На охоту мы с охотой!

          Начало сентября. На открытой тундре в дельте реки Авачи, так называемой лайде, стоят палатки, дымят костры, суетятся люди, слышится повизгивание и лай собак... По протокам, завывая моторами, то и дело проносятся лодки – завтра открытие охотничьего сезона на водоплавающую дичь!

          Солнце село за горизонт, темнеет. Где-то играет музыка. В стороне слышится: «Лё-ха!.. Лё-ха!.. Давай к столу!.. Всё налито!..»

          Нарушая правила охоты, временами стреляют по пролетающим уткам. Под восторженные крики шумной компании в небо взлетели несколько сигнальных ракет. «Ур-ра! – торжествует хор мужских голосов, – с открытием! Ур-ра!» Звучащая доселе музыка сменяется нестройным пением: «Вечере-е-ет, – разносятся по тундре хриплые голоса, – и над озером лета-а-ют утки!..»

          Возле одной из палаток, оголившись до пояса, два мужика сошлись в рукопашной схватке. «Меня побороть? Никогда!» – хрипит один из них, елозя босыми ногами по мокрой тундре. «Влёгкую!» – задыхаясь от напряжения, отвечает коренастый мужик в больших болотных сапогах, пытаясь завалить противника. Длящаяся в пределах часа борьба близится к своему завершению. Вскоре всё так и случилось: обе противоборствующие стороны направились к костру, где находились их товарищи, призывающие выпить за открытие охоты и «настоящих охотников».

          На складных стульчиках возле палатки напротив друг друга сидят: Гришка – владелец дюралюминиевой лодки с мотором – и дед Петрович, исходивший в своё время «всю лайду» в сапогах из лосиного камуса, пропитанных нерпичьим салом, – не сравнимой, по его заверениям, ни с какой современной обувью. Возле костра возится Юрка, в палатке похрапывает Иван, посидев за столом, он по обыкновению уходит поспать.

          Неподалёку к одиноко стоящему дереву подходит молодой парень. Обхватив ствол руками и задрав голову, напряжённо слушает небо. Весной, не очень трезвый, как, впрочем, и сейчас, он взялся руками за ствол дерева в тот момент, когда с неба пикировал токующий бекас. Услышав над собой характерное «бее-е-е-е!», начинающий охотник посчитал, что небо таким образом отреагировало на его прикосновение. Очередные подобные манипуляции совпали с блеянием болотной птицы, и сейчас он тоже пытается добиться прошлого эффекта.

          Видя, что Гришка куда-то отошёл, Юрка сел на освободившийся стул.

          – Эх! – вздохнул Петрович, глядя на него слезящимися глазами, – вам, молодёжи, лишь бы утку подстрелить! Мне же покой, природа нужна, дичь не главное! За свои годы я столько утки добыл! Охотников тогда было мало, я на своём вельботе в протоку зайду и стреляю уток, сколько надо. Теперь всё не то, хотя я знаю одно место – «крякашиную протоку», завтра сяду там со своей Айкой, – он ласково погладил прижавшегося к ногам спаниеля, – и штук пять крякашей стрельну.

          Последние годы Петрович почти не охотился, и брал его Гришка с собой на каждое открытие охоты лишь по старой дружбе, по той причине, что именно дед в своё время приобщил его к охоте.

          – На Гришку у меня большая обида, – жалуется Петрович, – я ему все эти места показал, гараж лодочный помогал строить. Теперь, чтобы мне на утку сходить, упрашивать его приходится.

          Тяжело вздохнув, он опустил голову.

          Закипел чайник, Юрка идёт к костру. В это время вернувшийся Гришка сел на стул. Не заметив смены собеседника, Петрович, не поднимая головы, продолжил:
– Нехороший человек этот Гришка! Если бы не я, охотник с него никогда бы не получился; неблагодарный он, заносчивый.

          Впечатлённый услышанным, Гришка ткнул Петровича в голову:
          – Ты чё, паразит, болтаешь!
 
          – Гриша! – изумлённо воскликнул дед, увидев перед собой друга, – это ты? – И следом, подобострастно: – А я это так, для смеха, чтобы тебе посмешнее было.

          – Какой «посмешнее»! Последний раз со мной поехал! Я ещё после того раза зарёкся тебя на охоту брать, однако взял – а зря! Снова дурить начинаешь!

