Вне Системы. Код кочевника - Лимасол. Кипр

    Знаете, отпуск — это довольно изощренная форма психологического насилия, которую человек причиняет сам себе за свои же собственные деньги. В особенности если этот человек — программист из «Пром Проджекта», чья нервная система последние несколько месяцев напоминала перекрученный жгут из оптоволокна. Нормальные люди, кажется, уезжают отдыхать, чтобы забыть о существовании серверов. Я же, покупая билет до Ларнаки, совершил классическую, фатальную ошибку. Я подумал, что если сменить серый кирпич Бауманской на средиземноморский известняк, то мир вокруг меня автоматически перестанет требовать ежедневных коммитов.
    Не перестает. Физика вселенной так не работает. Она вообще редко работает на благо человека.
    В самолете со мной летело тридцать одинаковых мужчин в серых худи. Они везли с собой жен, младенцев, складные коляски повышенной проходимости и тяжелый, осязаемый дух неотвратимого релиза. Мужчина слева от меня всю дорогу до Ларнаки пытался поймать бортовой вайфай, чтобы проверить, упал ли стейджинг. Лицо у него было такое... страдальческое. Как у святого Себастьяна. Только вместо стрел из него торчали непрочитанные уведомления из Slack. Его жена в этот момент пыталась впихнуть в рот годовалому ребенку пюре из кабачка, используя ложку как рычаг. Ребенок сопротивлялся с упорством заблокированного порта.
    — Денис, — сказала она, не оборачиваясь. Голос у нее был сухой, выжженный тремя годами декрета на Кипре. — Если ты сейчас не уберешь телефон, я выброшу твой макбук в иллюминатор. Прямо над Анкарой.
    Денис вздрогнул. Телефон исчез в кармане с быстротой ящерицы. На Кипр летел не отпуск. Туда летел филиал нашей Бауманской, только со вкусом соли и солнцезащитного крема SPF 50.
    Вообще, Лимасол — это не совсем заграница. Это такое подмосковное Кратово, которое по какому-то недоразумению перенесли на раскаленную тектоническую плиту посреди Средиземного моря, обложили со всех сторон безвкусными высотками и заселили людьми, которые разучились ходить пешком. Здесь не живут. Здесь... базируются. Когда-то давно наша конкурирующая контора «Дедлайн Солюшнс» пыталась перевезти сюда весь свой юридический скелет. Они перевезли. Скелет оброс плотью, обзавелся собаками, тремя кредитами на подержанные «Ниссаны-Кашкай» и превратился в огромный, ленивый семейный чат, растянувшийся вдоль набережной Молоса.
    Я приехал сюда в отпуск, да. Иван Васильевич лично подписывал мое заявление, оставив на бумаге жирный след от чебурека.
    — Езжай, Антоша, — сказал он тогда, глядя на меня сквозь дым своей неизменной сигареты. — Ноут не бери. Слышишь? Если я увижу тебя в сети после шести вечера, я заставлю Тамару Ивановну пересчитать твои суточные по курсу центробанка Зимбабве. Нам выгоревшие сотрудники на балансе не нужны. От них пахнет плохо и толку ноль.
    Эдуард, наш перфекционист-тимлид, при этих словах шефа тихо пискнул в углу. Он как раз чертил график дежурств на период моего отсутствия. На графике Эдуарда моя фамилия была обведена траурной рамкой. Ему казалось, что без меня шлюз на Бауманской не просто упадет — он совершит харакири.
    Я честно оставил рабочий ноутбук в тумбочке под документами. С собой взял только старый личный планшет — книжки читать. Ну, знаете, Чехова там. Про интеллигенцию, которая страдает в провинции от скуки и отсутствия горячей воды.
    Оказалось, интеллигенция теперь страдает по-другому. И в шлепанцах.
   
    Мой отель располагался в районе Гермасойя. Это такое место, где вывески на русском языке встречаются чаще, чем здравый смысл. Апартаменты встретили меня запахом раскаленного бетона и хлорки от крошечного бассейна во дворе. Бассейн был размером с офисный стол Ивана Васильевича. В нем вяло плавал надувной круг в виде розового фламинго, у которого от жары перекосило шею. Шея выглядела депрессивно. Напоминала Леху после его памятного увольнения в четвертой главе.
    Я вышел на балкон, чтобы вдохнуть морской воздух. Воздуха не было. Вместо него в лицо ударил плотный, осязаемый кисель из влажности и пыли, прилетевшей откуда-то из Сахары.
