Небо Лондона

-...И вот засыпаю я, такая, и снится мне сон...
Она наклонила голову, поднесла сигарету к губам, но не донесла пары сантиметров. Замерла, поняв, что забыла прикурить.
 
Моргнула  ресницами, словно ставя время на паузу, не меняя позы, не  оглядываясь, даже не  мельтеша взглядом,  одной рукой поискала вокруг, шлепая ладошками по поверхностям. Не теряя своей задумчивости,  сделала пару движений — и  накрыла зажигалку  прелестной кистью, тонкой, удлиненной, удивительно элегантной.  Не глядя,  аккуратно взяла ее, сжала своими идеальными пальчиками, щелкнула ноготочком — сорвался. Повторила. И, когда вспыхнул крошечный рыжий огонек в ее руках, медленно поднесла к нему кончик сигареты.
 
Сигарета коснулась огня, вспыхнула  стеснительно,   с тихим шипением, словно вскрикнула от неожиданности,  тут же зарделась, запылала ярко -рыжим,  украденной частью большого  пламени, отразившись в  блестящем, как зеркало покрытии  ногтей —  удлиненных,  миндалевидных,  бликующих, множащих   крошечный огонек,  делающий из него —  россыпь,  усиливая,  увеличивая,   давая еще один шанс  прожить давно забытое. Мимолетный, скоротечный, почти мифический  шанс.
Вдох, выдох, не теряя задумчивого взгляда,  сфокусированного туда, внутрь, на воспоминания, на сон,   чтобы ничего не потерять, ничего не упустить. 
Она выдохнула дым  в ночь и  вновь моргнула,  заканчивая паузу: 
-... снится мне: иду, я, такая, по ночному Лондону.
 - Почему по Лондону?

  Она пульнула на меня   своими гневом из-подлобья, чтобы не перебивал.
-Потому что Биг Бен видно, дурак, сразу ясно - Лондон.
Где-то вдалеке, там, в серых облаках. Вокруг меня тоже все серое. Влажный воздух, кажется,  протяни руку, схвати его, выжми, как постиранную тряпку и  с него реально закапает  на мостовую.
Все такое...  расплывчатое. То ли мгла, то ли сумерки. Улица узкая, стены домов высокие, туда, к небу. Гулко все так, словно прибивает тебя  чем-то, придавливает, то ли  погодой, то ли ночью, то ли совестью. Чтобы ты прямо ощутил себя — вот тут. Целиком. В этот момент, в этом месте.
Она  задумалась на секунду, моргнула, облизала пересохшие губы, продолжила.
-Все такое... немодное, конечно. Негламурное.  Камни грязные, стены  обшарпанные. Люди какие-то злые и  вонючие. И хмурые.
- Как всегда! - хихикнул я, просто чтобы поддакнуть.

Она опять прервалась, словно споткнулась, недовольно так зыркнула на меня, словно  каждая пауза ее   отбрасывала назад,  сбивала настрой. Но в этот раз ничего не сказала, только покривилась:
-Сейчас-то  почище будут…
Помолчала, собираясь с  силами, словно вновь искала ту точку,  на которой прервала рассказ.
- И вот иду я, такая,  башмаки деревянные, полосатые чулки какие-то сползающие с  бедер, юбка... юбок одна на другой, тяжеленные, собаки, тянут вниз, мокрыми  оборками там, внизу по ногам хлещут, сверху  корсет — хрен вздохнешь, на нем жакет, хрен плечи расправишь.   Все давит, все мешает,  шляпка какая-то на башке...  или чепец... под челюстью бант. Представляешь? И я их так чувствую хорошо, словно   и впрямь все  это на мне.
...Поздно уже… — она зябко передернула плечами. — Где-то там, сверху  пробили часы и я, такая, в ужасе, что домой надо, там  же ребенок не кормлен, а мне еще идти и идти. Я пот вытираю со лба. И без того запыхалась,  а тут  шаг   еще шире делаю.

