокольни — съ гусиными крыльями за спиной. И всякий разъ она это паденіе воспринимаетъ за полётъ. Грохнется оземь съ высоты на глазахъ у всего народа — и гордится собою, корчась отъ боли. Въ дневникахъ я много размышлялъ о самоубійствахъ — о томъ, что русский челов;къ, потерявъ в;ру, теряетъ и основаніе для жизни. Ибо безъ Бога — всё обесц;нено, всё бессмысленно, а разъ такъ — незачемъ и жить. Сія логика доведена до посл;дняго предела. А русский челов;къ именно туда и идётъ — до посл;дняго предела. Широта натуры его такова, что онъ одинаково страстно обращается и къ добру, и ко злу — и въ томъ, и въ другомъ доходитъ до крайности. Сузить бы его. Да кто же сузитъ?
  Нынче же Россія летитъ въ пропасть — и тянетъ за собою Малороссію. Въ обнимку летятъ, какъ два брата, которые не поделили отцовскаго наследства и сорвались оба. И предстоитъ имъ еще пережить свою катастрофу — не миновать. Вопросъ лишь въ томъ, что будетъ после? А я, признаться, не знаю. Многое уже упущено. Много обстоятельствъ противъ.    Возродится ли Русь — не берусь пророчествовать. При жизни я верилъ въ сiе безоговорочно. Я и теперь продолжаю верить, но съ болью. А боль, какъ изв;стно, верн;е над;жды.
  Почему вамъ? Вижу, что по духу вы челов;къ русский — однако видите Россію не только изнутри, но и снаружи. Сей взглядъ более объёмный и более верный. Великое видно только съ расстоянія. Россія — именно такова. Я самъ въ симъ убеждался, живя подолгу въ Европ; — въ Дрезден;, въ Жене;в;, въ Флоренціи. И Николай Васильевичъ тоже. Почти вс; политическіе потуги Россіи суть драматическій романъ съ Европой. Даже отношенія съ Малороссіею — сiе теперь тоже часть сего романа. Горькая его часть.


  Ваш Федоръ Достоевскiй.

---
                БАНЬКА.

            