    Соседний балкон находился на расстоянии вытянутой руки. Там сидел мужчина. Лет тридцать пять. Шорты, бледный айтишный живот, свисающий над ремнем, и наушники с микрофоном-капелькой. Перед ним на пластиковом столе стоял ноутбук, на котором горела синяя сетка созвона в Zoom.
    — Коллеги, — говорил мужчина в пространство, лениво ковыряя пальцем в ухе. — Я не вижу рисков по первому стриму. Да, база лежит. Но она лежит стабильно. Она уже три дня лежит. Мы к этому адаптировались.
    Из глубины его квартиры раздался пронзительный, ультразвуковой визг.
    — Дима! — закричал женский голос, перекрывая шум кондиционера. — Дима, твой сын опять засунул улитку в розетку! И где крем от загара? Тот, который с динозавром! Мы уходим через пять минут, Дима!
    Дима даже не поморщился. У него явно был выработан встроенный брандмауэр на семейные раздражители. Он аккуратно нажал кнопку «Mute» на микрофоне, повернул голову внутрь комнаты и гаркнул:
    — Света, крем в багажнике! Под запаской! Улитку вытащи пассатижами, только автомат сначала выключи в коридоре!
    После этого он вернул микрофон на место, улыбнулся экрану и продолжил:
    — Извините, коллеги. Небольшие накладки на инфраструктуре. Так вот, по поводу масштабирования...
    Я ушел с балкона. Отпуск начинался как-то чересчур аутентично.
    Ближе к вечеру, когда жара слегка ослабила свою мертвую хватку, я отправился на поиски еды. Пешком. Это было второй стратегической ошибкой. В Лимасоле пешеход — это существо низшего порядка. Тротуары здесь спроектированы людьми, которые искренне ненавидят человечество. Они внезапно обрываются посреди улицы, упираясь в глухую кирпичную стену или в припаркованный «БМВ» лохматого года выпуска. Каждые сто метров мне приходилось выходить на проезжую часть, рискуя быть сбитым доставщиком еды на скутере. Доставщики летали со скоростью шмелей-переростков, с лицами людей, которые везут последнее противоядие и уже немного опаздывают.
    Я дотащился до небольшой таверны на набережной. Место выглядело неказисто: пластиковые стулья, скатерти из плотной бумаги, придавленные камнями, чтобы не унесло ветром, и пожилой киприот за стойкой. Он выглядел как каменистый холм, который одели в фартук. Зовут его, кажется, Костас. Или Ставрос. Они тут все либо Костасы, либо Ставросы, третьего не дано.
    Я сел за стол. Подошел официант — молодой парень с характерным выгоревшим каре и татуировкой в виде фрактала на предплечье. Из наших.
    — Добрый вечер, — сказал он на чистом русском, даже не пытаясь симулировать знание греческого. — Меню на куар-коде. Но сразу скажу: мусаки нет, повар ушел на пляж. Есть мезе. Но мезе мы делаем долго. Примерно... ну, как пойдет. Часа полтора. Никуда же не спешите?
    — Не спешу, — ответил я, чувствуя, как будапештское «лассан» и белградское «полако» догнали меня и здесь, только под другим соусом. — Я в отпуске.
    Парень посмотрел на меня с глубоким, искренним подозрением.
    — В отпуске? — переспросил он, словно я назвал какое-то матерное слово. — А из какой конторы? Из «Энигмы»? Или из «Экзанте»? Что-то я тебя на митапах по Девопсу не видел.
    — Я из «Пром Проджекта», — устало пояснил я. — Из Москвы. Мы не релоцировались. Мы работаем на Бауманской. Из офиса.
    Официант вдруг замер. Глаза у него округлились. Он посмотрел на меня так, словно перед ним сидел живой мамонт. Или человек, который видел живого Ленина. Он даже тарелку с салфетками поставил на стол с каким-то особым, почти религиозным благоговением.
    — Из Москвы... — прошептал он. — Офис... Настоящий? С кулером и печеньем? И у вас... зима бывает?
    — Бывает, — подтвердил я. — И слякоть. И Иван Васильевич в сером пиджаке.
    Парень сел на соседний стул, наплевав на свои обязанности. За стойкой Костас-Ставрос даже не повернул головы. Он смотрел в телевизор, где крутили греческий сериал про любовь и оливки. Лимасол застыл в безвременье.
