Унтер-офицер Блюмшток. Тебя сюда никто не звал

УНТЕР-ОФИЦЕР БЛЮМШТОК. "ТЕБЯ СЮДА НИКТО НЕ ЗВАЛ"

Степь под Сталинградом близ лагеря военнопленных Дулаг 205 в ту жёсткую зиму 42 го года не просто стыла — она кричала. Кричала скрипом мёрзлой колючей проволоки по нескончаемому периметру ограждения, хрипом десятков людей, умирающих в морозных землянках, лязгом немецких подкованных сапог по промёрзшей земле.

И вот теперь, спустя восемьдесят с лишним лет, эта степь отдаёт свои страшные тайны — не криком, а тихим звоном лопат поисковиков прокуратуры Волгоградской области.

Весна 2026 года. Земля наконец разжимает кулаки и выпускает из себя то, что прятала так долго.
Отряд поисковиков шёл по периметру Дулага 205 — лагеря, который немцы цинично называли «пересыльным», а выжившие узники — адом на земле.

Здесь в конце 1942 года кольцо окружения советских войск вокруг «непобедимой» армии Ф. Паулюса сжималось, как стальная петля. Командование лагеря возле села Алексеевка, почуяв неминуемый конец, бежало, забрав последние остатки провизии, — прямиком в развалины обугленного Сталинграда, поближе к штабу и пайкам Паулюса. Бросив документы, оружие, охрану, полицаев и самое страшное — сотни полуживых военнопленных в длинных землянках. Оставив после себя тысячи мёртвых красноармейцев, сброшенных в рвы и ямы, словно ненужный хлам.

Мне удалось разыскать редкие воспоминания об освобождении лагеря.
" В ту пору зима то извергала снег огромными хлопьями, то выла, как загнанный в берлогу зверь, несла позёмку в глаза нашим солдатам, задерживая их продвижение.

Именно в такую погоду лейтенант Герцев получил приказ освободить офицеров, сержантов, лётчиков и танкистов, томившихся в лагере смерти в районе Алексеевки и Питомника.


Через плотную оборону врага, казалось, непреодолимую, Герцев ночью провел свою роту и овладел этим страшным лагерем, находящимся в тылу врага. И тут бесстрашный ротный командир принимает быстрое решение. Уничтожив гитлеровскую охрану, он поспешил вынести полумертвых товарищей из лагеря, обнесенного трехрядной колючей проволокой, оборудованного колодцеподобными погребами, доверху набитыми трупами и полуживыми людьми".


А нынче поисковики в раскопе извлекают немецкие поржавевшие пряжки с надписью «С нами Бог», гильзы, фляжки, бритвенные станки — они лежали в земле рядом с останками тех, кого стерегли их владельцы.

В слое глины, смешанной с чёрным древесным пеплом и человеческой бедой, лопата глухо звякнула — не о кость, не о каску и не о котелок, а о что-то маленькое, прямоугольное, упрятанное в землю так плотно, будто само время хотело его скрыть.

Жестяная коробочка была покрыта намертво прилипшей глиной — след двухметрового слоя огромной тяжести. Когда отделилась крышечка, покрытая толстым слоем ржавчины, все в недоумении покачали головами.

Дома я очищал находку по миллиметру. На жёлтой крышке проступали отдельные буквы, символы полумесяца, клейма. Во мне вспыхнул азарт исследователя — смесь любопытства криминалиста и нетерпения журналиста.
Сначала цифровые помощники Искуственного Интелекта - Алиса, ГУГЛ и китайский Дипсик-, уверенно твердили, что это коробочка от эрзац- чая или иного продукта из военного снабжения немецкого солдата. Но логика не сходилась, их ответы казались уклончивыми. Дополнительные мои, почти допросные вопросы постепенно прояснили картину.

Оказалось, коробочка не предназначалась для продуктов. Её металл был плотным, толщиной почти в полмиллиметра — не тонким и одноразовым, а добротным, рассчитанным на удары, тряску и падения. Дно с закруглённой выпуклостью по периметру не должно было прогибаться, мягко закруглённые углы — не рваться на стыках. Сквозные отверстия на крышке служили для вентиляции: чтобы таблетки внутри не отсырели в сыром окопе. Жёлтоватый оттенок под ржавчиной был маскировочным — чтобы сливаться с осенней степью, а теперь сливался лишь с землёй над могилами.

— Хлорница! — воскликнул я, узнав её по старым фото и описаниям. Внутри должны были быть таблетки лозантина — чтобы очищать кожу, если на неё попадёт иприт или люизит. Это был шанс гитлеровца выжить после газовой атаки. А здесь, в Дулаге 205, такие коробки, скорее всего, валялись в каптерке охраны или в санитарном месте, пока лагерь не начал рушиться под нашими ударами.

Продуманная до миллиметра коробка стала символом немецкой педантичности — холодной и равнодушной к чужой боли. Они знали, как защитить свою кожу от газа. Но никак не хотели знать, как сохранить человеческую жизнь миллионов загубленных военнопленных.