          Под словом «дурить» Гришка подразумевал поведение Петровича на предыдущем открытии охоты, когда, хорошо выпив, тот начал выгонять товарищей с лайды, обещая составить на них протоколы и делая попытки изъять оружие.

          Наступила ночь. Прошёл лёгкий моросящий дождик. Все успокоились. Некоторое время кое-где ещё слышались голоса, но постепенно стихли. Охотники легли спать.

          Перед рассветом из палатки вышел Юрка. На раскладном столе неубранные хлеб, соль и сахар намокли, в тарелках, кружках и открытых консервных банках дождевая вода. Небо звёздное, день ожидается солнечный и тёплый, но сейчас сыро и зябко. Подрубив дров, он разжигает костёр

          Следом за ним в одних трусах появляется Гришка. Вздрагивая и ёжась от прохлады, садится на мокрый стул, выплёскивает из стакана дождевую воду, наливает из открытой бутылки водки.

          Закинув за спину ружьё, Юрка уходит.

          На лайде зазвучали первые выстрелы: «Бах!.. Бах!..» Среди них несколько затяжных и гулких: «Ба-а-х!.. Ба-а-х!..» Такие звуки бывают, когда патроны заряжают дымным порохом, но сейчас им уже никто не стреляет; похоже, это звуки выстрелов с бухты.

          Небо понемногу светлеет. В утреннем воздухе то и дело пролетают утки, а с ними нарастает интенсивность выстрелов.

          – Па-ха! На тебя заходят! – кричат в полумраке. – Бей!

          – Бах!.. Бах!.. Бах!.. – отзывается чей-то полуавтомат.

          – Мази-ла!.. – и после череды матерных слов:
          – Сзади!.. Бей!..

          – Бах!.. Бах!.. – вновь ухают выстрелы.

          – Есть! – торжествует Пахин напарник.

          Над сопками показался край солнца, день вступает в свои права.

          Недалеко от Юрки стоит Гришка. За всё утро он так ни разу и не выстрелил, хотя утки над ним летали.

          – Как охота? – подойдя к нему, спрашивает Юрка.

          – Ни разу не стрельнул, – недовольно отвечает Гришка, – а ты?

          Юрка показывает на подвеске двух чирков и трёх шилохвостей.

          – Над тобой несколько раз стайки проходили, но ты почему-то не стрелял?

          – Ни разу не проходили, – отмахивается Гришка.

          В этот момент над охотниками пролетают утки.

          – Стреляй! – кричит Юрка.

          Гришка вскидывает ружьё, но птицы уже далеко.

          – Поздно увидел! – укоряет Юрка товарища.

          Гришка поправил на голове кепку, сделал несколько шагов вперёд. Постоял и вдруг резко вскинул ружьё и раз за разом выстрелил по... по пролетающему над протокой мотыльку!

          – Фу ты, – поглядывая на улетающее насекомое, вздыхает Гришка, – думал утка.

          – Пойдём, Гриша, – опасливо подойдя к товарищу, зовёт его Юрка, – не заряжай ружьё. Пойдём, тебе отдохнуть надо.

          Возле палатки со своей собакой Айкой сидит Петрович. На вопрос, ходил ли он на охоту, отвечает, что не ходил, но сейчас пойдёт на «крякашиную протоку», где вволю настреляется по утке. После этих слов он положил в вещевой мешок бутылку водки и, еле переставляя ноги, побрёл по тундре в сторону известных только ему мест, а Юрка с Гришкой, разбудив спящего Ивана, сели за стол обедать.

          Поодаль, на берег речной протоки вышли два явно нетрезвых рыбака. Размахивая спиннингами, они стараются забросить в воду рыболовную снасть в виде замысловатой конструкции – «коромысла», состоящей из стальной изогнутой проволоки с поводками на краях, на одном из которых висит вращающаяся блесна, а на другом – увесистое свинцовое грузило. Однако не каждый заброс оканчивается успешно: рыболовная снасть, вспенив воду, то падает возле берега, то леска путается, а кроме того, несколько раз всё это закончилось для нетрезвых любителей рыбной ловли потерей равновесия и падением.

          Настороженно прислушиваясь к доносящимся со всех сторон выстрелам, один из рыбаков, едва удерживаясь на ногах, подошёл поближе к воде. В этот самый момент находящийся рядом товарищ попытался сделать очередной заброс, но неудачно: леска зацепилась за край удилища, и тяжеловесная снасть, состоящая из «коромысла», блесны и грузила, описав в воздухе полукруг, хлёстко ударила напарника в лицо.