    — Слушай, брат, — парень подвинулся ближе. От него пахло вейпом со вкусом манго и кремом от загара. — Меня Макс зовут. Я тут уже три года. В «Дедлайн Солюшнс» на бэкенде сидел. Потом выгорел, ушел вот сюда... тарелки носить. Думал, отпустит.
    — И как? Отпустило? — спросил я, разглядывая бумажную скатерть.
    Макс горько усмехнулся. Лицо у него стало такое... знаете, как у человека, который уехал на дачу на выходные, но застрял там на три пятилетки из-за того, что электричку отменили.
    — Нихера, — коротко отрезал он. — Тут невозможно отпуститься. Ты понимаешь, этот остров — это ловушка. Тут все говорят только про две вещи: про пинк-слипы и про школы для детей. Ты приходишь в бар выпить пива, садишься у стойки, а рядом два чувака обсуждают, как правильно платить налог на оборону, если у тебя собака зарегистрирована в Пафосе. Это не остров. Это огромный коворкинг с элементами пляжного отдыха. Здесь люди не живут. Они... оптимизируют налогообложение.
    Он замолчал, потому что с кухни раздался глухой удар и крик повара, который, видимо, вернулся с пляжа, но был недоволен этим фактом. Макс поднялся, вздохнул и ушел, оставив меня наедине с куар-кодом меню.
   
    На следующий день я понял, о чем говорил Макс. Лимасол имеет одну странную, мистическую особенность: он полностью лишает человека личного пространства. Здесь нет «чужих». Все «свои». И эти «свои» объединены в один гигантский, пульсирующий организм, который координируется через бесконечные семейные чаты в телеграме.
    Я пошел на пляж Дасуди. Пляж — это громкое слово. Это полоса серого, грязноватого песка, усыпанная мелкими камушками, об которые можно легко сломать палец, если ходить не по регламенту. Море было теплым, как суп, который забыли выключить на плите.
    Я лег на шезлонг под сосной. Сосны здесь странные, они пахнут не лесом, а какой-то химической смолой. Рядом со мной расположилась семья. Папа, мама, двое близнецов лет четырех и огромный золотистый ретривер. Собака выглядела умнее всей этой компании, вместе взятой. У нее в глазах читалась глубокая, экзистенциальная тоска по нормальной, прохладной траве.
    Папа — судя по всему, лид-архитектор из бывших бауманцев — сидел в одних трусах, но в тех самых наушниках-капельках. У него шел созвон. Близнецы в это время пытались закопать ретривера в серый песок. Собака не сопротивлялась. Ей было полако.
    — Да, Эдуард, — говорил папа в микрофон, лениво пожевывая стебель травы. — Мы переписали этот микросервис. Нет, тесты не прошли. Почему? Ну... Никита не может закоммитить, у него дочка в саду подавилась оливкой, они сейчас в клинике в Никосии. Да. Ждем.
    Мама в этот момент яростно листала телефон.
    — Сережа! — крикнула она, не отрывая взгляда от экрана. — В чате «Лимасол-Мамы-Детский сад» пишут, что в районе Закаки опять видели змею! Гюрзу! Сережа, ты слышишь? Не пускай детей в кусты!
    — Света, какие кусты на пляже? — Сережа даже не повернул головы. — Тут только камни и русские программисты. Гюрза сюда не поползет. Ей тут климат не подходит, тут слишком высокая плотность синьоров на квадратный метр. Ей душно.
    Я лежал и слушал это. Текст их жизни состоял из обрывков кода, названий детских лекарств и вечных жалоб на стоимость аренды. В Тбилиси Дима страдал по родине. В Лиссабоне Паша искал смысл жизни в океане. В Белграде Милош пил ракию и плевал на дедлайны с высоты своего византийского роста.
    А здесь... Здесь не было страдания. Здесь была сытость. Такая, знаете, липкая, семейная сытость, которая постепенно превращает мозг в теплый кефир. Люди переезжали сюда, чтобы «спасти детей от стресса», а в итоге сами превращались в детали огромного, ленивого механизма, который производит только коммиты и чеки из супермаркета «Альфамега».
   
    Настоящий кошмар начался ночью.
    Я вернулся в свои апартаменты около одиннадцати. В комнате было душно, кондиционер гудел как старый холодильник «ЗиЛ» на даче у моей бабушки. Он выдавал струю ледяного воздуха, которая била точно в подушку, создавая идеальные условия для радикулита. Я выключил его и открыл балконную дверь.
    Тишина. Только цикады надрывались с упорством перфоратора, попавшего на несущую стену.