Она задумалась, глянула на свои ногти, словно инспектируя. -Манжеты  до пальцев, представляешь, были... -  вот  так же на руки посмотрела, а они покрыты  кружевами. Вот до сюда… — тихо добавила она, пальчиком проводя линию всего лишь на пару сантиметров выше  ногтевого ложа.
-Красиво ...- буркнул я. Тихо-тихо, чтобы не сбивать рассказа.
-Не, не красиво. — она строптиво тряхнула головой .  —  Старые кружева, не стиранные,  порванные местами, видно, что не свежие. На фига мне, не понятно, они только мешают. Ни бант  у чепца не поправишь, ни юбки не поднимешь, когда там ступенька где.  Все путается,  мешается. Волос  копна. Часть под чепцом, а часть так, то ли выбилась, то ли … - она сглотнула, припоминая, -  ну, выбилась, наверное. 
 
...Представляешь, вот иду и иду, почти бесконечно,  по каким-то узким улицам, по которым  в одну повозку  только и можно проехать. Двум пешеходам  только и можно разминуться, трем — уже никак. 
- И как там? - не выдерживаю  я.
-Как-как.  Мутно  все.  Долго иду. Устала как собака,  внутри беспросветное болото,  уныло соображаю, что вроде все, что могла сделала — после работы, что ли? А долг  вперед тянет,  домой надо, ребенок там не кормлен. И  я почти вижу, сердцем прям чувствую, как орет этот ребенок голодный,  в  пустой комнате запертый. Привязанный  к кровати, чтобы никуда не выпал и не вылез. Весь день  один,  тощий, испуганный,   никому не нужный малыш в  обветшалой комнате. Крупными слезами орет от страха и от голода, меня ждет. Прикинь? Ребенок? У меня — и ребенок! И точно мой.

Я не нашелся, что ответить, покачал головой только сочувственно.
-Вот... и я тороплюсь к нему. А самой тоже, хоть ори — устала, как собака. Вот легла бы прям там, на мокрых камнях, и уснула. - она передернула плечами, -   и по боку на холод и сырость. И на голод. Но сердце  тянет домой. И... хрен знает, что еще тянет. Это вот сейчас легко все бросить и уйти. А там, во сне- не могу. Хоть убей — не вырваться. Утром- на работу, вечером — к этому орущему дитю,  и мы одни в целом мире, и весь мир — против нас... представляешь... Вот не думаю об этом, а чувствую. Все вот тут — она похлопала по грудной клетке  тонким кулачком, сжимая его так, что ногти впились в ладони и она ойкнула от неожиданной боли, разжала  пальцы, растерла полукруглые следы от ногтей оставшиеся на коже, вцепилась взглядом в меня, - ... и ничего  не изменить,  только следовать остается.

Она   пошевелила плечами,  словно глубже въезжая в тонкую полупрозрачную ткань пеньюара,  дымкой лежащей на хрупких ключицах.
-Ну вот и иду я такая домой,  иду... бесконечно, по этим  серо-синим улицам, с каждым шагом все тяжелее и тяжелее,  и ботинки, и юбки эти проклятые...  и  начинаю вдруг понимать: кто-то на меня смотрит.
- ?
-Ага.
Она кивнула, поджав губы, подтверждая:
- Прямо чувствую. .. Оглянулась. Один туман.   Холодный, тихий. Вокруг — стены, крупная кладка, камни, редкие ступени, закрытые на засовы двери. Ставни тоже закрыты — от греха подальше. Спать же пора, ночь вот-вот. Еще раз оглянулась — никого.  Прибавила шагу. Цоканье мое со страху — уже через минуту, кажется,  окружило меня со всех сторон. Вроде  и мои шаги, а  рассыпаются, глухо в этом чертовом тумане рассеиваются,   то ли кажутся  мне  чужие шаги, то ли... кажутся...
Я опять встала. Прислушалась.  Запахнула жакет, знобит аж от сырости,  прядь со лба смахнула — мешает. С первого раза даже не получилась. И манжеты эти  дурацкие мешают и прядь прилипла, на глаза падает. Да, точно слышу - вроде стучит где-то.  То ли от  подков, то ли от башмаков, то ли от повозок. Вдали. Вроде бы. А может эхо...
- Надо быстрей, думаю. Черти кто здесь ходить может. А мне домой бы... и поесть. И накормить бы птенчика моего. Оглянулась еще раз — там словно тень мелькнула, в этом тумане. Черт, думаю. Припустила еще. И вот, чем дальше иду, тем тяжелее сердце бьется. А на спине  взгляд чувствую. Тяжелый такой взгляд, словно пистолет тебе приставили там сзади между лопаток. Иду уже почти бегом, не оборачиваюсь. Сил нет, ноги спотыкаются,  ботинки, как испанский сапожок. Намокшие, тяжеленные,   один протекает,  сыро носку,   но до дома — только терпеть остается. Шнуровка  туго замотана, голени свинцом налились,  но, черт, перебираю ногами, как могу. Юбки подхватила уже  наверх,   не до манер.
Ночь все темнее, шаги все ближе.
Я — быстрее. И они — быстрее.
Я — цокаю. И они. Как издеваются. В одном ритме. И сердце, зараза, с ними заодно - барабанит.
Я еще быстрее.
Еще .
Не отстают.
Мало того. У меня ощущение, что я семеню уже изо всех сил, почти бегу,  а они — ощущение, что и не торопятся,  вальяжный такой шаг, длинный, но со мной в одном ритме. Как это так возможно?
И все ближе и ближе.
И вот, уже,  это серо-синее стало темнеть, густеть, и превратилось в серо-черное. Редкие только какие-то огоньки у некоторых окон, мутно желтые, блекло-рыжие, крошечные,  и те в тумане тают.
И тут, когда  я уже  носы ботинок своих с трудом различала,  до моей спины кто-то дотронулся. 
Я аж забыла, как выдохнуть. Сердце встало.  Швы треснули на  жакете, чувствую, под мышкой.  По затылку струйка пота  побежала. Или конденсат от тумана?
 
