Записки дамы драпового пальто

(На сцену монументальной походкой тяжелогружёного ледокола выходит дама библейских масштабов. На ней — глухое глубинное драповое пальто, на плечах уныло висит дохлая лиса, у которой от уличного ужаса усы встали дыбом. В руках дама железной хваткой держит авоську, где зловеще перекатываются три банки майонеза «Провансаль» и замороженная до состояния рельса тушка хека. На лице выражение вековой скорби, смешанной с готовностью к немедленному штурму Берлина. Говорит низким, громоподобным контральто, делая паузы, в которые можно засунуть два гружёных трамвая).
Здравствуйте, товарищи.
Я к вам еле догребла. Нет, вы посмотрите, что делается за окном! У нас в стране вообще две национальные забавы — ЖКХ и зима. Причём обе наступают одновременно и всегда неожиданно для третьей стороны — для нашего разума. Только наш человек, выходя в декабре на улицу и получая сугробом по лицу, искренне удивляется: «Надо же, снег! Какая неожиданность, никогда такого не было, и вот опять!»
Наши коммунальщики в октябре ещё глубоко в душе надеются, что пронесёт и наступит лето. В ноябре они увлечённо изучают прогноз погоды для Зимбабве. А в декабре, когда бабахнет минус двадцать, у них наступает полный паралич воли и фатальный дефицит песка. Они, видите ли, песок ещё в августе весь продали на строительство дач, а новый завезти забыли!
В общем, выхожу я вчера из гастронома. Настроение элегическое, как у Анны Ахматовой перед обыском. Несу майонез — три баночки, матушка моя за ними в очереди четыре часа стояла, чуть инвалидность прямо у прилавка не оформила. И хек. Замороженный насмерть, как сибирский партизан. Иду аккуратно, шагом испуганного пингвина, боты «Скороход» на каучуковом ходу, протектор на которых стёрт ещё при раннем Хрущёве. Под ногами — не тротуар, товарищи. Под ногами каток «Медео» после чемпионата мира. Абсолютное, зеркальное, бескомпромиссное стекло, покрытое тонким слоем цинизма.
Только у нас в стране, падая навзничь, можно одновременно увидеть свои пятки, Большую Медведицу, детские обиды и свет в конце тоннеля!
И вот чувствую я, правая нога моя совершает плавное скольжение в сторону Финского залива, левая устремляется по пушкинским местам в Псковскую губернию, а центр тяжести, который у меня, слава богу, такой, что им можно без оборудования забивать сваи, принимает волевое решение экстренно вернуться в лоно родной земли. Скорость падения была такой, что если бы мимо пролетал воробей, его бы воздушной волной засосало в моё драповое пальто, и никакой орнитолог его потом там не нашёл бы!
Грохот стоял библейский! Лиса на воротнике в последний раз пискнула и, кажется, испустила дух вторично. Майонез, как советская баллистическая ракета, ушёл в стратосферу.
Лежу. На спине. Форменная монументальная скульптура «Жертва урбанизации». Нога в сугробе, голова на трамвайных рельсах, хек в зубах. Вокруг тишина. И, главное, наш народ! Это же песня, а не народ! Только наш человек, видя, как на льду замертво падает женщина весом под центнер, не бежит её спасать, а останавливается, ковыряет в носу и начинает заниматься аналитикой!
Рядом замирает сопливый прыщ. Интеллигент в третьем поколении, судя по очкам и полному отсутствию совести. Физик, чтоб его мама так физике учила! Поправляет окуляры и говорит:
— Гражданочка, у вас траектория падения была абсолютно не по фэншую. Вы нарушили закон всемирного тяготения и трения каучука о влажную поверхность. Обратите внимание, кинетическая энергия вашего таза полностью перешла в звуковую волну и разрушила наст! Мои поздравления, чистый сопромат!
Я лежу в сугробе, сдуваю с носа каракулевый пух и отвечаю ему своим фирменным басом, от которого в порту крейсера вздрагивают:
— Молодой человек! Если вы сейчас же не прекратите свою научно-популярную лекцию, не возьмёте меня за загривок и не вернёте в вертикальное положение, я лично устрою вам черную дыру в районе вашего интерфейса! И никакой Кант со своими законами вас из неё не вытащит!
Тут, слава богу, подошла строительная бригада из ближнего зарубежья. С помощью лома, лопаты, матерного слова и такой-то матери меня кое-как отодрали от асфальта. Сказали «Упс!» и пошли дальше.
Прихожу домой. Синяк на бедре,величиной с карту Ленинградской области, включая Выборг и прилегающие водоёмы. Но вы думаете, меня подкосила эта физическая травма? Меня подкосил наш менталитет!
Вечером выхожу на балкон, а на лавочке уже сидит Сидоркина из тридцать второй квартиры — баба с лицом прокурора и умишком инфузории-туфельки. И на весь двор, с невероятным упоением, разносит:
— Слыхали, девки? Марья-то Ивановна вчера у магазина ка-а-ак дала брейк-данс! Так ногами сучила, так сучила — прохожие аж крестились! Точно, говорят, пьяная шла, не иначе денатурат из горла глушила! А ещё строит из себя интеллигенцию, в театр по четвергам ходит, а сама глянь, как на бровях из гастронома выползает!
Я открываю окно и кричу ей на весь квартал:
— Сидоркина! У тебя в голове вместо мозга — каша с серой! Я, между прочим, несла дефицитный продукт питания! Это был естественный природный катаклизм и халатность дорожных служб!
А она мне, стерва, ухмыляется:
— Знаем мы ваши катаклизмы! У меня кузен в Ростове тоже так падал, пока его под конвой не взяли и в психушку не сослали щебнем торговать! Вы вся семья такая — чуть что, сразу в крик и в драку!
(Тяжело, трагически вздыхает, поправляет дохлую лису на шее)
Вот так и живем, товарищи. Упадёшь на улице, расшибёшь себе всё здоровье, майонез превратится в кашу, хек улетит в неизвестном направлении... А общественность тебя уже в куплетах отпела, алкоголичкой объявила и на металлолом мысленно сдала.
Только у нас в России можно сломать две ноги, потерять зубы, но подняться, отряхнуться, посмотреть на этот чёртов лёд и сказать: «Ну, хорошо, что пальто не порвала, надо бы ещё за хлебушком в палатку зайти...»
В общем, вывод один, граждане. Если на улице гололедица — сидите дома на печке. Кормите домашних тараканов, пейте чай и шлите этим Сидоркиным и коммунальным службам лаконичный привет с самой высокой колокольни. По крайней мере, целее будете. И вы, и ваш майонез.