17. Гетман. Между честью и анафемой

Часть 2. Кровавое кружево Правобережья
Весна 1704 года дышала над Днепром сырыми, тяжелыми туманами, пахнущими прелой дубовой корой и вскрывшейся речной бездной. Днепр бушевал, выходя из берегов, затапливая прибрежные лозняки и крутя в седых водоворотах вырванные с корнем вековые вербы. Но еще страшнее, чем весенний паводок, бушевало само Правобережье. Измученная польскими шляхетскими поборами, сожженная карательными отрядами коронного гетмана Любомирского, эта земля исходила кровью и дымом. От Белой Церкви до самой Умани выли погорелые хутора, а по дорогам качались на виселицах тела повстанцев-гайдамаков.
Посреди этого хаоса грозной стихией вырос Семен Палий — фастовский полковник, кумир голытьбы и черни. Человек-медведь, с прокуренным усом до самых плеч и шрамом через всю щеку от татарской стрелы, он не признавал законов. Для бедных он был богом, для шляхты — карающим ангелом, а для тонкого дипломата Мазепы — смертельной, пороховой угрозой, способной взорвать весь южный регион.
Царь Петр, увязший в прибалтийских болотах под Нарвой, приказал Мазепе перейти Днепр, чтобы помочь польскому королю Августу II (союзнику Москвы) усмирить бунт Палия. Но у Ивана Степановича в уме была своя, куда более грандиозная география.
Гетманское войско переправлялось через Днепр у Триполья три дня. Мощные левобережные полки шли при полном блеске и порядке: ровно колыхались ряды синих жупанов миргородцев, глухо звякали карабины сердюков, а тяжелые литые пушки на кованых лафетах утопали по самые ступицы в черном приднепровском иле.
Иван Мазепа сидел на высоком гнедом жеребце баснословной арабской породы, укрытом парчовой попоной с золотыми кистями. На гетмане был походный кунтуш из черного бархата с алмазными застежками, а в руке он держал усыпанную яхонтами булаву — символ власти, которая теперь простиралась на оба берега великой реки. Двадцать лет разделения закончились: Украина снова соединялась под одной рукой.
Рядом, тяжело дыша на старом мерине, ехал Байда. Он щурился на правый берег, где на крутых кручах чернели вековые леса, за которыми раскинулась Белая Церковь — цитадель Палия.
— Погляди, Иван Степанович, — тихо, со страхом в голосе произнес старый слуга, указывая на далекий столб черного дыма, поднимавшийся над горизонтом. — Палий опять какую-то шляхетскую усадьбу пустил по ветру. Лютует чернь. Нас-то они как встретят? Для них ведь что поляк, что наш генеральный старшина в шелках — всё одно, паны.
Мазепа чуть натянул поводья, заставляя жеребца замереть на краю обрыва. Ветер с реки шевелил его серебряные усы.
— Чернь, Байда, — это море, — негромко, со шляхетской гордостью ответил гетман, лаская ладонью холодную рукоять сабли. — А морем правит тот, кто знает законы течений, а не тот, кто пытается перекричать бурю, как этот глупый медведь Палий. Он думает, что саблей и вилами можно построить государство. Храбрый дурак. Он не понимает, что судьба Украины сейчас решается не в Фастове, а в кабинетах Версаля, Вены и в походной палатке царя Петра.
— Так ведь любят его люди, ясновельможный гетман, — вздохнул Байда. — Вон, хлопцы в полках шепчутся, что Палий — истинный казак, за вольность стоит. Не ровён час, повернут козаки сабли, если мы на него пойдём.
Мазепа повернул к нему сухое, благородное лицо. В его глазах отражалось серое, суровое весеннее небо.
— Любовь толпы — вещь дешевая, Байда. Сегодня они кричат «Осанна!», а завтра — «Распни!». Палий стал слишком велик. Он объединил вокруг себя бедноту, он пишет письма в Москву за моей спиной, он подрывает мой авторитет перед царем. Два медведя в одной берлоге не живут, особенно когда эта берлога — Малороссия. Я уберу его, Байда. Но так, что ни один казак в моем войске не упрекнет меня в пролитии братской крови. Мы сыграем по-крупному.
Встреча двух правителей Правобережья состоялась через неделю под Бердичевом, в лагере левобережных полков. Погода испортилась: зарядил мелкий, холодный дождь, превративший землю в серую жижу. Вокруг лагеря высились вековые, угрюмые сосны, с ветвей которых тяжело падали крупные дождевые капли.
Семен Палий приехал с небольшой свитой — десятком оборванных, заросших гайдамаков, у которых из роскоши были только трофейные польские сабли в серебряной оправе. Сам полковник вошел в роскошный походный шатер Мазепы, не снимая грязных сапог и нахлобученной на лоб каракулевой шапки.
Шатер гетмана внутри поражал восточной роскошью: персидские ковры, серебряная посуда на столах, запах дорогого табака и тонких французских вин. Мазепа сидел во главе стола, похожий на древнего сенатора, в окружении своей блестящей генеральной старшины.