Я, надо сказать, тоже вздрогнул. Но уже  даже поддакивать не стал. Сбить боялся. Сон же.  Сейчас ее перебьешь, и прощай история. А она,  словно завороженная,  вспоминала слово за словом, эпизод за эпизодом, ощущение за ощущением.
- Оборачиваюсь медленно. Ме-е-едленно. И во мне такой  адреналин вдруг заиграл, не смотри, что душа в пятки,  я, думаю, сейчас повернусь, как огрею по  башке,   или ногой с размаху- тяжелым ботом-то  по чреслам мало не покажется. Будет знать, как  подкрадываться в темноте! И ей-богу, готова была,  размахнулась уже,   весь вот этот воздух, что не выдохнула вовремя -  приготовила для   удара. Оборачиваюсь — и опа…

Она быстренько   поднесла к губам сигарету, вдохнула и вместе с дымом выдохнула:
-...Джентльмен. Чистенький такой. Красивый,  сытый. В этом, как его...длинной шапке такой...
- Цилиндре.
- Ага... — она  удовлетворенно  махнула пальцем в мою сторону и продолжила, благодаря за подсказку. -Лощеный такой, светится лицо, аж сияет. Пальто, трость, перчатки. Нос длинный, глаза бесцветные.
-Как у покойника?
- Дурак, что ли? Просто светлые. Голубые. Светло-голубые, как вода Темзы. Такие светлые, что даже  мурашки. Выпялился на меня. Я на него, он на меня. Он — в лицо мое. А я —  в его эти  бесцветные  глаза. Я даже забыла, что ударить хотела.   Смотрим друг на друга,  он  молчит, я  зависла, в голове одна мысль только, ну, думаю,  джентльмен -  и хорошо. Не обидит исподтишка. А он, собака, смотрит, глаз не отводит.  Я присела быстро в книксене, обернулась и
иду  дальше.
- А он?
- Пока не знаю. Иду.- Она еще раз затянулась, еще раз выдохнула белую, почти мерцающую  струйку дыма.- Один поворот, второй. И вот чувствую, смотрит, подлец. Прямо там вот, шаг в шаг идет.  И смотрит мне в спину. И ниже.
- Как чувствуешь?
-Понятия не имею, знаешь, вот то ли  под ложечкой сосет, то ли  в груди щемит, то ли мозг  виснет. Все мысли сбились в клубочек,  в маячок — пиу-пиу! -   и в этом маячке    только одна мысль: уверенность в том, что он смотрит на тебя, глаз не отрывает. Словно охотник за бабочкой. И словно уже нашел и спицу приготовил, осталось только  сачок опустить и   на эту спицу наколоть.
 В общем, пара поворотов, и на одном из них он так близко оказывается, то ли я сбавила темп, то ли он,  огибаем мы угол дома, и я вдруг чувствую, он за мной —  свои блестящие пуговицы вдавил в мой жакет и  выдыхает мне прямо в ухо:
-Два пенса...
Я вопросительно взглянул на нее.
Она- недоуменно на меня:
-Что тебе не понятно?
-Что - «два пенса»?
-Дурак ты, что ли? Два пенса. Ясно ж за что. - Она закатила глаза, удивляясь моей недогадливости. — Я…  ну ты прав — кивнула она мне примирительно, знаешь, я потом думала, вот… откуда я там знала, что он имел в виду? Мало ли за что два пенса? Может, я молоко по утрам разношу? Может, фиалками торгую?   Или белье стираю… 
Она поводила сигаретой в воздухе, оставляя  тонкий витиеватый  след дыма в  полумраке:
-Но знаешь…. я же прекрасно знала,  о чем он. Вот прям  кишками  понимала…  абсолютно точно уверена была. Нисколько не удивилась и не смутилась. И не обиделась даже. Это  мое было. Ремесло мое и жизнь моя.  Любимое, между прочим, ремесло. Ни стыда, ни   укоризны не испытывала. Наоборот, такую звериную  задиристость — типа,   а почему бы и нет?  А что в этом такого? А чем это хуже, чем полы на четвереньках  мыть  всю жизнь? 

