16. Гетман. Между честью и анафемой

Часть 10. Поцелуй Иуды
Крах князя Василия Голицына был столь же стремительным, сколь и его взлет. К августу 1689 года шахматная доска московской политики перевернулась: малолетний Петр Алексеевич вырос, превратился в подтянутого, яростного гиганта и из Троице-Сергиевой лавры нанес сокрушительный удар по партии царевны Софьи. Стрелецкие полки один за другим присягали молодому царю. Правительница оказалась заперта в Новодевичьем монастыре, а её фаворит Голицын, лишенный боярства и всего колоссального имущества, ждал ссылки в кандалах.
Для Ивана Мазепы, который всего два года назад сменил Самойловича на посту левобережного гетмана (не без щедрых взяток и протекции того самого Голицына), наступил час абсолютной, звенящей опасности. В глазах юного Петра Мазепа был ближайшим ставленником свергнутого «временщика». Одно неверное слово — и гетманская булава превратится в плаху.
Дорога к Троице-Сергиевой лавре была забита каретами перебежчиков, спешивших поклониться новому солнцу Московии. Мазепа ехал в закрытом дормезе, неотрывно глядя в окно на проплывающие мимо подмосковные перелески. На его коленях лежал тяжелый бархатный мешок, туго набитый золотыми червонцами, а в потайном кармане жупана — донос на своего бывшего благодетеля Голицына, составленный на безупречной, леденящей душу приказной латыни.
Рядом, покачиваясь в такт движению, сидел Байда, чье лицо за эти годы покрылось глубокими морщинами. — Иван Степанович, — тихо, оглядываясь на деревянные стенки кареты, прошептал старый слуга. — Грех это. Ведь князь Василий Васильевич тебя из таких низов поднял, Самойловича ради тебя скинул. Ты же у него в палатах как брат сидел, Горация читал... Неужто добьем?
Мазепа повернул к нему лицо, и Байда осекся — глаза гетмана были холодными, как лед на Днепре в январе.
— В политике, Байда, нет братьев. Есть те, кто тонет, и те, кто плывет, — сухо отрезал Мазепа. — Голицын — живой труп. Если я упаду вместе с ним, Украина снова утонет в шляхетской и стрелецкой крови. Мой долг — удержать булаву. А долг мертвецов — не тянуть за собой живых.
Царские палаты в Лавре гудели, как растревоженный улей. Повсюду сновали гвардейцы-преображенцы в зеленых кафтанах, пахло порохом, дешевым табаком и водкой — Петр ломал старый боярский быт с корнем.
Мазепу ввели в просторную трапезную. Семнадцатилетний царь Петр Алексеевич огромными шагами мерил комнату от стены к стене. Его лицо периодически подергивалось от нервного тика, а в глазах горел дикий, необузданный огонь. Вокруг него стояли новые фавориты — Лефорт, Головин, Меншиков. На появление казацкого гетмана царь отреагировал резким, почти угрожающим разворотом корпуса.
— А, новоиспеченный гетман! — зычно, с хрипотой крикнул Петр, нависая над Мазепой своей двухметровой фигурой. — Приехал-таки! А мы тут как раз думали: не ты ли Голицыну из Батурина полки слал, чтобы Софку на престоле удержать?!
Атмосфера в зале мгновенно накалилась до предела. Лефорт положил руку на эфес шпаги. Мазепа, не дрогнув ни единым мускулом лица, медленно опустился на одно колено. Но в его поклоне не было рабской покорности — это был жест опытного актера, знающего своего зрителя.
— Пресветлый царь, великий государь, — звонко, так, чтобы голос разнесся по всей трапезной, заговорил Мазепа. — Я приехал не оправдываться, а привезти тебе правду. Князь Голицын был слеп и вел государство к погибели своими крымскими походами. Он требовал от меня верности Софье, но мое сердце и сабли Войска Запорожского всегда принадлежали истинному самодержцу.
Мазепа поднялся и легким движением выложил на стол перед Петром бархатный мешок и свиток с доносом.
— Здесь — золото, которое Голицын вымогал у малороссийского народа на свои нужды. А здесь — поименный список его сторонников в Малороссии, которых он пытался поднять против твоего величества. Я лично пресек эту смуту. Украина целует крест тебе, Петр Алексеевич.
Царь нахмурился. Он не ожидал такой стремительной и безоговорочной капитуляции. Петр взял свиток, быстро пробежал его глазами. Его лицо расплылось в широкой, хищной улыбке. Он любил, когда старые авторитеты рушились, и ценил людей, умеющих действовать жестко и без сантиментов.
— Ха! Глядите-ка! — Петр обернулся к Меншикову и хлопнул Мазепу по плечу так, что у гетмана едва не подогнулись колени. — А черкас-то соображает! Не стал за мертвую бабу держаться! Молодец, Иван! Умный ты старик. Голицын твой — дурак в парике, а ты — муж дела!
Царь схватил со стола тяжелый серебряный кубок с водкой и протянул его Мазепе. — Пей, гетман! За наше общее дело! За новую Россию! Булава остается у тебя, но помни: служи мне так же верно, как топил моих врагов.
Мазепа принял кубок. Его ладонь была тверда. Он выпил обжигающую жидкость до дна, глядя прямо в безумные глаза молодого тирана.
Капкан снова открылся и выпустил его. Голицын отправился в далекий Пустозерск, Самойлович сгнил в Сибири, а Мазепа стоял по правую руку от нового хозяина Кремля. Начиналась самая блистательная, долгая и роковая эпоха его гетманства — эпоха великой дружбы с Петром, которая через двадцать лет закончится самым громким взрывом в истории Восточной Европы.