    Я пишу сіе не для тебя, читатель. Я пишу сіе для себя. Но такъ ужъ вышло, что ты — это я. И я — это ты. Мы — одинъ народъ, одна плоть, одна тоска, одна банька съ пауками, которую мы называемъ жизнью. И потому всё, что я говорю соб;, — я говорю и теб;. Не потому, что имею право судить, — а потому, что молчать было бы предательствомъ насъ обоихъ.
   Но прежде всего — объ одномъ предм;т;, самомъ, казалось бы, обычномъ, и темъ не мение весьма и весьма замечательномъ, если вдуматься хорошенько.
  Челов;къ р;дко говоритъ всю правду о себ; другому челов;ку. И сіе, заметьте, вовсе не потому, что онъ непременно лжецъ или злод;й — нетъ, нетъ! Просто — такъ устроено. Прежде хотя бы исповедовались священнику: батюшка выслушаетъ, отпуститъ, тайну сохранитъ — и то легче. Да и на испов;ди, признаемся честно, говорили не всё, а что говорили — ум;ло приглаживали, подбирали слова поудобн;е, помягче. Другому же челов;ку — и подавно. Если и скажетъ челов;къ о себ; правду, то не всю. И разбавитъ ея ложью. Какъ правило — красивой, стройной, весьма убедительной. И сделаетъ сіе такъ ум;ло, такъ артистично, что вымысламъ поверятъ даже охотн;е, чемъ самой правд;. Да;-съ. Именно такъ.
  Но вотъ, что поистин; удивительно — и вотъ, о чёмъ я, господа, хочу поговорить особо. Да что другому — себ; самому челов;къ р;дко когда о себ; всю правду скажетъ! Всю — неприятную, горькую, ту самую, которую знаетъ прекрасно и безъ всякаго излишняго самокопанія. Знаетъ — и молчитъ. Отворачивается. Находитъ занятіе поважн;е. Потому что признать — значитъ отвечать. А отвечать — страшно. Страшн;е всего на св;т;.
   Но вотъ беда: есть у каждого изъ насъ свой соглядатай. Тихій такой, неприметный. До поры до времени сидитъ себ; въ уголк; и молча за всемъ наблюдаетъ — отъ его острого взора ничего, ровно с;мь ничегошеньки не скроется. Всё помнитъ — до мельчайшей подробности, до самого ничтожнаго, самого постыднаго пустяка — даже то, что казалось челов;ку уже давно и прочно и окончательно позабытымъ. И вотъ въ какой-то моментъ — какъ правило, заметьте, именно въ самый скверный, въ самый неподходящий моментъ, когда меньш; всего этого ждёшь, — сій соглядатай возьмётъ да и припомнитъ теб; нечто такое, что ты очень, очень хотелъ бы позабыть навсегда. Или скажетъ теб; о теб; же такую правду — негромко, безъ всякаго пафоса, просто такъ, какъ говорятъ о д;л; давно решённомъ, — что хуже обвиненія самого суроваго суда. Что потомъ хоть руки на себ; накладывай. Вотъ что такое сій соглядатай. Онъ — сов;сть. И она не дремлетъ, сколько ея ни усыпляй, сколько ни заглушай виномъ, суетою, весельемъ или телев;зоромъ.
   Но — и вотъ тутъ-то и начинается самое интересное! — есть у каждого изъ насъ и свой адвокатъ. Тоже тихій, тоже неприметный, но — голосистый, когда надо. Сей адвокатъ всегда, при любыхъ обстоятельствахъ, во всякомъ д;л; — будетъ тебя оправдывать. Потому что это ты сделалъ — а стало быть, уже и главное смягчающее обстоятельство готово. Кроме того, твой самый личный адвокатъ не замедлитъ захлопнуть ротъ тому правдорубу;соглядатую — нечего, молъ, прошлое ворошить да тоску нагонять, живёмъ одинъ разъ, оставь челов;ка въ покой, дай ему передохнуть, не мучь. И ротъ закрывается. И тоска отступаетъ. И челов;къ — переводитъ духъ, распрaвляетъ плечи.
   Вотъ сій адвокатъ — и есть тотъ самый голосъ, о которомъ я намеренъ говорить сегодня подробно. Ибо онъ — не просто защитникъ. Онъ — нечто куда более с;рьёзное. Сей голосъ умный, холодный, насмешливый — голосъ, который говорилъ мн; въ часы ночныя, когда челов;къ наедин; съ собою и некому пустить пыль въ глаза:
   «Брось, дуракъ! Для чего ты изводишьъ себя? Миръ каковъ былъ, такъ и останется. Люди каковы были, такъ и будутъ. Христосъ приходилъ — и что же? Люди, эти жалкіе, ничтожные люди, души которыхъ Онъ такъ хотелъ вс;мъ своимъ безграничнымъ сердцемъ спасти отъ гибели, Его же и отправили на крестъ. Разбойника;душегуба простили, а своего Спасителя распяли. Такъ и посл; Него распинали другъ друга съ не меньшимъ усердіемъ. Исторія — сіе бесконечное повтореніе одного и того же: насиліе, обманъ, трусость, корысть, и снова насиліе. Ты одинъ ничто не изменишь. Такова гадкая природа челов;ка во все времена — хоть въ Америк;, хоть въ Россіи, хоть где. Ты умрёшь — и тебя зароютъ въ землю, и будетъ тамъ тьма, сырость и черви, и никакаго продолженія. Живёмъ однажды. Зачемъ же сіи единственный разъ тратить на страданіе — добровольное, ненужное, никемъ не оцененное?»
 Голосъ сій былъ красноречивъ. Голосъ сій былъ логиченъ. Голосъ сій, — скажу прямо, — былъ умн;е многихъ живыхъ людей, которыхъ я встречалъ. Ибо у него былъ неотразимый даръ: онъ никогда не лгалъ въ частностяхъ. Онъ говорилъ только правду — и именно этимъ лгалъ въ ц;ломъ. Сіе и есть высшее искусство дьявола: составлять ложь изъ совершенно верныхъ кирпичиковъ. Кладётъ кирпичикъ къ кирпичику — одинъ къ одному, ровненькие, одинаковыя, нигд; не покривитъ. Стены получаются просто идеальными — красивыми и прочными. Да только строитъ онъ домъ какой-то странный: ни вы;зда, ни входа въ нёмъ нетъ, и оконъ тожъ. И только когда онъ накрываетъ т; стены бетонными плитами, вдругъ съ ужасомъ понимаешьъ: возвёлъ-то онъ теб; и не домъ вовсе, а твой саркофагъ. И спасенія изъ него нетъ.
 Но заметьте: сіе не абстракція. Сей голосъ звучитъ сегодня въ миллионахъ русскихъ душъ — только не ночью и не въ философскихъ терминахъ, а днёмъ, въ подъ;зді, на школьномъ двору, въ казарм;, въ тюремной кам;р;, за столомъ съ телев;зоромъ. Онъ звучитъ по;разному — каждому на его понятномъ язык;: интеллигенту — логически выверено, съ правильно сформулированными мыслями, съ мно;жествомъ научныхъ терминовъ, а уголовнику или просто пацану съ подворотни — на блатномъ нар;чіи, другими словами — но съ тою же самой сутью. И об этомъ намъ ещё предстоитъ говорить.
  Разберёмъ же этотъ голосъ такое; есть? Я слишкомъ уважаю читателя, чтобы предлагать ему д;шевыя опроверженія.
«Миръ не изменится» — верно. Въ томъ смысл;, что зло изъ мира не уйдётъ никакимъ челов;ческимъ усилиемъ. Ни однимъ. Ни тысячью.
«Люди останутся такими же» — верно. Природа челов;ческая не переделывается ни революціями, ни просв;щеніемъ, ни самыми благородными пропов;дями. Какъ жрали другъ дружку тысячи л;тъ назадъ, такъ и теперь свой рационъ не особо изменили. Только более цивилизованно сіе стали делать — вымывъ въначале руки, съ ножомъ и вилкой, и не чавкая громко, и въ зубахъ ковыряться не леземъ пальцами, а зубочисткою выковыриваемъ застрявшаго тамъ кого-то изъ своихъ соплеменниковъ или чужаковъ. Ну почти всегда зубочисткою. Въ основномъ.
  «Ты умрёшь и тебя зароютъ» — и сіе верно. Умрёмъ вс;. Кто же споритъ? И зароютъ. Или сожгутъ — какъ получится.
Всё верно. Каждое слово — правда. И именно поэтому сій голосъ — голосъ дьявола. Ибо дьяволъ, по глубочайшему убежденію моему, никогда не лжётъ о фактахъ. Онъ лжётъ о смысле фактовъ. Онъ берётъ истину и вынимаетъ изъ неё душу — и подаётъ вамъ трупъ истины съ видомъ величайшаго благод;теля. Но есть ложь, которая страшн;е прямого обмана. Сіе — правда, изъ которой изъята Богъ.
  И вотъ зд;сь необходимо остановиться и назвать в;щи своими именами. Обманъ — сіе не просто нравственныйъ изъянъ или даже уголовная статья. Обманъ —  первородное имя дьявола. «Онъ былъ лжецъ отъ начала» — сказано въ Евангеліи отъ Іоанна не какъ характeристика, а какъ определеніе природы. Дьяволъ не убиваетъ въ первую очередь — онъ лжётъ. Убийство вторично. Первична подмена: реальнаго — мнимымъ, истиннаго — видимостью истиннаго, живаго — мертвечиною въ красивой оболочке. Богу нетъ смысла врать: некому и незачемъ. Богъ и естъ правда, а правда — сіе и естъ Богъ. И когда мы будемъ говорить о Россіи — а мы будемъ о нейъ говорить, — помните объ симъ определеніи. Ибо оно объяснитъ намъ многое.
  И вотъ что я понялъ, пройдя черезъ сіи соблазны изнутри: дьяволъ — не персонажъ греческой трагедіи, ввергающее въ ужасъ и трепетъ могучее и беспощадное существо. Нетъ. Наоборотъ. П;рвое впечатленіе отъ встр;чи съ нимъ — симпатія. Милейшая и располагающая къ себ; дружелюбная улыбка. Онъ такой и есть — милейшій малый. Очень удачно Гёте его изобразилъ: это лакей, идеальный и проворнейшій слуга, угадывающій вс; наши желанія и прихоти наперёдъ. Онъ эксплуатируетъ наши слабости. А челов;къ слабъ. Мы не сказочныя герои и не титаны изъ древнихъ мифовъ. Мы состоимъ не просто изъ крови и плоти, но и изъ страховъ, сомн;ній, обидъ, любви, ненависти, раскаянія и прощенія. Всего, всего много въ одномъ единственномъ челов;к; намешано. Широкъ челов;къ! Сузить бы его! Но любой челов;къ, какимъ бы сильнымъ онъ ни казался, рано или поздно устаетъ. Устаетъ ломать копья о ветряныя мельницы. И вашъ личный слуга вамъ своимъ бархатистымъ голоскомъ тихо скажетъ: «Брось! Хватитъ! Отдыхай! Пожал;й себя любимого. Плетью обуха не перешибёшь». И вы послушно сдаётесь.
Но вотъ чего сій голосъ вамъ не скажетъ — и въ сємъ вся его хитрость. Онъ не скажетъ, кому именно вы сдаётесь. А говоритъ онъ вамъ вотъ что — ласково, съ улыбочкой, почти по;приятельски: «Расслабься. Отдохни. Я теб; баньку приготовилъ — по высшему разряду, всё честь по чести, попаришься какъ следует, отдохнёшь по полному». И подмигиваетъ такъ располагающе. И вы идёте. Потому что устали. Потому что верите. Потому что очень хочется наконецъ отдохнуть.
  А банька-то  — не топлена. Грязная. Кругомъ пауки. И дверь за тобой — заперта. Не выйти.
   Помните, какъ описывалъ вечность Свидригайловъ? Его спросили: неужели онъ Совсемъ не веруетъ въ будущую жизнь? И онъ ответилъ — тихо, почти задумчиво: «А что, еслиъ тамъ только одни паучки?» И объяснилъ: вотъ представьте — вечность, а въ ней только маленькая закопчённая банька, такая деревенская, съ паутиной по вс;мъ угламъ — вотъ и вся вечность. Вотъ весь рай. Вотъ всё, что вамъ обещаетъ сей услужливый голосъ. Не свобода — банька съ пауками. Не простор — замкнутый мракъ, изъ которого уже нетъ выхода.
Посмотрите на Россію нынешнюю — и вы увидите эту баньку. Не метафорически — буквально. И не топлёную. Холодную. Сырую. Ту, въ которой уже давно не моются — просто живутъ, потому что выйти некуда, а внутри хотя бы стены знакомыя. Вместо света — копоть, вместо простора — почерн;вшія брёвна, вместо живыхъ людей — люди, привыкшие къ паукамъ настолько, что уже не замечаютъ их. Пауки сплели свою паутину по угламъ, надъ нами и внутри насъ — въ нашихъ душахъ
  Банька — слово емкое. Русское слово. Въ ней мылись, въ ней парились, въ ней рожали, въ ней умирали. Въ ней, говорятъ, и гр;шили — куда жъ безъ этого. Вотъ и весь особый путь. Вотъ и вся метафизика. Пауки обжились, выросли, над;ли мундиръ — и объявили нетопленую баньку Третьимъ Римомъ. И не случайно, что смотрящаго этой баньки зовутъ — Паутинъ.
   Третій Римъ не горитъ и не тонетъ. Онъ просто гніетъ — тихо, привычно, съ паутиной по угламъ. И Ванька сидитъ внутри, чешетъ въ затылк; и думаетъ: а в;дь неплохо, въ общемъ-то. Какъ-никакъ, а жить-то можно. Свои. Пауки не кусаютъ — пока смирно сидишь.