Она  задумалась. Видимо сверяя  ощущения во сне и ощущения наяву. Сопоставляя точки зрения и жизненные установки. 
  — …  Знаешь, сон же. А я там была  главная героиня и режиссер одновременно. Точно знала, что  столько и стОю. И в любое другое время меня это удовлетворило бы.  Но черт! Вот в тот конкретный момент  — уже  устала.  Уже домой,  ноги промокли, я голодная. И ни черта не хотела ничего, только  рухнуть в кровать и выспаться. Вот соображаю знаешь, словно бы отсюда, — она стукнула по грудине,-  и внутри у меня не то, чтобы размышления — знания.  Одновременно смотрю на него — и понимаю, что ему приспичило.  Такие как он не ходят по этим кварталам. Даже не ездят почти. У таких другие девушки, за другие цены. Им вообще-то за нас даже  держаться... как бы... не по статусу. И я вот это все понимаю,  и даже не осуждаю, представляешь, я словно живу там. - в этом  наглом разделенном надвое мире, вообще без всяких претензий, — она хохотнула, - с полным принятием реалий. Вот тебе и сон...
 
Она закашлялась,       голос ее вдруг залился хрипотой, глаза блеснули   хищно:
- И я так понимаю отчетливо, что дядю приперло, что он   вот так, на кураже, видимо. И что  можно воспользоваться этим куражом. Он же может дать и  больше, так почему не спросить? И, к тому же глядишь, вдруг понравится  простая  пылкая пища?  Вдруг вернется? Вдруг   изменит мою жизнь? И жизнь того, кто сейчас орет там в пустой комнате? От меня ж не убудет? И от него? Ко мне в общем-то и прибыть может....  Все это таким сумбуром проносится в голове... или в сердце?   Хоть я и устала, и мокрая, да и  надоело все.  Ладно, думаю, ему уже   не восемнадцать, долго ли там?    Потерплю. Глядишь еще и на повозке подвезет. И тут вспоминаю глаза его. Холодные,  ледяные, колкие глаза. Как шпилька,   на которую бабочку насаживают. Вспоминаю. Я  же не вижу, он мне на ухо говорит, сзади, едва дотрагиваясь, пока не прикасаясь! -  подняла она палец,  указывая на его  чрезвычайную учтивость. - Почти не прикасаясь! Я только и чувствую, что это дыхание его  на ухо —  едва  уловимый трепет,   чуть теплее, чем туман вокруг.
И я, такая, вот это все сразу, в один миг осознав, не поворачиваясь,   слегка дрожа от холода и от волнения: 
-Четыре, - говорю.
Он так — раз — руку в перчатке мне на плечо.  Сжал,  словно у него не рука там в перчатке, а железные пальцы,    того и гляди, плечо сквозь эти пальцы, как   перезрелый помидор выдавит.
-Два, детка, - снова долетает до меня его выдох, едва теплее, чем промозглый воздух вокруг, — два -  прекрасная цена.
- Мне пора домой,- дергаюсь я, стараясь выскользнуть из его клешни и сделать шаг вперед. Не тут-то было,  он держит крепко, плечо больно дергается, но я ж без плеча — куда могу уйти? А  с другой стороны прилетает его  трость   и преграждает мне дорогу, как шлагбаум,   прямо  поперек грудной клетки,  вроде бы шутя,  а... никуда не денешься.