— Здоров будь, ясновельможный гетман, — прогудел Палий, останавливаясь посреди шатра. От его промокшего суконного кафтана шел густой пар. Он окинул взглядом серебряные кубки и криво усмехнулся. — Вижу, богато живете на Левом берегу. Пока мы тут с ляхами насмерть рубимся за каждую пядь земли, вы в Батурине золотые палаты строите.
Мазепа медленно поднялся, демонстрируя безупречную выправку, и сделал приглашающий жест рукой.
— Садись, Семен. В ногах правды нет. И не суди о делах государственных по блеску кубков. Левый берег сыт и вооружен именно потому, что там царит порядок и закон, а не разбойничья вольница. Я пришел сюда по приказу царского величества, чтобы соединить наши силы.
Палий тяжело опустился на резной стул, отчего тот жалобно скрипнул, и плеснул себе вина в поданный слугой кубок.
— Порядок, говоришь? — Палий прищурил свой единственный здоровый глаз, пристально глядя на Мазепу. — А какой порядок, Иван Степанович? Тот, по которому мы должны опять под ляхов лечь, потому что твой царь Петр с их королем Августом целуется? Мои хлопцы шляхту из поместий выгнали, земля теперь казачья! А ты мне велишь оружие сложить и панам кланяться? Не бывать этому! Правобережье за мной пойдет, а не за твоими шелковыми полковниками!
Мазепа не изменился в лице, лишь его пальцы чуть сильнее сжали золотую табакерку. Он говорил мягко, вкрадчиво, словно убаюкивал опасного зверя:
— Ты горячишься, Семен. Никто не заставляет тебя отдавать землю. Но царь Петр ведет войну со шведом, и ему нужен мир в тылу. Твои гайдамаки грабят обозы Августа, а это бьет по интересам союза. Пойми ты, своим умом степным: если швед победит Петра, то ни твоей вольности, ни моей булавы не останется. Нас просто растопчут. Нам нужно действовать хитро. Передай мне командование над крепостями, успокой чернь на время, а я перед царем замолвлю за тебя слово. Получишь графский титул, золотую цепь...
Палий вдруг оглушительно расхохотался, ударив кулаком по столу так, что зазвенело серебро.
— Графский титул?! Цепь золотую?! — Палий подался вперед, и его тяжелое дыхание, пахнущее сивухой и чесноком, опалило лицо гетмана. — Ты меня купить вздумал, Мазепа? Как Самойловича когда-то продал, как Голицына предал? Меня чернь на руках носит не за титулы, а за то, что я панам глотки режу! Не дам я тебе крепостей. И полки свои под твою руку не поставлю. Иди обратно за свой Днепр, книжник падуанский, пока мои хлопцы твои шелка на онучи не порвали!
В шатре воцарилась мертвая, звенящая тишина. Генеральный писарь Орлик схватился за пистоль, сердюки у входа перехватили мушкеты. Но Мазепа легким, едва заметным движением руки остановил своих людей. На его губах заиграла та самая холодная, смертоносная улыбка, которую когда-то видел Самойлович перед своей ссылкой.
— Что ж, Семен... Ты свой выбор сделал, — тихо, почти шёпотом произнес Мазепа, и от этого шёпота у стоявшего позади Байды мороз пробежал по коже. — Жаль. Очень жаль, что твоя отвага не дружит с разумом. Ступай с богом в свой лагерь. Ночь темна, дороги скользкие... Береги себя.
Когда Палий, тяжело топая, вышел из шатра, Орлик взволнованно наклонился к гетману: — Иван Степанович! Нельзя его отпускать! Он же поднимет бунт в наших тылах! Прикажи сердюкам перерубить его свиту прямо у заставы!
Мазепа не спеша насыпал в кубок свежего вина, посмотрел на то, как рубиновые капли играют в свете факелов, и покачал; головой.
— Нет, Филипп. Зачем пачкать руки и делать из него мученика в глазах казаков? Мы поступим тоньше. Завтра же ты напишешь письмо царю Петру Алексеевичу под Нарву. Напишешь, что полковник Палий тайно ссылается со шведским королем Карлом XII и польским мятежником Станиславом Лещинским, готовит измену и хочет открыть шведам южные ворота в Россию. Приложи к письму пару «перехваченных» нами бумаг — ты ведь умеешь составлять их на латыни и польском, не так ли?
Орлик понимающе заулыбался, его глаза блеснули восторгом перед гением гетмана.
— А Палия мы сегодня же ночью пригласим на прощальный пир к полковнику Горленко, — продолжил Мазепа, и его голос стал совершенно ледяным. — Напоим его до беспамятства, как он любит. А тепленького, сонного, в кандалы — и под конвоем отправим прямо в Москву, в Преображенский приказ. Пусть царь сам разбирается со «шведским шпионом». А Палиев Фастов и Белая Церковь отойдут под мою булаву без единого выстрела.
Мазепа подошел к выходу из шатра и отодвинул полог. Дождь кончился. Над Правобережьем вставала огромная, холодная луна, заливая мертвенным светом бескрайние, притихшие подольские степи. Капкан для Семена Палия захлопнулся, и Правобережная Украина упала к ногам Мазепы, как спелый, иссеченный штормом плод.