   Но вотъ что самое страшное. Банька эта — не снаружи. Она — внутри. Внутри каждаго изъ насъ. Христосъ говорилъ: "Царствіе Небесное внутри васъ есть". Но в;дь то же самое — про адъ. Адъ тоже внутри.  Вотъ, что важно понять: как мы превратили свой миръ  — добровольно, постепенно, почти незам;тно -  в эту баньку с пауками?
   Почему мілліоны людей — мужчины и женщины, молодые и не очень — такъ охотно идутъ въ эту баньку? Почему между честной, порядочной жизнью и жизнью порочной такъ часто выбираютъ порочную? Почему мужчины, им;я возможность мирнаго честнаго труда, пусть и нелёгкаго, выбираютъ одобренное властью убійство въ вид; контрактной службы на войн;?
    Я слышу привычные отв;ты: безвыходность, нужда, обстоятельства. Да, бываетъ и такъ. Бываетъ настоящая безвыходность, когда нужна срочно сумма, которую честнымъ трудомъ не заработать, а близкій челов;къ погибнетъ безъ неё. И челов;къ жертвуетъ собой ради другого. Это, можетъ быть, даже благородно по нам;ренію. Но тутъ-то и нужно помнить: дорога благими нам;реніями выстлана въ адъ. Сначала — противно. Сначала челов;къ себя понуждаетъ, оправдываетъ передъ собой. А потомъ привыкаетъ. Втягивается. Входитъ во вкусъ. Привыкаетъ къ лeгкимъ и быстрымъ деньгамъ. И вотъ уже н;тъ никакой нужды, а онъ продолжаетъ — потому что такъ пріятн;е.
   Ибо вотъ въ чeмъ страшная правда, о которой принято молчать: гр;хопаденіе пріятн;е праведной жизни. Праведность — это карабканіе въ гору: тяжело, медленно, руки въ кровь о камни. А гр;хъ — это пріятный спускъ съ горы въ бездну. Легко, быстро, даже весело поначалу. Солдатъ на несправедливой войн; порой чувствуетъ себя равнымъ Богу — онъ самъ р;шаетъ, убить кого-то или оставить ему жизнь. Это опьяняетъ. Это наполняетъ чувствомъ самоупоенія такой силы, что ради него иные и идутъ на войну — не за деньги, не по принужденію, а именно за этимъ чувствомъ. Особенно сладко оно въ сравненіи съ гражданскимъ челов;комъ — т;мъ, кто не убивалъ и жизнью по-настоящему не рисковалъ. “Вотъ я — настоящій мужчина, а ты — такъ, непонятно что". Не важно, что ты, можетъ быть, спасъ сотни жизней, работая хирургомъ. Ты не прошелъ мужскую иниціацію смертью.
   И в;дь далеко не всегда это происходитъ въ результат; долгой внутренней борьбы, мучительнаго выбора между добромъ и зломъ. Часто — ахъ, какъ часто! — это происходитъ удивительно легко и даже радостно. Потому что н;тъ никакой борьбы внутри — н;тъ борьбы между долгомъ и желаніемъ, между честью и выгодой. А н;тъ её потому, что общество давно упразднило саму возможность такой борьбы. Въ нын;шнемъ обществ; границы добра и зла начерчены только уголовнымъ и административнымъ уложеніями. То есть н;тъ больше ни аморальнаго поступка, ни безчестнаго, ни позорнаго, ни т;мъ бол;е — гр;ха. Есть только правонарушеніе. И законникъ р;шитъ — достоинъ ты наказанія или н;тъ. Бога н;тъ, сов;сти н;тъ, только адвокатъ.
  Вотъ она — та самая банька съ пауками, описанная Свидригайловымъ. Только не какъ вид;ніе одного безумца — а какъ государственное устройство. Общество, въ которомъ упразднёнъ Богъ и упразднена сов;сть, — это и есть закопчённая банька. Тёплая. Привычная. Съ уютными паучками по угламъ. Изъ которой никуда не хочется выходить — потому что уже и не помнишь, что бываетъ иначе.
   Есть слова, которые я не могу забыть. Слова о томъ, что мы, люди, — «натуры широкія, способныя вм;щать всевозможные противоположности и разомъ созерцать об; бездны, бездну надъ нами, бездну высшихъ идеаловъ, и бездну подъ нами, бездну самого низшаго и зловоннаго паденія». Прибавить къ этому нечего, разв; что прим;нить къ тому, что мы видимъ вокругъ.
   Ибо вотъ въ чёмъ весь ужасъ: об; бездны — настоящія. Об; — зіяютъ. И челов;къ стоитъ надъ ними одновременно. Онъ способенъ на Мадонну и на Содомъ. На жертву и на предательство. Онъ способенъ въ одну и ту же ночь плакать надъ чужимъ горемъ — и назавтра пройти мимо него, потому что такъ удобн;е.
  И вотъ, что я понялъ, пройдя чрезъ соблазнъ изнутри: діаволъ поб;ждаетъ не тогда, когда челов;къ д;лаетъ что-то ужасное. Онъ поб;ждаетъ тихо. Онъ поб;ждаетъ въ тотъ моментъ, когда челов;къ произноситъ про себя — устало, безъ па;оса, почти разумно: "Ну и ладно. Пусть такъ. Чего ради?"
   Сіе — капитуляція безъ боя. Не злод;йство, н;тъ, — злод;йство хотя бы требуетъ усилія и оставляетъ сл;дъ. А вотъ эта тихая сдача, это благоразумное отступленіе отъ самого себя — она не оставляетъ ничего. Челов;къ продолжаетъ ходить, ;сть, говорить, даже см;яться — но внутри уже пусто. Бездна высшихъ идеаловъ закрылась. Осталась только другая.
   И всё-таки — зач;мъ не сдаваться? Если міръ не изм;нится, если тебя зароютъ, если страданіе твоё ник;мъ не будетъ зам;чено и оц;нено, — зач;мъ выбирать крестъ?
   Выбираютъ крестъ — не для міра. Не для исторіи. Выбираютъ крестъ — для того единственнаго и невосполнимаго, что есть въ челов;к; и что діаволъ такъ методично старается у него отнять: для образа Божія въ душ;.
   Тотъ, кто беретъ отъ жизни об;ими руками ради наслажденія, — онъ свою душу расходуетъ. Тратитъ её, какъ тратятъ деньги, и въ конц; концовъ обнаруживаетъ пустой кошелёкъ. Тотъ же, кто выбираетъ путь трудный, — онъ свою душу строитъ. Каждое страданіе, принятое безъ озлобленія, — это камень въ фундаментъ. Пауки сплели свою паутину по угламъ, надъ нами и внутри насъ — въ нашихъ душахъ . И къ концу жизни оказывается, что выстроено н;что, чего никакіе черви не съ;дятъ, потому что оно — не плоть.
  Вы скажете: но Христосъ и тотъ на крест;  воззвалъ къ Богу: "Зач;мъ Ты Меня оставилъ?" Да, воззвалъ. И это — не слабость. Это — величайшее изъ всего, что есть въ Евангеліи. Потому что Онъ не притворялся, что не больно. Голго;а не отм;няетъ боли. Праведный путь об;щаетъ только одно: что боль эта — не безсмысленна. Христосъ воззвалъ — и не сошелъ съ креста. Вотъ въ чёмъ всё д;ло. Не сошёлъ — хотя могъ. Вотъ это «не сошелъ» — и есть самый главный отв;тъ діаволу. Не аргументъ, не доказательство, — поступокъ. Только поступокъ отв;чаетъ на соблазнъ.
   Помните, страшный монологъ Ивана Карамазова, отъ котораго у людей чуткихъ и понын; сжимается сердце? Онъ говорилъ о слез; ребёнка. Не о мор; крови, не о мілліонахъ жертвъ историческихъ катастрофъ — н;тъ. Именно о слез;. Одной. Единственной. Той, что катится по щек; дитяти, которое не понимаетъ, за что его мучаютъ, и тянетъ крошечныя руки въ пустоту, гд; должна быть защита, а её н;тъ.
   Иванъ говорилъ: никакая гармонія міра, никакое будущее счастье челов;чества, никакое торжество какой угодно великой идеи — не стоитъ этой слезы. Не стоитъ! Онъ не отрицалъ Бога — онъ спрашивалъ о ц;н;. И ц;на эта была названа имъ со всею беспощадностью: дитя не можетъ быть матеріаломъ для чужого величія.
   Что же мы видимъ въ Россіи нын;шней? Государство провозгласило себя носителемъ н;коей великой исторической миссіи. Туманной, перем;нчивой — то «особаго пути», то «многополярнаго міра», то «защиты русскаго міра» — но суть её неизм;нна: государство важн;е челов;ка. Государство — в;чно, челов;къ — случаенъ. Государство — ц;ль, челов;къ — средство. Но в;дь это и есть та самая «высшая гармонія», отъ которой отказался Иванъ Карамазовъ. Слеза ребёнка льётся съ об;ихъ сторонъ войны. И никто не считаетъ.
   Молчаніе русскаго общества — вотъ что должно быть предметомъ безпощаднаго нравственнаго суда. Не вн;шняго суда — судилищъ, трибуналовъ, историческихъ комиссій. Н;тъ. Суда внутренняго, сов;стнаго, того единственнаго суда, который и есть настоящій.
   Вы говорит;: война. Да, война. Тамъ гибнутъ д;ти, тамъ гибнутъ наши, тамъ гибнутъ т;, кого мы не знаемъ. И ты говоришь: «Я не на войн;, я зд;сь, въ сторон;». А я теб; скажу: ты на войн;. Каждый день. Война идётъ за твою душу. Пауки хотятъ, чтобы ты пов;рилъ, что челов;къ — это мясо. Что можно убивать за деньги. Что можно врать во спасеніе. Что можно смотр;ть — и не вид;ть. И если ты сдаёшься — ты проигрываешь эту войну. Не на пол;, а внутри. И тогда ты становишься такимъ же паукомъ. Ты начинаешь плести паутину для другихъ — для своихъ д;тей, для жены, для сос;да. Ты говоришь имъ: «Не л;зь, не высовывайся, сиди тихо». И ты растишь новое покол;ніе пауковъ, которые будутъ жить въ той же баньк; и считать её раемъ.
    Но вотъ что я понялъ, когда дошёлъ до самого края. Самое страшное, что держитъ насъ въ этой баньк;, — это не страхъ. Не сила пауковъ. Не война. Это — наша усталость. Мы устали любить. Мы устали состраждать. Мы устали плакать. И мы р;шили: «Хватитъ, буду какъ вс;. Буду жить для себя». И это — самый страшный гр;хъ. Потому что жить для себя — значитъ умереть для другихъ. А безъ другихъ — н;тъ Христа. Онъ сказалъ: «Гд; двое или трое собраны во имя Моё, тамъ Я посреди нихъ». А мы не собираемся. Мы разб;жались — каждый въ свою баньку, каждый въ свою паутину, каждый в свой смартфонъ. И Христосъ остался снаружи. И стучится. А мы не слышимъ. Или д;лаемъ видъ, что не слышимъ, — потому что если откроемъ, придётся выходить. А тамъ холодно. Тамъ — Голго;а. Но безъ Голго;ы н;тъ Воскресенія.
   Нын;шнее русское общество сняло съ себя всякую отв;тственность. Во всёмъ виноваты Западъ, провокаторы, враги, исторія, обстоятельства, — но только не самъ русскій челов;къ, сидящій на диван; и привычно листающий сообщенія. Вотъ парадоксъ, который я хочу сформулировать со всею точностью: челов;къ, говорящій «я виноватъ», ещё живъ нравственно. Въ нёмъ ещё есть искра. Страшенъ тотъ, кто произноситъ съ искреннимъ недоум;ніемъ: «А я тутъ при чёмъ?» Онъ — при чёмъ. При всёмъ.
   Но прежде всего остальнаго — прежде Россіи, прежде исторіи, прежде слезы ребёнка — челов;къ долженъ отв;тить себ; на одинъ вопросъ. Одинъ. Самый первый и самый посл;дній. Есть Богъ — или н;тъ?
  Не «в;рую» — въ смысл; привычки, семейнаго преданія, пасхальнаго кулича и св;чки въ церкви на Рождество. Не «нав;рное, что-то есть» — въ смысл; уклончиваго служенія двумъ господамъ, который ни къ чему не обязываетъ. А — есть? Да или н;тъ. Лично ты, сейчасъ, наедин; съ собою — что отв;чаешь?
   Ибо отъ этого отв;та зависитъ всё остальное. Абсолютно всё. Если Бога н;тъ — тогда голосъ, о которомъ я говорилъ выше, совершенно правъ. Тогда бери об;ими руками, живи для себя, черви въ конц; — и точка. Никакой другой логики при посл;довательномъ атеизм; н;тъ и быть не можетъ. И я уважаю посл;довательнаго атеиста несравненно больше, ч;мъ челов;ка, который говоритъ «Богъ есть» — и живётъ такъ, будто Его н;тъ.
   Но если — есть? Тогда въ руки теб; была вложена Благая В;сть. Тогда уже не скажешь: не зналъ, не в;далъ, не догадывался. Зналъ. В;далъ. Было сказано прямо, безъ обиняковъ, языкомъ настолько простымъ, что понялъ бы и ребёнокъ. Кому многое дано — съ того многое и взыщется.
  И вотъ ты стоишь передъ Нимъ. Не когда-то потомъ, посл; смерти. Только сейчасъ и всегда — сейчасъ. Ибо Онъ тебя видитъ изнутри — лучше, ч;мъ ты самъ себя видишь. Онъ зналъ это ещё прежде, ч;мъ ты родился — и всё равно создалъ тебя. Со вс;ми твоими немощами, со вс;ми твоими прыщами и глупостями, со всею той мутью, которая живётъ на дн;. Зналъ — и создалъ. И любитъ. Не за заслуги — ихъ н;тъ. А просто такъ. Потому что ты — Его.
  Почему же ты Его не любишь — хотя бы сотою долей той любви, которою Онъ тебя любитъ?
   Молчишь? Ищешь слова? — Не ищи. Словъ тутъ н;тъ. Есть только этотъ вопросъ, висящій въ воздух;, и твоё молчаніе, и гд;-то въ самой глубин; — что-то, что шевельнулось. Это и есть сов;сть.