-Два пенса, и я тебя надолго не задержу.-   и   прижал меня к себе, -  и я уже,  как книжка, которую нелепый студент прижимает к груди,  со всех ног торопясь на занятия поутру — прижата к нему всеми своими  поверхностями — не трепыхнешься.  Спереди он меня этой палкой своей прижимает, сзади сам прирос,  по всей длине,   и плечо мое не отпускает,  наверняка синяки окажутся,  если не раны. И  вырваться никак. 
Я еще дергаюсь, конечно, но так,  кокетничая,   и понимаю, представляешь, я  торгуюсь, уже понимая, что как-то не шибко это похоже на шутки.
И его лицо чувствую  у своего виска, и его губы  рядом  у щеки. И все, что от него — все какое-то... с жутким  пылом, но со страшным каким-то, зловещим,  мерзким  пылом…
 
А потом, все... сумбурно,  все  буквально в  пяти минутах уместилось. И его согласие на четыре этих несчастных пенса,   и  то, как рванул меня к себе,   и эти юбки,  которые   задирает одна за другой, и голые, мокрые камни, боже мой, какие твердые, шершавые камни,  и вроде бы и не удар, но   попытка вдавить тебя и не отпустить, и еще вдавить , и еще,  увлекаясь  ритмом,  и, повинуясь ему ,  размазывать  лицо, плечи   по этим камням, грубым, грязным,  твердым, шершавым камням, вдавливая тебя туда, в их бесконечную, беспросветную вечность…
 Что-то такое я  пыталась взвизгнуть,  но куда там… Вверх-вниз, вверх -вниз,   как наждачка, снимающая кожу, слой за слоем,  эта шляпка или чепец, или,  как она там называется,   съехавшая  набок,  закрывшая  пол лица,  и тоже  скребущая по этим камням — словно натертая на  терке,   со слоями  кожи, ушей, волос,  сбрызнутая красным.

Какой-то сдавленный крик, еще один,   и  его гневный рывок,  хруст проймы,   содранный рукав,   и эти манжеты вонючие,   которые  я  вдруг чувствую во рту. Эти грязные, рваные мокрые кружева, которые еще пять минут вечно мешали мне  челку со лба откинуть,  уже   во рту,  разрывая губы,  отдавливая язык, все глубже и глубже, и вот я уже кашляю,    задыхаясь, но еще крича,  и еще вырываюсь,   уже даже не чувствуя боли от  хрустнувшего   плеча.

И   то, что происходит там, внизу, уже даже не важно, хоть и боль, которая там,   не меньше боли на лице,   и эта боль разрастается, заполняет все тело, разливается,   и я, сначала надеясь на  помощь …  или нет, я сразу понимаю, что — не будет никакой помощи,  нутром, сердцем как-то понимаю, представляешь... 
И сквозь это все я  вдруг чувствую, как оркестр, заканчивающий симфонию, вспыхнувшее   огнем   правое  подреберье,   живот,   еще в области сердца... и много-много  вспышек еще,  и эти жгучие, яркие фейерверки,  все ярче, и ярче. Жарче и жарче.  Дальше и дальше. Мутнее и мутнее...
Постепенно затмевают все живое — и его тоже…

А он тоже все бледнее, и бледнее... и бледнее. И уже почти  где-то в тумане,   даже не из последних сил, а, видимо,   в  судорогах, я  сопротивляюсь. Он вскрикивает истерично, когда я,  случайно высвободив, вскинула  руку,  вслепую, там где-то сзади, ищу ладонью его лицо, наугад шлепая по всему, куда попала, потом  понимаю, что его лицо должно быть где-то вот тут, рядом, и  ногтями своими впиваюсь  ему куда-то туда, метясь   в глаз, в висок, вдавливаю сильно, прямо в мясо, прямо в кость, там что-то мягкое, теплое, сырое. Он орет,  а я   даже не рада мести. 