          Прижав к лицу ладонь, из-под которой показалась кровь, рыбак посмотрел на противоположный берег и, вымолвив: «Кто стрелял?», не сгибаясь, упал спиной на галечный берег.

          В это время из палатки, возле которой сидят Гришка и Юрка, вышел опухший на лицо Иван. Он молча надел на босые ноги болотные сапоги и трусцой поспешил к протоке. На спуске к отвесному берегу Иван не удержался, упал на траву и скатился вниз. Спустя время, ни с кем не разговаривая, он подошёл к столу и сел на стул.

          – Тебе плеснуть? – спросил Гришка, разливая водку.

          – Ну, – сердито буркнул Иван, разглядывая брюки и сапоги, перепачканные какой-то жижей коричневого цвета, по-видимому, остатками дождевого гриба.

          Налив всем водку, и никого не дожидаясь, Гришка выпил. Подцепил ножом кусок колбасы и начал аппетитно жевать.

          – Говно, что ли? – ни к кому не обращаясь, вполголоса произнёс Иван.

          Лицо Гришки передернулось.

          – По-моему, говно! – подытожил Иван, счищая с сапога коричневую гадость обломком сухой веткой, и, протягивая Гришке, спросил:
– Посмотри, Гриш, говно?

          Брезгливый до ужаса, Гришка отскочил от стола.
          – Иди к речке мойся! – закричал он на Ивана, отойдя на безопасное расстояние.

          Убедившись, что при падении он перепачкался раскисшим грибом, Иван никуда не пошёл и, подобрев, выпил налитую водку

          В стороне от палатки появились два охотника. На них смотрит Юрка, стараясь понять: не с ними ли он встретился позапрошлой зимой. «Один среднего роста, второй – пониже, в очках и полный, оба молодые. Похоже, что они», – рассуждал Юрка и хотел было приветливо помахать им рукой, как идущий впереди сдёрнул с плеча ружьё и раз за разом дважды выстрелил по резиновым чучелам, расставленным на болотной луже рядом с палаткой.

          – Стреляй ещё! – издеваясь над оплошавшим стрелком, весело закричал Юрка, – бей, пока не улетели!

          Насупившиеся охотники, ничего не ответив, прошли мимо. «Они самые», – решил Юрка, глядя им вслед.

          В тот зимний день он охотился в районе Авачинского вулкана, когда к землянке пришли эти два парня. Одетые в тёплые стёганные костюмы с белыми маскхалатами поверх, валенками на ногах и меховыми шапками-ушанками, «пехотинцы», как пренебрежительно называл подобных охотников-зайчатников бывший моряк Юрка, явно запарились. Тяжело дыша, они спустились в землянку, чтобы выпить чаю. Отдохнув, по его совету пошли в сторону невысокой сопки, где всегда водились зайцы.

          Позже Юрке стало известно, что, дойдя до места назначения, охотники договорились обойти её с обеих сторон и там, за сопкой, ждать друг друга. Первым на условленное место вышел тот, кто был повыше ростом. Увидев, что товарища нет, он снял лыжи и, забросив на ствол ноги, лёг у поваленного дерева. Второй охотник, невысокого роста, обойдя сопку и заметив подошвы валенок, посчитал, что видит какую-то дичь, и пополз по снегу.

          Не подозревая о грозящей опасности, первый охотник беззаботно постукивал носками валенок друг об друга, что воспринималось вторым охотником как движения некой дичи. Подкравшись на расстояние верного выстрела, он протёр запотевшие очки и выстрелил. Подошвы войлочной обуви оказались слабой защитой от дроби, которая, к счастью, была некрупной, но поразила ступни охотника. Тем не менее, несмотря на полученное ранение, охотнику удалось вскочить и пробежать по глубокому снегу значительное расстояние. В конечном счёте горе-охотники добрались до землянки, где с участием Юрки вынули из-под кожи дробь и медленной скоростью направились к дороге.