Ты къ себ; снисходителенъ. Всегда! Н;тъ такого твоего поступка, котораго бы ты себ; въ конечномъ счет; не простилъ. Найдешь объясненіе, найдёшь и смягчающія обстоятельства. Но вотъ — другой. Ближній твой - братъ отъ одного Отца. Почему же его ты судишь? Не спрашиваю — за что. Спрашиваю — по какому праву?
   Какою м;рою м;рите — такою и вамъ отм;рено будетъ. Это сказано не въ вид; угрозы. Это сказано какъ законъ — такой же точный, какъ математическій. Прощай брату не семь разъ, а семижды семь. То есть — безъ счёта. То есть — какъ себ;.
   Жить съ Богомъ въ сердц; — значитъ жить въ любви. Только въ ней. Въ любви къ Создателю — и въ любви ко всему Имъ созданному, ибо одно безъ другого невозможно и лживо. Нельзя говорить «люблю Бога» — и презирать челов;ка, котораго Онъ создалъ съ той же любовью, что и тебя. Одна минута настоящей такой любви стоитъ больше, ч;мъ годы заученныхъ молитвъ, произносимыхъ въ пустоту. Молитва безъ любви — это шумъ. Богъ слышитъ не слова — Онъ слышитъ то, что за словами.
   Посмотрите, что произошло съ нравственнымъ чувствомъ. Не съ закономъ — съ чувствомъ. Исчезло то живое общественное отвращеніе ко злу — та здоровая душевная брезгливость, которая отличаетъ живое общество отъ мёртваго: способность ужасаться безчестному поступку не потому, что онъ наказуемъ, а потому, что онъ безчестенъ. Вотъ этого н;тъ - иссякло, за ненадобностью.
   Остался одинъ критерій: поймали или не поймали. Народъ самъ въ своихъ поговоркахъ честно это зафиксировалъ: «Не пойманъ — не воръ». «Богъ не выдастъ — свинья не съ;стъ». Зам;тьте: Богъ въ этихъ поговоркахъ — не судья и не свид;тель. Онъ — соучастникъ. Его призываютъ не выдавать. Его просятъ закрыть глаза.

