Часть II. На подмостках вечности. 1. Сказка

В те далёкие годы наше лето пропиталось не только пыльной лебедой и разогретым на солнце асфальтом, но и предвкушением чуда. Наш двор, зажатый между старыми пятиэтажками, превращался в некое священное пространство, едва только моя старшая сестра – главная выдумщица и предводительница девчачьего воинства – объявляла о начале «театрального сезона».
Девочки с нашего двора были существами вдохновенными. Из старых штор, бабушкиных ридикюлей и обрезков марли они творили миры. Но тем летом всё было иначе. Сестра принесла из библиотеки книгу русских сказок, но не тех, где лисы обманывают волков, а старинных преданий о граде Китеже и святых заступниках.
– Мы будем ставить не сказку, – шепнула она, и её глаза, обычно задорные, стали серьёзными и глубокими, как омуты. – Мы будем играть про то, как небо спускается на землю.
В то время о молитве мы знали мало, но чувствовали её интуитивно. Нашим «храмом» стала заброшенная беседка в глубине двора, густо заросшая плющом. Мы отмыли старые скамейки, а сестра принесла из дома бумажную икону Казанской Божией Матери, бережно завёрнутую в кружевной платок. Это была «тайна», которую нельзя было показывать взрослым, ведь времена ещё стояли строгие, и вера жила в шёпоте бабушек да в затаённых уголках сердца.
Костюмы в тот год были особенными. Вместо привычных кричащих цветов мы искали белое. Обрывки старой тюли превратились в ангельские крылья, а из проволоки и фольги от конфет девочки соорудили венцы, напоминавшие те, что мы видели на картинках в библиотечной книге.
Репетиции напоминали священнодействие. Мы не кричали, как обычно. Тишина стала нашим главным декоратором. Мы играли о князе, который строит храм, и о том, как враги не могут найти дорогу в святое место, потому что оно скрывается в тумане и под водой, пока люди внутри поют славословие. Театральными подмостками служил дощатый пол беседки, выкрашенный когда-то в казённый зелёный цвет, теперь шелушащийся и засыпанный тополиным пухом.
В день «премьеры» даже воздух казался иным – густым, напоенным ароматом скошенной травы и какой-то нездешней чистоты. Зрители – три суровые бабушки в байковых халатах и мой отец, заглянувший «на минутку» с газетой в руках – притихли.
Сестра вышла вперёд. На плечах у неё была старая тюлевая занавеска, сколотая на груди маминой брошью, а на голове – венец из гибкой ивовой лозы, обмотанный серебристой фольгой от шоколадок. Она не играла царевну. Она была Совестью этого города.
– Слушайте, люди добрые! – голос её, обычно звонкий и задиристый, вдруг обрёл незнакомую глубину. – Враг у ворот. Слышите, как земля дрожит под копытами? Мечи их остры, а сердца черны, как безлунная ночь.
Из-за угла беседки выскочили «враги» – соседские мальчишки, которых сестра подкупила обещанием отдать все свои вкладыши от баночек с леденцами. Они размахивали палками-мечами, но, вопреки обыкновению, мальчики не орали «ура», а двигались замедленно, словно продираясь сквозь невидимую преграду.
– Где ваш город? – выкрикнул предводитель «войска», рыжий Колька, стараясь придать лицу грозный вид. – Где золото ваших храмов? Мы пришли забрать всё!
В этот момент вперёд вышли младшие девочки – «ангельское воинство». В руках они держали бумажные лилии и зажжённые церковные свечи, которые чудом не гасли на лёгком сквозняке.
– Золото наше – не в сундуках, – ответила самая маленькая из них, картавя от волнения. – Оно в молитве, которую вы не слышите. Оно в свете, который глаза колет.
Сестра медленно подняла руки к небу. В этот миг по крыше беседки ударил первый, случайный мазок солнечного луча, пробившийся сквозь листву.
– Господи, укрой нас подолом Своим! – произнесла она слова, которых не было в библиотечной книге, но которые сами пришли на язык. – Пусть вода станет нам кровом, а камыш – стенами. Пусть не увидят нас те, кто идёт с мечом, пока не научатся приходить с миром.
Диалоги были простыми, порой наивными, но в них билась живая правда. Мальчишки, «враги», вдруг остановились. Колька опустил свою палку, растерянно оглядываясь.
– Я… я их не вижу, пробормотал он по сценарию, но в голосе его прозвучала настоящая растерянность. – Куда делись дома? Почему только туман и колокольный звон в ушах?
Музыкальным сопровождением служил старый медный таз, по которому я – скромный «звонарь» – мерно ударял обмотанной тряпкой палкой. Звук выходил глухим, бархатным, действительно похожим на гул колокола, доносящийся из-под толщи воды.
– Ушёл город, – торжественно провозгласила сестра, набрасывая на «ангелов» и на иконку прозрачную вуаль. – Скрылся до времени. И только тот, чьё сердце чисто, найдёт к нему тропинку.
Бабушки на скамейках перестали шептаться. Тётя Маша прижала к губам скомканный платок. Мой отец медленно сложил газету и убрал её в карман, глядя на нас так, словно видел впервые. В этом маленьком дворике, среди бельевых верёвок и запаха жареной картошки, на несколько минут открылось окно в иной мир – чистый, несломленный и вечный.
Когда сестра – она играла главную заступницу – запела тонким, ещё не окрепшим голосом старинный кант, который выучила тайком, в воздухе что-то дрогнуло. Это не был просто театр. В тот момент пыльный двор с его сохнущим бельём и лязгом гаражных ворот перестал существовать. Остался только этот белый свет, этот детский порыв к чему-то Вышнему.
Старая соседка, тётя Маша, певчая храма, вдруг перекрестилась и заплакала. И мы, дети, почувствовали: чудо, которого мы так ждали, уже случилось. Оно было не в фольге и не в марле, а в том, как на мгновение наши души коснулись вечности.