    Я лег на кровать, открыл планшет. Чехов. «Дама с собачкой». Я прочитал три страницы, чувствуя, как веки наливаются свинцом. На Бауманской сейчас, наверное, шел дождь. Иван Васильевич, возможно, сидел в кабинете, ругал Эдуарда и пил чай из кружки с отбитой ручкой. Это было далеко. Это было в другой жизни.
    Вдруг я услышал странный звук. Шорох. Такой... сухой, шуршащий звук, будто кто-то аккуратно разрывает пакет от чипсов под столом.
    Я повернул голову. На моем пластиковом столе, прямо рядом с чашкой из-под кофе, сидело оно.
    Я программист. Я видел много багов. Я видел синие экраны смерти, я видел, как базы данных схлопывались в ноль из-за одной пропущенной запятой. Но к этому меня кафедра ИУ-7 не готовила.
    Это был таракан. Но не тот маленький, рыженький, домашний прусак, которого можно лениво прихлопнуть тапком, даже не прерывая созвона. Это было существо размером с хорошую, упитанную мышь. Коричневое, глянцевое, с усами длиной в мою ладонь. Усы шевелились. Таракан смотрел на меня. Мне показалось, что в его маленьких, черных глазах-бусинках читалось явное, осознанное пренебрежение к моей квалификации.
    Он не убегал. Зачем ему убегать? Это был его остров. Я был здесь всего лишь временным туристом с пинк-слипом на две недели.
    — Твою мать... — прошептал я, медленно сползая с кровати.
    Таракан услышал. Он сделал два шага вперед. Раздался отчетливый, сухой стук его лап по пластику стола. Настоящие, тяжелые лапы. Он весил грамм пятьдесят, не меньше. Если такой упадет на голову ночью, можно смело вызывать труповозку — сердце просто не выдержит подобной интеграции с местной фауной.
    Я взял шлепанец. Тяжелый, резиновый шлепанец, купленный на Молосе за десять евро. Оружие пролетариата.
    Я замахнулся. Таракан расправил крылья. Крылья! Господи, они тут еще и летают. Это было уже за рамками любого SLA. Это был форс-мажор, прописанный в контракте мелким шрифтом.
    Раздался тяжелый, глухой хлопок. Шлепанец врезался в стол, перевернув чашку. Кофейная гуща потекла по пластику. Таракана на месте не было. Он материализовался на стене, прямо над кондиционером, и продолжал шевелить усами. Кажется, он надо мной смеялся.
    Я открыл телеграм. Внутренний чат нашего отеля назывался «Гермасойя-Гарденс-Фэмили». Время — час ночи.
    «Уважаемые соседи, — написал я, чувствуя, как пальцы дрожат от адреналина. — В апартаментах 302 обнаружен летающий таракан размером с мелкого грызуна. У кого есть дихлофос?»
    Ответ пришел через тридцать секунд. На Кипре айтишники не спят, они дежурят.
    «О, новенький, — написала какая-то Анна из 104-го. — Расслабься. Это локальные кукарачи. Они безобидные. Они просто на свет летят. У нас вчера такой на ноутбук мужа сел во время демо-выпуска. Муж подумал, что это новый девайс от Apple, чуть не нажал на него».
    «Анна, он огромный, — ответил я. — Он на меня смотрит».
    «Купите в "Альфамеге" синий спрей Raid, — посоветовал Сережа (тот самый, с пляжа). — Только брызгайте аккуратно, от него обои отходят. И детей уведите. А вообще — привыкайте. Это Кипр. Тут или ты адаптируешься к кукарачам, или они переписывают твой код на PHP. Третьего не дано».
    Я выключил телефон. Таракан на стене затих. Он сидел монументально, как кариатида на белградском доме. Мы провели эту ночь вместе. Я лежал на кровати, не смыкая глаз, а он сидел сверху и контролировал процесс моего отпуска. Это был самый эффективный тимлид в моей жизни. Даже Эдуард так не умел.
   
    На третий день моего «отпуска» я понял главную вещь. То, чему не мог научиться ни в Тбилиси, ни в Лиссабоне, ни тем более в Дубае.
    Там, в предыдущих городах, люди бежали. Бежали от проблем, от дедлайнов, от Ивана Васильевича, от самих себя. Они искали новые точки на карте, думая, что география может исцелить синтаксические ошибки в их собственной жизни.