          Идёт прилив, быстро заполняя протоки и ручьи. Учитывая, что Петрович до сих пор не вернулся, на его поиски пошёл Гришка. Двигаясь вдоль берега протоки, он услышал вначале вой собаки, а затем увидел Петровича. Обнажённый до пояса дед, похрапывая, лежал спиной на песчаном островке, задрав вверх широкую, как лопата, бороду, в которой запутался какой-то жук. В голове у Петровича стояла пустая бутылка из-под водки, а к груди он прижимал своё старенькое одноствольное ружьё. Прилив обступил островок со всех сторон, подбираясь к бокам охотника, а его раскинутые ноги в болотных сапогах уже погрузились в воду. Не желая зазря мокнуть, на животе хозяина восседала собака Айка и, подняв вверх морду, тоскливо завывала в осеннее безоблачное небо.

          Доставив деда на место, усталый Гришка объявил присутствующим, что последний раз взял это «чудо» на охоту, и ушёл в палатку. Следом за ним полез Петрович, но застрял на входе и, поелозив ногами, заснул, о чём свидетельствовало мирное похрапывание.

          Прилив оживил лайду. По речным протокам загудели моторные лодки. Утки не было, по-видимому, ушла на бухту, хотя изредка кое-где хлопали одиночные выстрелы.

          Из палатки, возле которой вечером долго играла музыка, вышли до сих пор спавшие охотники. Со стороны небольшого болотца к ним подошёл товарищ. Он проснулся раньше, но всё равно пропустил утреннюю зорьку, ограничившись недолгим хождением по тундре. Расположившись за столом, они стали ожидать другого своего товарища, ушедшего с ружьём задолго до рассвета.

          Вскоре, придерживая висящих на кожаных подвесках с десяток уток, он подошёл к ним.

          – Ничего себе! – возрадовались товарищи, увидев такое изобилие дичи. – Настоящий добытчик! Куда же теперь нам колбасу девать? Придётся выбрасывать! Ладно, клади в общую кучу!

          «Общая куча», куда предлагалось положить добытых уток, представляла лежащих на кочке двух куличков с короткими носами, именуемых в простонародье «пельменями», которых подстрелил отошедший ненадолго от палатки охотник.

          – «В общую кучу», – передразнил добычливый товарищ и добавил: – Хватит пить!

          – Нет, не выпить мы не можем! – весело ответил один из сидящих за столом и громко продекларировал: – На охоту мы с охотой!

          Поддерживая единомышленника, другой прокричал:
          – А с охоты кое-как! – И, придав лицу серьёзное выражение, пустился в рассуждения: – Вот, скажи, где нам ещё выпить? На работе – нельзя, дома – нельзя. Получается, что только на охоте и можно расслабиться.

          – Вижу, как ты «расслабился» – всю ночь на тундру выползал. Завтра жене будешь рассказывать, что консервами отравился. А-а… чё с вами говорить! – и, махнув рукой, положил уток в «общую кучу» и сел за стол.

          В стороне, на берегу протоки, где установлена большая палатка, несколько охотников садятся в лодку. С другого берега к ним пытается перейти вброд их напарник, карауливший до этого уток в укрытии из веток ивы. Однако из-за прилива у него это не получается.

          – Мужики, ко мне подойдите! – видя, что от берега оттолкнули лодку, кричит он.

          Оттуда отвечают, что сейчас подойдут, но заводят мотор и уходят в сторону бухты.

          – Для меня пару бутылок захватите! – понимая, по какой необходимости направились друзья в посёлок, во всю силу лёгких кричит им вслед охотник.

          В знак согласия сидящий на корме кивнул.

          Спустя некоторое время моторка вернулась и, сделав разворот, причалила к берегу. Из лодки вышли люди с увесистыми пакетами и направились к палатке.

          – Заберите меня! – надрываясь, кричит их товарищ с противоположного берега.

          Оттуда вновь обещают его забрать, но в это время на другой лодке подъезжают ещё охотники, и шумная компания под громкую музыку магнитофона усаживается за стол.

          – Меня заберите! – взывает бедолага, не имея возможности перейти протоку, но его никто уже не слышит.

          Оставим этого охотника. Друзья в конечном счёте перевезут его на свой берег. Сейчас на безоблачном сентябрьском небе ярко светит солнце. До вечерней зорьки ещё есть время. Праздник продолжается – охотники отдыхают. Душевно им и хорошо. На природе, без начальников, без всевидящего ока жён, без женщин – своим мужским коллективом. Некоторые выпивают, но немного – так уж водится: особенность нашей национальной охоты.