Однажды вечером меня потянуло на место раскопок. С собой в поездку взял эту жестяную коробку — свидетеля тех ужасов. Солнце садилось, окрашивая степь в багровые тона. Заходящие лучи бросали кровавый отсвет на бугры засыпанных землянок и могилы ямы с останками.
В молчаливом сумраке деревьев мне виделись тени шатающихся полумёртвых узников, а среди них высилась крепкая фигура унтер офицера Блюмштока.

Он выделялся в роте охраны крупным телом — кости да мышцы и совсем немного жира. Тяжёлый подбородок, отвисшие щёки, острые водянистые глаза под веками без ресниц, мощные руки, поросшие рыжеватыми волосами. «Для него убить человека — что муху прихлопнуть», — усмехались охранники. Блюмшток открыто глумился над пленными ради забавы.

В тот хмурый декабрьский день, когда сталинградский ветер резал лицо, он стоял у колючей проволоки. На его глазах конвой выталкивал из кузова грузовика новую партию женщин, подростков и детей, угнанных из разрушенного города - в Германию. Из рук молодой матери, прижимавшей к себе ребёнка, выпала зелёная кружка — на её донце проступило голубое клеймо.

Блюмшток сапогом с силой раздавил её, поднял «Вальтер», глазами выискивая очередную жертву. Улыбнулся, остановив взгляд на худющем оборванце в изорванной шинели. Пуля со стуком ушла человеку в живот.

Изверг убрал оружие в кобуру и с ухмылкой стал смотреть на его корчи и судороги. Сдерживая рвавшуюся на поводке черно-рыжую овчарку, он приласкал её и, повернувшись к испуганным женщинам, рявкнул:
— Если русские захватят лагерь, они не найдут здесь ни одного живого пленного.

Но стальная петля советского окружения затягивалась вокруг Алексеевки узлом. Капкан захлопнулся.
Январь 43- го превратил Блюмштока в затравленного зверя. Снабжение прекратилось полностью. В «Сталинградском котле» немцы бросили подыхать не только пленных, но и собственную охрану.

Лагерь превратился в филиал преисподней. Ночами Блюмшток, забаррикадировавшись в промёрзшем блиндаже, слышал нечеловеческие крики и стоны из землянок. Умиравшие от голода узники, теряя рассудок, раздирали трупы товарищей, чтобы продлить свои мучения.

Нацистский палач медленно сходил с ума. Обмороженные ноги чернели от гангрены, а перед глазами стояли лица тех, кому он стрелял в живот ради забавы. Дрожащей рукой он нацарапал карандашом на обрывке листа:

«Овчарка моя сдохла. Мы сожрали её в блиндаже. Пайка нет. Ночью из землянок доносится такой вой, от которого кровь стынет в жилах. Русские дистрофики сошли с ума от голода. Они раздирают трупы своих же, вырывают печень, лёгкие… едят это. Мне кажется, этот вой звучит у меня в голове.
Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу парня, которому выстрелил в живот. Он ползёт по снегу, чтобы убить. У меня на ногах чернеет кожа — обморожение. На мундире кипит вошь. Комендант Рудольф Керперт и штаб сбежали ночью, бросили нас русским. Я прячу записку в хлорницу. Если её найдут…»

Он вложил обрывок листа в коробку, закрыл её и закопал в углу.
Когда наши штурмовики пробились к землянкам и блиндажам лагеря, вонь тифа и разложения сбивала с ног. Лейтенант посветил фонариком в лицо какому-то раскачивающемуся существу.

В углу, на куче гнилой соломы, сидел штаб-ротмистр Блюмшток. От человека в нём не осталось ничего — лишь обтянутый грязной кожей скелет в изорванном мундире вермахта.
Он слабо качался из стороны в сторону, грыз зубами кусок грязного лагерного льда и шептал на ломаном русском:
— Воды… Дайте воды… Печень… Дайте печени…

Его трагический финал был предрешён. Унтер офицер Блюмшток полностью растерял человеческий облик и сошёл с ума от содеянных злодеяний.
Треск выстрела поставил последнюю точку. «Тебя сюда никто не звал».

Мы сейчас уезжаем с территории раскопочных работ Дулага 205. Нас провожал багровый закат, словно напоминал о пылающем в боях близком и родном Сталинграде.

А в коробочке, извлечённой из забвения времени, таился контраст. С одной стороны — немецкая педантичность, забота о своём солдате, а с другой — рвы с телами, ямы, забитые мертвецами. И  миг тишины над лагерем, когда последние охранники бежали, бросив всё, даже свои противохимические комплекты.

Эта коробка из запасов вермахта — не просто артефакт. Это обвинительный документ без слов, подписей и печатей.
Только металл, коррозия и два сквозных отверстия, сквозь которые сталинградский степной ветер до сих пор приносит эхо тех страшных дней.

На фото. Отряд поисковиков прокуратуры области на месте раскопочных работ лагеря Дулаг 205.
В центре прокурор области Д.А. Костенко, справа (седой) автор Н.Бичехвост.