Дождь

                Алиса Алисова

                ДОЖДЬ

      …Дождь начался внезапно. До того стояла такая сушь, что, казалось, песок скрипел на зубах, а разгрузка прилипла к телу магнитом.  Пальмы вяло поникали листьями; изредка легкий ветерок еще больше нагонял сухого жару. Над дальней дорогой висел пылевой занавес, обзора никакого. И возвышенности никакой. Наблюдательный пункт на странной колченогой конструкции помогал мало – видимости почти не было.
      Шел второй год, как он вместе с отрядом прочесывал эту местность – перемежающиеся островки деревьев среди почти в рост сухой травы, без троп – разве что ведущей к звериному водопою, полуболотца-полуреки, местами пересохшей. Их было десятка два, поставленных на контроль местной дороги; осталось шестеро. Двое погибли сразу – от шальной пули местных, еще один – от теплового удара. Ну, и другим досталось за это время; не все готовы были, а на азарте здесь не выживешь. Да и азарт быстро кончился – семь месяцев пекла за сорок в тени не располагали. Оставшиеся – свыклись, заматерели, почти срослись с этой пропыленной землей и сухой травой, жесткими листьями пальмы и научились дышать вполовину легких.  Лица их загорели странно – поверх балаклавы коричневые, почти как у местных, а если снять ее – красновато-бледные. Они привыкли к этой жизни, где каждый день нескончаем, где все та же дорога меняется по нескольку раз за сутки до неузнаваемости, и где прочесывать обочины надо всегда настороже – они тоже каждый раз другие. Их мир расширился до беспредельности, никакой константы в нем не было; они привыкли и к этому – как новой философии бытия. Кровавые закаты, погруженные в жаркое марево, уже не волновали; резкий птичий крик, похожий на громкий плач, не откликался ничем; звериный рык не пугал – и всегда обходил стороной. Бояться –  точнее, опасаться, - надо было людей. Всегдашняя настороженность стала второй натурой; она же породила особое спокойствие, почти ничем не поколебимое. Даже редкие и стремительные схватки с противником только усиливали эту вселенскую безмерность.
       И вот пошел дождь. Он лил уже сутки, то чуть ослабевая, то вновь усиливаясь. Весь мир погрузился в зыбкую пелену воды, которая чавкала под ногами, положила почти горизонтально высохшие было  травы – через них сейчас не пройти совсем. Мир затих, и слышался только плеск – снизу и сверху, и со всех сторон. Изредка какая-то птица удивленно вскрикивала – и снова только плеск. Они сняли балаклавы, подставив под струи воды лица. Вода теперь была всюду. Временные хижины-помосты, которые они сооружали по пути, не спасали; лилось отовсюду – и, казалось, навсегда.
      Они шли по раскисшей оранжевой дороге, и, мерещилось, что почти вернулись домой, что вот сейчас вынырнет из серой дымки знакомый поворот, - даже  стало прохладнее чуть-чуть, но дышать в водяном мороке было не легче. Он оглянулся на шорох, прервавший монотонный гул льющейся с неба воды, - дорога позади мягко обвалилась внутрь, как ластиком стирая пройденное.  Он дотронулся до плеча впереди шедшего, показав знаком – «надо сойти с тропы»,  - и они разделились по трое, по обе стороны дороги, которая разверзлась между ними почти беззвучно, увлекая за собой дождь и небо.
       Через несколько мгновений все закончилось. Они вновь стояли вшестером на небольшом холме, а впереди золотилось вышедшим солнцем привычное море саванны. Можно было жить дальше.