  Мы перестали стыдиться. Мы перестали красн;ть за то, что живёмъ неправедно. Стыдъ — это когда душа обнажается и ей холодно. А мы над;ли сто одёжекъ — цинизма, привычки, отговорокъ, «ну и что, вс; такъ живутъ» — и намъ теперь не холодно. Намъ теперь такъ и надо. Но безъ стыда н;тъ покаянія. Безъ покаянія н;тъ прощенія. Безъ прощенія н;тъ жизни. Только смерть. Только банька, въ которой самъ себя запёрся и ключъ выбросилъ.
  А въ христіанской этик; — наоборотъ. "Не суди да не судимъ будешь". Но и: "Возжелалъ жену ближняго своего — уже согр;шилъ". Ещё до поступка. Въ помысл;. «Если же правый глазъ твой соблазняетъ тебя, вырви его и брось от себя ". То есть судья — ты самъ. Прокуроръ — ты самъ. И приговоръ выносишь себ; — ты самъ. Безъ свид;телей, безъ протокола, безъ адвоката. Это бескомпромиссно честно — и безпощадно къ самому себ;.
  Именно этой безпощадности къ себ; — и н;тъ. Всё построено на обман; вс;хъ и вся. И вс; это знаютъ. А потому — видя тотальный обманъ вокругъ, наблюдая ложь какъ норму жизни, какъ воздухъ, которымъ дышатъ, — люди считаютъ вполн; логичнымъ и самимъ жить по т;мъ же неписаннымъ правиламъ. Разъ вс; обманываютъ — и я буду. Разъ вс; воруютъ — и мн; гр;хъ отставать. Это и есть утрата живого нравственнаго чувства. Когда общество уже не отторгаетъ ядъ, а начинаетъ его вырабатывать само.
    Вотъ въ чёмъ преступленіе безъ наказанія въ самомъ глубокомъ смысл;. Не то, что злод;й изб;жалъ суда. А то, что судъ собственной сов;сти упраздненъ — тихо, безъ указа, безъ революціи — просто за ненадобностью.