Меня  уносит, мне  почти все равно,  хорошо, что и его покоцала, так ему и надо, хоть, понятно, что  это уже ничего не изменит для меня. Но  я слышу его крик, я понимаю, что  своим сопротивлением только  утрою его гнев 
И я чувствую его  тело снова и снова, и запах железа, и запахи  крови, и вспоротого тела,   и плесени на  мокрых камнях и затхлости из    ближайшей подворотни. И его оголтелость,  и его ослепление своей  мощью и   величием, которому  в данную минуту никто не может помешать, упоением своей безнаказанностью, эйфорией, заполонившей  разум, расплескавшейся раздувшейся до размеров вселенной, оставшейся   одной,  могущественной силой в мироздании. Ему плевать на все остальное, ему  вообще на все плевать, он так же, как и я  -  затуманен,  он так же и я все дальше и дальше от жизни, мы просто на  противоположных концах шкалы.

А у меня уже какая-то такая апатия разливается,  словно  снаружи, сквозь все эти раны  она ворвалась и  расплескалась внутри, проникая в каждую клетку,  пропитывая каждую мышцу. Стало  мягко, вяло и расслабленно. И никаких уже сил сопротивляться. Ни желания, ни сил.
Одно огромное знание — что  все это мощнее меня. И никакая моя дерзость, наглость, никакая моя смешливость и нескончаемое упрямство не поможет мне уже. И никто не поможет.
И все становится дальше,  мутнее   и тише.
И его дыхание, и  мои хрипы,  и  шелест капли  воды,  стекающей   по  намокшим от тумана камням.
...и   эта черная улица гаснет для меня насовсем. Как черный экран в конце кино. Как театральный занавес.

Тонкая сигарета подрагивала в  тонких пальцах. Даже дым трепетал, не спеша рассеиваться. 
- Шлеп! - я аж вздрогнул на этом «шлеп», подскочив на месте, а она, как ни в чем ни бывало,   повторила:- Шлеп — и бархатная  черная пелена.  И только пыль столбом. … впрочем нет, даже без пыли.
 
Она замолчала.
Я тоже молчал.
Черт, я не знал, что сказать.
И какого черта я спросил?
Помню, читал у какого-то классика, штурмующего высшие аристократические слои темы для  нейтральных светских бесед. 
 Вот и спросил,  так случайно выбрав первое, что пришло в голову:  какие самые необычные сны ей снились.
Просто пошутить же хотел,  отвлечь немного. Сам потому что слегка растерян был. Первая ночь,    все так романтично,  и девушка милая, ничего не скажешь. А тут так,  когда бокалами тянулись друг к другу,  сквозь прозрачную вуаль пеньюара увидел  витилиго. Прям много. Белые, полосы, длинные и короткие, рваные, закругленные,  жирные, тонкие,   по всему животу, по всей груди, на руках немного. Понятно, что мне все равно, но … она наверняка стесняется.  Наверняка.

Она заметила мой взгляд на свой живот. Покраснела. 
- Врожденное.  —  опередила вопросы, явно смущаясь. Впилилась в меня глазами,  пытаясь понять, как я отреагирую. Не, не убегу, фиг.   На витилиго мне пофиг,  мне она нравится как артобъект, вся целиком.
 
 — Ну ладно,-  не дожидаясь моей реакции,   прервала она затянувшуюся паузу. -    подтянулась ко мне поближе, села на колени,  поднесла лицо  близко-близко,    ладонью провела по щеке, по  виску,  по   опущенному веку.
- Это  ты … драчун? - ласково провела пальчиком по   лицу.  Верхнее веко у меня справа  опущено ниже, и функционирует не очень. Почти не заметно, но когда волнуюсь...
-Врожденное...-  улыбнулся я, стаскивая наконец  с ее плеч этот чертов прозрачный пеньюар.