    Здесь, в Лимасоле, никто никуда не бежал. Они приехали. Они доехали до своего тупика. Это был конечный пункт айтишной эволюции. Дальше бежать было некуда — вокруг только соленая вода и британские военные базы.
    И вот этот тупик — он оказался самым страшным. Человек привозит сюда свою семью, покупает машину, регистрирует собаку, вешает на стену кондиционер и... засыпает. Мозг превращается в сухой известняк. Ты больше не хочешь написать идеальный код. Ты хочешь, чтобы змея не приползла на детскую площадку и чтобы кукарача не залезла в микроволновку. Быт побеждает технологии. Причем побеждает нокаутом, в первом же раунде, под веселое уханье цикад.
    Я сидел на набережной, смотрел на море. Вода лениво лизала серые камушки. Рядом со мной на лавке сидел Макс — официант из таверны. У него был перерыв. Он курил свою электронную сигарету, глядя на проплывающую мимо яхту какого-то очередного крипто-миллионера.
    — Знаешь, Антоха, — тихо сказал он, выпуская облако мангового дыма. — Я вчера ноутбук открыл. Впервые за полгода. Хотел старый проект посмотреть. Ну, который мы в «Дедлайне» делали.
    — И как? — спросил я.
    — А никак, — Макс пожал плечами. — Я посмотрел на код и понял, что мне плевать. Вот абсолютно. Работает он, падает — какая разница? Море-то вот оно. Теплое. Мусака в таверне вкусная. Зачем вообще что-то писать? Кому это нужно?
    Он замолчал. И в этой паузе было столько... знаете, такой ленивой, страшной пустоты. Как в репозитории, который удалили с сервера без возможности восстановления.
    В Лиссабоне Паша страдал творчески. В Гоа Леха искал бога в таблетках и кокосах. Здесь бога не было. Здесь был только крем от загара и сорок две копейки Тамары Ивановны, которые, к слову, здесь тоже никого не волновали.
    В пятницу вечером мой телефон запел полифоническим маршем. Иван Васильевич. На этот раз видео связи не было — только глухой, прокуренный голос шефа, пробивающийся сквозь помехи кипрского интернета.
    — Антон! — рявкнул он. — Ты там как? Не сдох от жары?
    — Живой, Иван Васильевич, — ответил я, отгоняя шлепанцем очередного ящерицеподобного жука от своих кроссовок. — Отдыхаю. На камушках сижу.
    — Молодец, — одобрил шеф. — Слушай тут дело такое. Эдуард наш... Ну, этот, в кардигане. Он вчера графики свои Ганта распечатал, хотел мне на стол положить. А я на них кофе пролил. Случайно. Ну и как-то неудобно получилось, бумага размокла, цифры поплыли. Короче, Антон, я его в отпуск отправил. Принудительно. Он сейчас в Самару поехал, к теще на дачу. Пускай там грядки по регламенту копает.
    Я улыбнулся. Впервые за три дня.
    — А шлюз как же, Иван Васильевич? — спросил я. — Кто за шлюзом следит?
    — Да хрен с ним, со шлюзом! — весело отмахнулся директор. — Тамара Ивановна там какую-то кнопку нажала, он сам перезагрузился. Работает все. Ты давай, возвращайся в понедельник. Нам тут платформу надо под румынский транзит переписывать, Милош из Белграда звонил, ругался, что у него фуры с сыром опять застряли. Все, Антоша, отдыхай. Живели, как говорят эти твои сербы!
    Телефон отключился.
    Я встал с лавки, отряхнул джинсы от серого песка. Отпуск заканчивался. И слава богу. Еще три дня здесь — и я бы сам начал интересоваться стоимостью частных детских садов в Лимасоле и способами выведения гюрзы из багажника. Остров засасывал, как болото, покрытое красивой, неоновой рекламой Форекс-брокеров.
    Я пошел в сторону отеля, чтобы собрать чемодан. Навстречу мне шел мужчина в худи. Несмотря на плюс тридцать пять. На худи было написано «Keep Calm and Code on». Лицо у него было пустое, гладкое, как обкатанный морем известняк. Он шел за покупками в «Альфамегу». За синим спреем Raid.
    А над Лимасолом поднималась огромная, круглая луна. Она выглядела как идеальная, безупречная желтая кнопка «Deploy», которую кто-то забыл нажать, оставив этот мир в состоянии бесконечного, ленивого тестирования. И кукарачи на стенах Гермасойи тихо шуршали своими лапами, одобряя этот бесконечный, семейный релиз.