   Но вернёмся къ тому голосу, о которомъ я говорилъ въ начал;. Ибо онъ звучитъ не только въ кабинетахъ учёныхъ. Онъ звучитъ въ подъ;зд;. На школьномъ двор;. Въ камер; сл;дственнаго изолятора. Въ казарм;. За столомъ, гд; пьютъ и смотрятъ пов;сть про красивую блатную жизнь.
   Онъ звучитъ на язык; пацанскихъ понятій.
   Философія пацана — это не бытописаніе. Это — в;роученіе. Извращённое, народное, безсознательное, но в;роученіе. Со своей метафизикой, со своимъ символомъ в;ры, со своимъ представленіемъ о сильномъ и слабомъ.
   Вслушайтесь въ ея суть: "Кто не сид;лъ и не воевалъ — тотъ не мужикъ". Законъ и нравственность — для лоховъ и чушпановъ. Для настоящаго челов;ка — понятія. Не тварь дрожащая — а право им;ю.
  Узнаёте? Это Раскольниковъ. Слово въ слово — Раскольниковъ. Только безъ университета, безъ Наполеона, безъ теоріи. Просто — въ подъ;зд;. Просто — пацанъ объясняетъ пацану. И этотъ пацанъ объяснитъ своему сыну. И сынъ — своему. Изъ покол;нія въ покол;ніе — одна и та же формула: "Я не тварь дрожащая, я право им;ю".
   Философія пацана — это не бунтъ противъ Бога. Это даже хуже. Это — жизнь такъ, какъ будто Бога н;тъ - безъ всякой трагедіи. Просто — Его н;тъ, и всё. Просто — понятія важн;е закона, понтъ важн;е правды, кидокъ лоха — это доблесть, а не гр;хъ.
  Ибо обманъ, какъ мы уже сказали, есть первородное имя діавола. Понтъ, разводъ, кидокъ — это и есть народный сатанизмъ въ его чист;йшемъ, неразбавленномъ вид;. Не чёрныя мессы — н;тъ. Просто ежедневная практика лжи какъ нормы, обмана какъ доблести, подм;ны реальнаго мнимымъ какъ образ жизни. И эта практика не остается въ подъ;зд;. Она поднимается по л;стниц;. Она входитъ въ кабинеты. Она над;ваетъ мундиръ и беретъ въ руки государство.
   Отношеніе власти къ гражданину въ нын;шней Россіи есть въ точности отношеніе блатного къ фраеру. Лохъ в;ритъ — значитъ, слабъ. Лохъ дов;ряетъ закону — значитъ, глупъ. Лохъ идётъ голосовать — значитъ, его разведутъ. И разводятъ. И нахлабучиваютъ. И смотрятъ съ т;мъ холоднымъ превосходствомъ, съ какимъ блатной смотритъ на фраера: самъ виноватъ, что пов;рилъ. Кинуть лоха — д;ло чести. Развести фраера — доблесть. Это не цинизмъ отд;льныхъ чиновниковъ. Это — этика системы.
  Правитель самъ сказалъ объ аннексіи Крыма: украли какъ м;шокъ картошки. И бравировалъ этимъ. Не покорили доблестно, как Потекмкинъ, не выкупили по договору — а именно, что ловко украли. Это испов;даніе в;ры пацана, дошедшаго до вершины власти. Кидокъ — это доблесть. Понтъ важн;е правды. Обманъ — это искусство.
   Чтобы понять природу этой власти — надо понять одну вещь, которую принято замалчивать. Кремль — это не государство, захваченное ма;іей. Это ма;ія, над;вшая мундиръ государства. Разница принципіальная. Первое — трагедія. Второе — діагнозъ.
   Россія нын;шняя устроена по принципу острожной іерархіи. На самомъ верху — смотрящій. Не царь, не помазанникъ — смотрящій. Тотъ, кто сл;дитъ за соблюденіемъ понятій, держитъ балансъ страха и выгоды, у кого на каждаго есть компроматъ — острожный инструментъ управленія, перенесённый въ Кремль.
   Ступенью ниже — блатные. Вся власть въ мундирахъ и безъ: силовыя структуры, крупный капиталъ, выросшій изъ лихихъ девяностыхъ, уд;льные бароны — среди нихъ особое м;сто занимаетъ ханъ съ Кавказа, которому смотрящій даровалъ особый статусъ въ обм;нъ на в;рность. Это т;, кто живётъ съ данни — съ народнаго т;ла, съ государственныхъ потоковъ, которые они контролируютъ. Уголовный законъ для нихъ не писанъ. Для нихъ — понятія.
  Ещё ступенью ниже — пацаны. П;хота блатныхъ. Стражники, полицейскіе, прокуроры, армейскіе офицеры средняго звена, нижніе чины тайной полиціи. Они не устанавливаютъ понятій — они сл;дятъ за ихъ соблюденіемъ среди мужиковъ. За это получаютъ статусъ, своё право смотр;ть на мужика сверху внизъ — и это есть ихъ главная привилегія.
  Подъ вс;ми ними — мужики. Простой народъ. Электоратъ. Т;, кто платитъ подати, идётъ на войну, голосуетъ на выборахъ. Мужикъ въ острожной іерархіи — не врагъ и не союзникъ. Мужикъ — ресурсъ. Онъ работаетъ, платитъ дань, молчитъ. Уголовный законъ написанъ именно для него. И наконецъ — на самомъ дн; — опущенные. Т;, кто нарушилъ понятія: кинулъ своихъ же, под;лился закрытой информаціей съ т;ми, съ к;мъ не долженъ былъ. Журналистъ, разсказавшій правду — опущенный. Солдатъ, отказавшійся выполнить преступный приказъ — опущенный.
   Тайная полиція не была захвачена ма;іей. Тайная полиція создала ма;ію — какъ рабочій органъ, какъ вн;бюджетную руку, которая д;лаетъ то, что офиціальная д;лать не должна. Международный филіалъ одной изв;стной преступной группировки (Солнцевская) въ Будапешт; въ девяностые годы работалъ подъ крышей сначала в;домства вн;шней разв;дки, а зат;мъ преемника онаго. Черезъ него шла незаконная торговля оружіемъ — американское сл;дственное в;домство назвало его крупн;йшей площадкой такого рода въ Восточной Европ;. Нын;шній Правитель Паутинъ былъ введёнъ въ эту среду ещё въ начал; девяностыхъ старшими товарищами изъ разв;дки. Ма;ія была ему представлена какъ часть рабочей среды — какъ нормальный порядокъ вещей.
  Граница между государствомъ и ОПГ не просто стёрлась — её никогда и не было. Государство и есть ОПГ. Просто съ флагомъ, гимномъ, ядернымъ оружіемъ и м;стомъ въ Сов;т; Безопасности.
   При этомъ Пётръ Верховенскій въ моихъ «Б;сахъ» — это не бунтарь снизу. Это челов;къ изъ верховъ. Порожденіе системы, ея законный сынъ, воспитанный ею и для нея. И нын;шній Правитель — не исключеніе изъ правила. Онъ — эпизодъ. Одинъ изъ многихъ. Система воспроизводитъ такихъ серійно. Сл;дующій уже ждётъ внутри неё — готовый, обученный, свой.
  Но есть у этой системы ещё одинъ умыселъ — о нёмъ принято молчать бол;е всего, потому что онъ самый страшный.
   Война эта нужна была не только ради территорій. И не только ради того, чтобы повязать вс;хъ кровью по рецепту Верховенскаго — хотя и это в;рно. Была у неё ещё одна ц;ль, тщательно скрываемая: морально искал;чить какъ можно больше людей. Сд;лать изъ нихъ такихъ, кто уже не станетъ возмущаться преступленіями наверху — потому что самъ по локоть въ крови, самъ стал грабителем и насильникомъ.
   Всякая война д;лаетъ изъ челов;ка прежде всего зв;ря. Война — это натренированное убійство, это ежедневное попраніе той самой запов;ди, безъ которой челов;къ перестаётъ быть челов;комъ. Но война несправедливая растл;ваетъ вдвойн;. Челов;къ, убивавшій за деньги или по принужденію въ чужой стран;, возвращается домой не просто травмированнымъ — онъ возвращается соучастникомъ. И это соучастіе система использует какъ ц;пь.
   Но страшн;е всего — третье. Наборъ уголовниковъ на войну — убійцъ, грабителей, насильниковъ — людей, для которыхъ чужая жизнь и прежде не стоила ничего, — это не отчаяніе системы. Это её логика. Выпустить ихъ обратно въ общество. Вернуть въ города и деревни людей, прошедшихъ школу узаконеннаго зв;рства. Общество, знающее, что среди нихъ живутъ такіе, — это общество, которое боится. А боящееся общество — молчитъ.
  Вотъ кого система боится по-настоящему. Не армій, не санкцій. Одного челов;ка съ незамутнённой сов;стью, который говоритъ правду вслухъ.
   И вотъ что я вижу нын; — и это самое страшное изъ всего сказаннаго. Міромъ правитъ Антихристъ. Не въ переносномъ смысл; — въ самомъ буквальномъ, въ томъ самомъ, о которомъ предупреждало Откровеніе. А на м;стахъ — его слуги. Они не называютъ себя такъ. Они называютъ себя правителями, защитниками, патріотами, хранителями скр;пъ. Но плоды ихъ — изв;стны. "По плодамъ ихъ узнаете ихъ".
   Слуги же Антихриста множатъ б;совъ. Это ихъ главное ремесло — не управленіе, не строительство, не даже война. Б;сы разб;гаются и вселяются въ души людей. Это опасн;е любой моровой язвы — и вотъ почему. Когда приходитъ эпидемія т;лесная, власть и государство спохватываются: объявляютъ карантинъ, организуютъ больницы, принимаютъ м;ры предосторожности. Но когда въ сердца людей поселяютъ б;совщину — ненависть, страхъ, поклоненіе лжи и ложнымъ ц;нностямъ — власть не только не противостоитъ этому, но наоборотъ: способствуетъ, насаждаетъ, поощряетъ. Ибо б;сноватый народъ удобенъ. Онъ не думаетъ — онъ ненавидитъ. Онъ не разсуждаетъ — онъ боится. Онъ не ищетъ правды — онъ ищетъ врага. А врага ему укажутъ. Всегда укажутъ.
  Я написалъ романъ о б;сахъ. Думалъ — предупреждаю. Оказалось — описываю будущее.
  А потому Апокалипсисъ — неизб;женъ. Не какъ единое мировое событіе съ трубами и всадниками — н;тъ. Онъ для каждаго будетъ свой. И въ разное время. Для одного народа — раньше, для другого — позже. Для одного челов;ка — въ молодости, для другого — на смертномъ одр;. Но онъ придётъ. Къ каждому — придётъ. И вопросъ не въ томъ, будетъ ли онъ, — а въ томъ, съ ч;мъ ты къ нему подойдёшь. Съ Евангеліемъ въ рукахъ — или съ плакатомъ.
   Что же д;лать? Не ждите перем;нъ сверху. Никогда — не ждите. Верхи этой системы никогда не снимутъ ея съ себя добровольно — по той же причин;, по которой смотрящій не упраздняетъ острожную іерархію: она есть условіе его существованія.
   Перем;ны возможны только снизу. Но перем;ны снизу не начинаются съ баррикадъ. Они начинаются съ осознанія. Съ того момента, когда челов;къ говоритъ себ; простую и страшную правду: я живу на зон;. Меня держатъ за фраера. И я самъ соглашался на это.
   Вотъ это осознаніе — и есть начало. Безъ него всё остальное безсмысленно — любая революція воспроизведётъ ту же іерархію съ новыми именами на т;хъ же м;стахъ, ибо нравы народные не изм;нились. Россія сама пережила такую революцію въ семнадцатомъ году — и получила ту же зону, только подъ краснымъ флагомъ.
  Поэтому — прежде любыхъ организованныхъ д;йствій, прежде любой политики — необходима народная акція иного рода. Не митингъ противъ власти — а публичное осужденіе самого образа жизни. Осужденіе обмана какъ доблести. Осужденіе кидка какъ нормы. Признаніе того, что принципъ обмана и насилія привёлъ страну къ катастроф; — и самъ себя т;мъ разоблачилъ. Иного и быть не могло. Дорога діавола ведётъ только въ одно м;сто. Она всегда вела только туда. Расплата неизб;жна — и она ужасна.
    
   Россія… Люблю ли я Россію?
  Вотъ вопросъ, господа. Странный вопросъ — и т;мъ не мен;е. Иной разъ и самъ себ; его задаёшь: люблю ли?
  Я её знаю. Пожалуй, получше многихъ изъ васъ. Знаю всякую — и сверху, и снизу, и съ изнанки, которую принято прятать. Знаю даже такую Россію, какой иной нын;шній россіянинъ и не видывалъ никогда, — и слава Богу, что не видывалъ.
  Я помню русскія деревни — грязныя, в;чно б;дныя, съ покосившимися избами, крытыми гнилой соломой. Помню в;чно брюхатыхъ бабъ, измотанныхъ непосильнымъ трудомъ и ежегодными родами. Помню голодныхъ и чумазыхъ д;тишекъ — маленькихъ, тихихъ, глядящихъ исподлобья съ т;мъ особеннымъ д;тскимъ недов;ріемъ, которое хуже любого взрослаго цинизма. Помню в;чно пьяныхъ и злыхъ мужиковъ, для которыхъ главная забава была — или бить морды другъ дружк; наотмашь на деревенской площади, или свою бабёнку нещадно колотить — даже беременную, даже при д;тяхъ. Что жъ — Россія. Тоже Россія.
   Зналъ я и тюрьмы, и остроги. Это — не понаслышк;. Сколько я прошёлъ въ кандалахъ по этой земл; своими ногами! И русская земля меня помнитъ — я въ этомъ ув;ренъ. Видалъ я и великол;пные, золотоглавые монастыри — тихіе, намоленные, пахнущіе воскомъ и в;чностью. И роскошные дворцы аристократіи — съ паркетами, зеркалами, французской р;чью и кр;постными д;вками на кухн;. И жалкія каморки въ петербургскихъ доходныхъ домахъ — съ промёрзшими ст;нами, съ чахоточнымъ сос;домъ за тонкой перегородкой, съ тараканами и в;чнымъ запахомъ щей и кислой капусты. Всякое вид;лъ. Всякое повстр;чалъ на своёмъ пути.
   Потомъ явилась другая Россія. Совершенно иная — и притомъ совершенно ув;ренная въ своей правот;. Она сказала той, прежней: н;тъ, ты не правильная Россія. Вотъ какой должна быть Россія — безъ златоглавыхъ монастырей, безъ покосившихся избъ, безъ нищихъ крестьянъ и повальнаго пьянства, безъ князей и царей. Со сверкающими заводами и электрическими станціями. Съ каменными домами подъ прочной кровлей для простого люда, съ электричествомъ у мужика — у самого простого мужика! — съ самодвижущимися экипажами на покрытыхъ асфальтомъ дорогахъ, съ аэропланами въ небтебя, вырви его и брось от себя , съ ракетами, достигающими звёздъ. Съ дворцами — только теперь для для вс;хъ людей . Это тоже Россія. Другая — но Россія.
  Знаю и третью Россію. Нын;шнюю. Съ новыми дворцами — только снова для  весьма богатыхъ сем;й. Со стеклянными небоскрёбами въ столиц; и вымершими, заброшенными сёлами въ трёхстахъ верстахъ отъ неё. Съ опять появившимися монастырями — и съ опять появившимися нищими у ихъ воротъ. Съ иконами въ кабинетахъ чиновниковъ — и съ понятіями вм;сто закона. Это тоже Россія. И это — тоже я знаю.
   Такъ какую же Россію будемъ любить? Какую беречь какъ святыню — зав;щанную, выстраданную, оплаченную кровью и слезами?
  Вотъ вопросъ, господа. Вотъ вопросъ, который я задаю вамъ — и себ; самому задаю, и отв;та на который у меня н;тъ готового, красиваго, ут;шительнаго. Есть только боль. И любовь. Которая, какъ изв;стно, не одно и то же, что умиленіе.

И именно поэтому — именно изъ этой боли, изъ этой любви, а не изъ ненависти и не изъ злорадства — я говорю то, что говорю дал;е.
 
   Я желаю Россіи пораженія въ этой несправедливой войн;. Говорю это прямо, безъ обиняковъ — потому что именно пораженіе есть начало её спасенія. Какъ Раскольниковъ не могъ начать воскресать, пока не былъ осуждёнъ. Пораженіе — это не конецъ. Это — первая страница новаго романа.
  Враги Россіи — т;, кто ненавидитъ её и желаетъ ей погибели, — хотятъ одного изъ двухъ: либо сохраненія нын;шняго положенія д;лъ въ ней, ибо Россія въ нын;шнемъ своёмъ вид; есть лучшій аргументъ противъ неё самой, либо полнаго её физическаго уничтоженія. Но и то и другое есть, въ сущности, одно и то же — ибо Россія, остающаяся банькой съ пауками, уже уничтожаетъ себя сама, медленно и в;рно, безъ посторонней помощи.
   Я же желаю ей иного. Я желаю ей того, чего не желаетъ ни одинъ ея врагъ: выздоровленія, возрожденія. Того мучительнаго и славнаго пути, который проходитъ челов;къ отъ Раскольникова-убійцы до Раскольникова съ Евангеліемъ въ рукахъ. Это и есть настоящая любовь къ отечеству — не та, что кричитъ ура и машетъ флагомъ, а та, что говоритъ горькую правду въ лицо, потому что молчать было бы предательствомъ.
   А горькая правда вотъ въ чёмъ. Россіи надо им;ть мужество взглянуть ей прямо въ глаза — не отводя взора, не ут;шаясь ми;ами о величіи. Уповать сейчасъ на силу, на штыкъ, на военную мощь — это самообманъ. Россія слаба. И прежде всего — изнутри. Она расколота. Идея мессіанства, которою такъ любятъ щеголять охранители скр;пъ, нынче непопулярна въ самомъ народ; — народъ тихо и запугано ненавидитъ власть, терпитъ её, но не в;ритъ ей и не любитъ. Это не сила — это н;мота. А н;мота и сила — вещи разныя.
   Моменты подлиннаго военнаго и политическаго величія Россіи всегда приходились на одно: на сильную и мудрую власть. Елизавета Петровна, при которой Россія выиграла Семил;тнюю войну и унизила самого Фридриха Великаго. Екатерина Вторая, расширившая пред;лы имперіи до невиданныхъ прежде разм;ровъ и сд;лавшая Россію первою державою Европы — умомъ, а не только мечомъ. Сталинъ, который принялъ страну съ сохой, а оставилъ съ ядерной бомбой, — какъ бы мы ни оц;нивали ц;ну этого пути. Всякій разъ за величіемъ стояла воля, умъ и государственная мудрость.
   Нынче — не тотъ часъ. Силёнокъ уже не т;хъ, что прежде: запасъ поистощился, да и народъ измотанъ. Верхи же всё продолжаютъ своё д;ло  - воровство. И въ этихъ обстоятельствахъ уповать на грубую силу — значитъ окончательно надорваться. Умн;е было бы проявить то, что русскій челов;къ ум;етъ ничуть не хуже, ч;мъ воевать: смекалку. Хитрость. Терп;ніе. Ум;ніе выжидать и договариваться - тоже русскія качества — и въ иные времена они служили Россіи не хуже штыка.

Посмотрите на т; народы, которыя явили міру подлинное чудо возрожденія — не по чужой вол; и не на чужія деньги, а изъ собственныхъ н;дръ, изъ собственнаго духа.
  Японія — страна, поднявшаяся изъ пепла двухъ атомныхъ бомбъ, изъ полнаго военнаго разгрома и національнаго униженія. Она не стала жаловаться міру на несправедливость поб;дителей. Онаобратилась внутрь себя — и нашла тамъ то, что не сгор;ло: дисциплину духа, честность передъ собой, способность къ неустанному труду какъ форм; служенія. Изъ праха — въ первые ряды цивилизаціи. Черезъ смиреніе — къ величію.
   Китай — народъ, пережившій в;къ униженій, опіумныхъ войнъ,иностранныхъ концессій, внутреннихъ смутъ и голода. И который поднялся — черезъ нев;роятное напряженіе воли, черезъ отказъ отъ той позиціи жертвы, которая такъ удобна и такъ губительна.
  Финляндія — маленькій народъ, в;ками жившій подъ чужой властью, не им;вшій ни богатствъ, ни союзниковъ. Онъ выбралъ иное: честность въ д;лахъ, дов;ріе между людьми, уваженіе къ закону не изъ страха, а изъ внутренняго уб;жденія. Просто честно и съ Богомъ въ сердц;.Но в;дь и сама Россія знаетъ этотъ путь — знаетъ не изъ чужихъ книгъ, а изъ собственной плоти и крови. Именно кризисъ на Германскомъ фронт;, именно военное истощеніе и позоръ пораженій вызвали т; два судьбоносныхъ потрясенія — дв; революціи, — которые перевернули страну до основанія. Россія входила въ нихъ слабой, отсталой, жившей во многомъ ещё кр;постническими порядками. А вышла — черезъ нев;роятное, нечелов;ческое напряженіе, черезъ кровь и жертву мілліоновъ — одной изъ великихъ державъ міра. Съ наукой, которой завидовалъ просв;щённый Западъ. Съ культурой, потрясшей весь образованный міръ — въ словесности, въ музык;, въ кинематограф;, въ балет;. И когда это напряженіе иссякло, когда вм;сто служенія пришло воровство, вм;стодисциплины духа — пацанскія понятія, — тогда и началось то, что мы видимъ нын;.
 Каждый изъ этихъ народовъ прошёлъ черезъ свою Голго;у. Черезъ моментъ, когда надо было смотр;ть на себя безъ прикрасъ — и ужасаться, и собираться, и подниматься. Ни одинъ не поднялся, минуя это. Ни одинъ.
   Возродится ли Россія — не берусь пророчествовать съ прежней ув;ренностью. При жизни я в;рилъ въ это безоговорочно. Теперь — в;рю, но съ болью. Многое уже упущено. Много обстоятельствъ противъ. Народъ, разучившійся стыдиться, долго учится заново. А боль, какъ изв;стно, в;рн;е надежды — она по крайней м;р; не обманываетъ.

  Ибо Россія — страна великая по своему призванію. Это не казенный патріотизмъ. Это в;ра въ то, что народъ, породившій Толстого и Пушкина, Чехова и Тургенева, Рублева и Рахманинова — народъ, способный на такую красоту и такую глубину, — не можетъ быть обреченъ на в;чную баньку съ пауками. Не можетъ. Это противор;чило бы самому замыслу о немъ.
  Первый законъ русскаго народа назывался — "Русская Правда". Не "Русская Сила" и не "Русская Власть" - «Правда" . Правда - справедливость. Вотъ что положено было въ основаніе.
  Ибо есть въ русскомъ челов;к; н;что, чего н;тъ или почти н;тъ въ разсчётливомъ, холодномъ, прагматическомъ Запад;, — та самая широта, о которой я говорилъ: «Широкъ челов;къ, слишкомъ даже широкъ, я бы сузилъ». Эта широта бываетъ губительна. Но въ ней же — и даръ. Даръ всечелов;чности. Способность вм;стить въ себя чужую боль какъ свою. Способность прощать не потому, что выгодно, а потому, что иначе душа не можетъ.
  Западъ ум;етъ считать. Западъ ум;етъ строить установленія, ум;етъ уважать законъ, ум;етъ договариваться. Всё это — доброд;тели. Но есть одно, чего холодный расчётъ не даётъ и никогда не дастъ: жертвенности безъ выгоды. Любви безъ условій. Прощенія безъ договора.
   Вотъ почему, когда Россія отступаетъ отъ правды — она изм;няетъ самой себ;. Она предаётъ своё собственное имя. Своё первое слово. Свою Русскую Правду.
  И нын;шняя война — это не проявленіе русской силы. Это — изм;на русской правд;. Это — русская душа, забывшая своё имя и принявшая чужое: имя пауковъ, имя понятій, имя баньки.

Но воскресеніе — посл; смерти. Не вм;сто неё.
  Россія сейчасъ страдаетъ — но съ закрытыми глазами. Когда она откроетъ ихъ — и увидитъ себя, и ужаснется, и покается — вотъ тогда и начнется ея настоящая исторія. Та, ради которой она, можетъ быть, и существуетъ.
   И начинается это — не съ революціи, не съ политической программы. Начинается съ малаго: перестанемъ врать себ;. Перестанемъ говорить «вс; такіе». Перестанемъ оправдывать зло.
  И тогда — не бойся плакать. Русскій челов;къ всегда былъ силёнъ слезами. Слеза — это вода, которая смываетъ паутину. Слеза — это начало очищенія. Вспомни: мы говорили о слез; ребёнка — той единственной, которой не стоитъ никакая гармонія міра. Но есть ещё и другая слеза — твоя собственная, та, что прольётся, когда ты заплачешь о чужомъ гор; какъ о своёмъ. Вотъ тогда ты выйдешь изъ баньки. Потому что тамъ, снаружи, — только любовь. А любовь — это и есть Богъ.
  Я в;рю: міръ спасётся красотой. Но красота рождается только въ очищенной душ;. А душа очищается только черезъ страданіе, принятое съ открытыми глазами. Это — и есть путь Россіи. Другого н;тъ. Слеза ребёнка — не риторика. Сіе — м;ра. Слеза — в;сы, на которыхъ взв;шивается народъ.
 
  И посл;днее — теб;, читатель. Прямо теб;, въ эту минуту, когда ты читаешь эти строки.
  Онъ стучится. Не въ дверь твоей квартиры - въ дверь твоего сердца. Онъ говоритъ: выйди изъ баньки. Хватитъ париться въ своей лжи. Я — зд;сь. Я — Жизнь. Выходи.

P.S.
  Написалъ я всё это — и, признаться, даже подусталъ. Слова тяжёлыя, мысли ещё тяжел;е. А пока писалъ про баньку — признаюсь вамъ, господа, аже самому туда сходить захот;лось. Т;мъ бол;е что  воскресеніе сегодня. Т;мъ бол;е что приглашалъ меня к себе в свою баньку одинъ хорошій и очень нужный мн; челов;къ. Не хорошо ему отказывать — т;мъ бол;е что и самому хочется пон;жить своё гр;шное т;ло.
  А баня у него, скажу я вамъ, — не какая-нибудь нын;шняя модная сауна съ финскимъ духомъ, гд; сидишь какъ въ аптек; — сухо, чисто, безжизненно. И не бусурманскій хамамъ съ мраморными полами и благовоніями — н;тъ, увольте. Настоящая русская баня. Срубъ — бревнышко къ брёвнышку, родно; дерево, потемн;вшее отъ времени и пара, пропитанное духомъ берёзоваго в;ника и вс;ю той в;ковою русскою жизнью, что въ такихъ срубахъ и происходила испоконъ в;ковъ. Не публичная, зам;тьте, — не для всякаго встр;чнаго-поперечнаго. Только для узкаго круга хорошихъ людей. Для своихъ.
  Ахъ, а какой тамъ паръ чудесный! Не паръ, а райское облачко! А какія тамъ банщицы — ангельскія банщицы! Ну какой же русскій челов;къ устоитъ передъ хорошей баней?
  Вотъ то-то и оно!